Blind Eyes Red

      12 октября       «Дорогой Том,       Со мной что-то не так. Я не могу объяснить, но я чувствую это. Меня это так сильно пугает.»       «Милая, что случилось?»       «Фред и Джордж снова дразнили меня. В один момент мне стало так… жарко? Так… горячо. Палочка словно звала меня, я чувствовала эту мощь, воздух в этот будто вибрировал вокруг. Я пыталась успокоиться, но это… словно это сильнее, чем я.»              «Джинни, в этом нет ничего плохого, слышишь? Ты росла среди семьи, в которой твой голос не был слышен, донашиваешь одежду за другими, твоё детство желает лучшего, и, конечно, сознание подвержено проблемам, которые отсутствуют у других.»              «Я понимаю это, Том. Понимаю. Просто это…»              «Что?       Джинни?»       «Мерлин, Том, это не одно и то же. Я словно… хотела, чтобы когда я плакала, их глаза кровоточили, чтобы они чувствовали ту боль, какую чувствую я, я хотела, чтобы им было так больно, так больно… я… я хотела причинить им боль.»              «Джинни, выслушай меня.»       «Это так сильно плохо, да? Я испорчена? Со мной правда что-то не так?»       «С тобой всё в порядке. Это нормально. Ты ребёнок, Джин-Джин, растущий ребёнок, для твоего возраста абсолютно нормально реагировать на подлые выходки людей настолько остро. Главное, что нужно: научиться отвечать. Помнишь?»       «Помню.»       «Что ты сделаешь в следующий раз, когда это повторится?»       «Нужно обозначить рамки, сказать словами, что мне не нравится такое обращение к себе.»       «Умница. Видишь, какая ты молодец, Джинни.»              «Спасибо тебе, Том. Только ты меня понимаешь. Ты лучший человек, которого я встретила за свою жизнь.»       «Конечно, Джи. Я вижу тебя, как никто. Я знаю тебя. Они не достойны твоего общества.»       21 апреля       «Я ненавижу тебя.»              «Туше, Джинни.»              «Я ненавижу тебя. Что ты сказал Гарри?»       «Гарри, Гарри, Гарри. Ты постоянно возвращаешься к нему, правда? Почему же, скажи, я должен был что-то ему рассказывать? Это наши с тобой секреты, дорогая.»       «ХВАТИТ ТАК ГОВОРИТЬ!»       «Ты сейчас порвёшь страницу, Джинни. Возьми себя в руки.»       «Мне всё равно, Том. Для тебя всё будет кончено. Уже кончено.»       «Что?       О чём ты?       Джинни. Отвечай мне!       Что ещё ты натворила, глупая девчонка?»       «Ты плохой человек, Том. Я рассказала о тебе. Я всё рассказала. Это всё прекратится.»              «Ты называешь меня плохим человеком, Джинни. Но что тогда можно сказать о тебе?»              «Со мной всё было хорошо, пока не появился ты. Ты испортил меня. Это был ты, всегда ты!»       «Я мог заставить тебя подчиняться мне, малышка, но не мог заставить хотеть. Это так не работает. Невинность нельзя испортить. Ты хотела причинять им боль, ты натравляла Василиска, всё это было твоим желанием, ничьим больше. Ты расправлялась с грязнокровками, ты была счастлива, причиняя им боль, Джинни, я просто дал этому выход. Ты такая же, как и я».              «Это не правда. Я не ты. Я такой как ты не стану.»       «На самом деле важно то, что человек может, и что он не может. Ты можешь признать, что пытки других приносят тебе наслаждение, или не можешь. Но тяга к тьме у тебя в крови, и это факт. Ты почувствовала монстра во мне, Джинни, и полюбила его.»       «Полюбила? Да я ненавижу тебя!»       «Нет, милая. Ты ненавидишь только себя.»

***

      Урок номер один: успокойся. Перестань трястись и нервничать. Всё, что с нами происходит, случается именно тогда, когда нужно.

      Раньше я думал, что суть нашего существования, когда мы мечемся туда сюда в попытках прокормить себя, найти дом, семью, в поисках энного комфорта и тепла есть катастрофа. Мне была чужда вся дурость вокруг. Про то, какое же чудо — ребёнок, или цитаты про то, как обоготворяет одно касание губ, и так далее. Я буквально ел для того, чтобы не сдохнуть. Упорно говорил всем: уж лучше не рождаться совсем, чем появиться на свете в подобной канаве. В погребной яме артиллерийских снарядов и больничных коек. Путь вперёд — старость и утрата. Из жизни один выход — смерть.

      «Ведёте ли вы целеустремлённый образ жизни?»

      Держу каталог в руках. Вот это вопрос. Смотрю на обложку так, будто смогу найти ответы меж букв.

      Всё было так до момента встречи с ней. Я не знаю любви, я не знаю привязанностей, у меня нет сердца под рёбрами, но в тот момент, с какого то чёрта, я что-то почувствовал.

      12 сентября, 1943, ТМР

      Она приходила, когда все остальные замолкали. Она — значит молчание после тяжёлого дня.       Она пахнет дождём и чем-то тёплым, почти летним. Она пахнет ветром — он всё не мог понять, в чём тут дело, но потом видит её, налегающей на метлу в пике — всё обретает смысл. Она летает так, словно пытается найти покой, мечется, как все маски прилипшие к коже — срываются. Сама с собой, один на один, визави. Её рука касается его, словно знает дорогу, словно это привычка, будто… будто она всегда была здесь.       Его так и тянет назвать её «роза» — не из-за красного перелива волос, клише-любви, потому что больно ждать, касаться — сладко.       Слов не было. Не было любви. Всё это — шум. У них — тишина.       И одно сплошное дыхание.       И огонь, который не видно снаружи.       Том однозначно 10/10. Просто исчезает, когда ему больно. Он разговаривает с самим собой и знает, что он больше, чем Бог.       Смерть — чернота, а он уже наполовину там. Там, где больше не больно.       Жеманные дуры, которые морщатся от запаха сигарет, не держащие в руках ничего тяжелее волшебной палочки, зато блестящие от обилия бриллиантов на руках наскучили ему уже очень давно. Ему хочется, чтобы до безумия, но зато честно — хочется отваги и беспощадной надменности. Сплошного безразличия к себе и порочности.       Чрезмерность — Джиннина пропитка. Две величайшие загадки мира — разум и Вселенная. Третья — Джинни. Чтобы её понять, требуется вся жизнь: её цвет и вкус, её звук и тишина. От неё исходит почти что столб белого света. Она настолько стойкая, что может поглотить собой его силу.       Что, что ещё нужно, лишь бы она была с ним? Сердце? Да пожалуйста, он сам разрежет себе диафрагму и сунет ей в ладонь кровоточащий орган, пусть ест и подавится, лишь бы подчинилась, лишь бы дала изрезать руки о пламя.       Ещё чуть-чуть, и Том подхватит Синдром Адели.       Он ненормальный. «Не» должно значиться в рамочке.       У Джинни поцелованные солнцем щечки — у него желание пересчитать веснушки на каждой и забрать всё себе в качестве трофея. У неё по лицу зелёный, зелёный, зелёный. Волосы, губы — красный. Размазанный акрил. Шлюший. Но мозолистые пальцы так и кричат, чтоб их прочитали иначе. Духовный быстрый углевод.       Хочется языком облизать жилистую поверхность живота, чтобы почувствовать всю теплоту кожи.       Для других Джинни — шлюха, для Тома — герой.       Быть сукой — стиль жизни. Грустная, невыносимая, отвратительная, мерзкая сука. Она не нравится девочкам, читающим романтику, искренне верящим в любовь.       Быть уродливой и прямой. Быть стервой. Стерва — женщина с железобетонной волей. Такими рождаются. Джинни — стерва. Гадкая и упрямая, ищущая то, чего нет, спрашивающая то, на что ответы не получит. Быть бесчеловечной — честно.       Откровенность и безразличие.       Убегай тихо, чтоб не заметили. Тебя обязательно осудят и назовут безнравственной. Нравственность никогда не была на её стороне. Правильность — абсурд. Абсурд — она.       Раствор, пропорциональность нарушена.       Джинни — гедонист.       Ей по душе макать пальцами ног чужие лица в грязь. Джинни — шлюха по складу темперамента. Джинни — сердцеедка, сердце которой больше, чем у лицемеров, плачущих по любви.       Таких как она не любят, потому что они честны. Джинни — акт временного обладания, не играет в заинтересованность.       Желание до горечи, но справедливости мира — сплошной трюизм.       У Джинни тошнота по жизни расцветает помутневшими красками. Под скрежет секундной стрелки настенных часов она чутко ощущает время. Оно здесь, сквозь неё, оно ранит. Время всё тянется, тянет её за собой. Невыносимо.       Отрицание — сплошной парадокс мироздания.       Руки дрожат до невозможности — агрессия теперь выглядит так.       Тогда, в той комнате всё началось. Был выпущен зверь, поглощающий всё на своём пути. Бубонная Чума менее смертельна.       Джинни понятие не имеет, как это могло произойти. Ей бесконечно больно. Гадкое, осевшее пеплом на её лёгких уничтожение. Её уничтожает всё. Джинни думает, что жизнь станет приятнее только после того, как она станет обречённой, но ведь она уже это проходила.       Это не так.       Всё не так.       Теперь она обречена дважды.       И всё продолжает болеть.       Если умереть — то не обременять других собственной смертью. Она, блять, устала. Мерлин, как же она устала. Всё будет хорошо? Возможно. Но как раньше — ни-ко-гда.       Джинни знает: спокойствие души, это её отсутствие.       Сердце изношено. Ему тяжело биться.       — Трудоголизм это зависимость. Надеюсь, ты в курсе?       Кипяток карих глаз ошпаривает, но теперь Джинни не больно. Когда она отрывается от книги, качнувшись, почти неловко рассматривая прямые черты лица, на секунду всё, о чем она думала, расплывается.       На секунду.       — Да уж догадываюсь.       Сквозь мокрую вязь Реддл подходит ближе. Сумка на стол рядом. Их связь блаженнее смерти. Стан черноволосого вскормлен амбициями.       Взрывами с примесью лимона и липкостью волнение мчится по спине.       Такое с её телом, пожалуй, впервые. Совесть — исповедь перед человеком, та правда, которая сгорбленная и не громче шёпота. Перед Томом она будет молиться на коленях.       «Похоть порождает желание обладать, а желание обладать порождает желание убивать».       Это продолжается месяцами. Том извечно ждёт её в библиотеке, временами засыпая от усталости, и тогда она осторожно будит его, аккуратно скользя ладонями по плечу, не зная, когда её погладят по голове в благодарности, а когда прилетит в спину. За это время Джинни почти… топится в нём. Узнаёт его. Изучает. В детстве он прикармливал змею, жившую у приюта, он любит чёрный цвет, рано вставать и умных людей.       Джинни видит его по-другому. Том трёт пальцами глаза, когда устаёт, короткие фразы и браные слова с близкими людьми, после душа прибирает встрёпанные волосы. За завтраками читает: всегда разное, и что-то максимально объёмное и устрашающее. А ещё тактичен. Он может говорить о себе, но при этом совершенно не лезть в душу: хотя удушливое ощущение, будто он знает всё то, что ему надо давит на виски.       Том красивый. Красота — социальный конструктор, удобное подёргивание за верёвочки. Но Том про другое. Он намного… сложнее, чем пустая оболочка. Том знает, что Джинни не готова ничего ему сказать — может, никогда не будет готова. Что она скорее умрёт, чем скажет что-то твёрдо правдивое, поэтому он готов об этом замолчать. У Тома любви нет — выработана в отрицательном количестве, и только Джинни угощает ненавязчивым присутствием.       — Так и будешь продолжать меня отвлекать?       Джинни — жесточайшая революция. Её губы невинны и распущены, как чудовищный цветок. Заговорщицкий взгляд черноволосого — гул голосов в ушах и закат.       — Так ты и не занималась толком.       Уизли впивается взглядом в его челюсть, на часы косится. Ей нужно бежать, но ноги не слушаются: полая сталь.       Том по её лёгким распространяется хлороводородом.       Джинни чёрной полночью клянётся, что этого позора больше терпеть не станет. Но установки все крошатся к чертям.       Его имя как аромат цветов. Его взгляд, как пляшущее пламя. Его полные губы с влажными углами. Он пахнет смертью.       — Пойдём.       Голос Тома режущий. Его голос — зубной скрежет, плачь падшего ангела. В его чертах вся красота русской классики.       Это помещение пустует уже который день. Угол полок дубовых шкафов напоминание о власти, за которую с ним бороться уже невозможно.       Тонкие пальцы растягивают на рубашке галстук, припечатывая к полкам спину Уизли окончательно, одним уколом глаз.       — Мы в библиотеке, — интонация подводит, всё вверх срывается.       — Да. И мы абсолютно одни, Джинни.       Мурашки район поясницы оккупирывают. В отблеске карих лужиц борьба сгорает нещадно.       — Это безумие.       — Не тебе мне это говорить.       Джинни фыркает, глаза не отводит. Как в параличе немеют конечности. Вечность момента скрытыми шрамами на телах обоих отпечатывается.       Реддл пуговицы на рубашке своей расстёгивает, изнутри всё засыхает. В мочках шумит сплошной огонь.       Лишаясь собственной воли, Джинни смотрит. Просто смотрит. Терпеливо, долго. Его рёбра под кожей чётко выделяются, пересчитывать глазами — искать скрытый смысл.       Её мужество как кости проседает внутрь. Вещи — прах, вещи — иллюзия, реальность — иллюзия, есть только ты, но есть ли на самом деле?       Том сквозной. Как рыболовная сеть.       Том — значит ловушка.       Его покров — стекло. Джинни тихонько пальцем по нему барабанит, отчётливо слыша звенящий звук. В её жестах — трагедия.       Том резко тянет её на себе, Уизли к себе прижимая, с удовлетворением услышав удивлённый вскрик.       Его лицо с плутовским обличием. Зрачки — кровавые, такое на окнах не растет. Он зону шеи оглаживает, словно по бисеру водит.       Черноволосый всё дразнит, за нижнюю губы тянет, оттягивает. Дьявольская усмешка порочит будущее.       — На колени, — мужской баритон слышится неустойчиво.       Уизли дёргается, в лёгких скопище воздуха лопается, отдаваясь болью. В глазах красное бельмо — она их прикрывает. Завеса.       В ней бьётся мольба. Нервные окончания вибрируют.       У Персефоны ведь, возможно, тоже были рыжие волосы…       Джинни опадает медленно, коленями об пол ударяясь. Том её голову сжимает, лаская каждый локон.       Момент — специи, остро, stop it. Горчица в глаза, уксус на открытые раны.       Джинни рябит неустойчивыми веточками. Яркие перевалы во внутренностях. Рыжая испаряется волной, пущенной на обрыв скалы.       Том её лицо обвивает лозой, гладит, почти боготворит. Одного безумия достаточно, чтобы лава ненависти струилась.       Пелена на глазах расстилается угольно-чёрным. Джинни упрямо глядит в зону томиных бёдер. Вместо фонового существа — одна сплошная чернь. Дыхание всё рвётся, влажными каплями опадая вниз.       Реддл волосы поглаживает, до отказа, до остановки, до обвала. Каждый жест преувеличенно плавный, почти жеманный. В его ресницах — вызов.       Дурное предчувствие бьёт коленки. Том — это жажда. Ненасытность. Он — утоление. В каждой ресничке зуд, заставляющий скручиваться в конвульсиях.       Мышцы прыгают, рвутся. Том по ним языком проводит. Жжёт.       Свинец грудь обвивает.       Джинни втискивает губу меж зубов. Низ живота покалывает. Вид черноволосого, медленно опускающегося у её ног кажется самым желанным бредом.       Ток бьёт лихорадкой.       Джинни за плечи на себя тянет, к себе придвигая, но властвует он. Он властвует и расщепляет. Реддл врос плющом, его вырывать можно лишь с корнем.       Том целует её естество прямо поверх белья, под подол юбки почти залезая. Солёную ртуть слизывает сквозь скользкую ткань.       Хлынувшая дрожь молочную кожу кроет. Звук, от которого всё внутри рвётся, тянется за пределы реальности — его довольные вздохи.       — Да ты вся дрожишь, — хриплый смех режет до бредового беспамятства.       Размах их приговора поистине колоссален. Его мычание вибрациями волны пускает по промежности.       У него шёлковая макушка, Джинни ладонь тянет, её обвивает, толкая к себе ближе. Под руками всё мокрое.       Черноволосый питается всем истощённым запасом недр. Языком ведёт развязно. Джинни пропадает — Джинни больше нет, вот вот вспыхнет, пеплом осыпаясь к ногам, после — возрождаясь. Не зря же её звали Фениксом.       Вязкая жидкость разит кричащим расслаблением. Том ногтями бёдра царапает, поддевая нижнее белье.       Её клитор изнывает, набухает, вопит. Липкие ткани его гладят, раздразнивая. Она воскрешает огнём. Даже Адское пламя ей подвластно.       Томина ласка слишком своенравна и тонка. Он её последние виденье, последний шанс и погибель. Усталость крови торжествует каждым венозным запястьем.       Перед глазами аквамарин. Один взгляд и вспыхнут войны, зажжётся новая Луна. Но Джинни до сих пор не смотрит.       Его стон протяжен. Раскалённый слюной рот смачивает, щекочет. Неспешно тянет хлопок, оголяя половые губы, целует мягко и натужно, до фейерверков, до багрового безумия доводит.       — Сними… сними их, — молит, врастая в собственной удовольствие.       От жара или от него весь мир Джинни кажется янтарным.       Рот Тома надменный и влекущий. Джинни — тень от его тени. Её венки из роз так и не найдут дороги в течении.       Она кричит совершенно несдержанно, когда язык проходится вдоль, лелея её изнутри.       Джинни теряет свою сущность насовсем. Между ног зудит, отбивает ритм скачущего пульса. Том колючими губам вжимается, шумно посасывая.       Бесконечность картинок перед ней. Искры колит плотоядной судорогой.       Её грудная клетка — камень взаперти. Но сердцу требуется воля, оно колышется ветром внутри её души.       Том смакует её ртом, смачивает. Упивается жадно и голодно, руками удерживая на месте. Мурашки разбухают на полотне кожи.       Джинни с придыханием выуживает из себя всё то, что осталось. Чёрные волосы вокруг пальцев обвивает, закупоривая кровавые пути.       Она краснеет удушливой волной. Черта подбородка трясётся.       Джинни видит его в самых горьких грёзах. Прорицание не посещала, толковать снов она не может, понять не может, откуда запахи хвои и дыма льются. Уизли тонет в мертвецких вопросах.       Презвонким колокольным звоном Джинни стонет. Пускает по жилам задатки оргазма. Все мышцы сворачиваются, покрываясь вязкой плазмой.       Глумливые глаза Реддла клеймят её обожанием. Все мелкие морщинки, скопившиеся у уголков век вопят о кульминации.       В такие моменты чувства становятся слишком громкими — обретают форму и пахнут чем-то пряным, напоминающим росу.       Джинни — уставшее, вымотанное ежесекундными опасениями существо. Её душа мягко плачет о ушедшем, смиренно ложится на землю грязным и изуродованным, а тело распластывается в приступе судорог, бьющихся в унисон с ударами сердца.       Глаза Реддла чуткие, ласково напоминающие о его вездесущности, гласящие чётко и ясно: осторожно — убьёт.       Кончиком языка он в последний раз очерчивает клитор, чувствуя его пульсацию. Смотрит, уголками губ улыбается с озорным блеском в глазах.       Она глядит на него под призмой эйфории. Узнать Тома было бы трудно, если бы не его губы. Джинни по чужой скуле ведёт немного мокрой подушечкой пальца, что в себе скапливает её расслабление. Глаза обессмысливаются.       Том хрипит, когда его гладят по губам, пропитанным влагой. Джинни зачарованно оттягивает нижнюю, проникая вглубь рта. Он, осознавая намёк, обхватывает палец, слегка кусая.       Черноволосый обращает к ней воспалённые белки глаз, провокационно обвивая тёплую кожу. Капризная губа дрожит, язык круговым движением обвивает.       Джинни кажется, что солнце со звоном лопается над ней и заливает уши огнём. В этом огне рёв, визги, хохот и свист. Вот только солнце давно спряталось, поглощая с собой всю трезвость мысли.       Том языком ведёт меж пальцев. Он глаза закатывает, щурясь от зелёных вспышек под веками.       Джинни в порыве бесконечности замахивается и отбивает пощечиной по исказившемуся в судороге наслаждения лицу.       Замешательство смешивается с возбуждением в его очах: он отдаёт её контроль. Но только сейчас. В сгибе брови выстраивается фраза, ясно гасящая: хочу ещё.       Рывок вверх. Большой палец давит в щеку до шипения, полного подчинения. Слегка шлёпает ещё раз прямо по образовавшемуся ярко-алому румянцу.       Приподнятые уголки уставших губ яро свидетельствуют о необходимости продолжения.

***

      Джиннина душа уродлива. Смотри во все глаза, потому что красота ясна и понятна, а уродство чрезвычайно. Потому что голос красоты звучит тихо: проникает только в самые чуткие уши. Уродство поражает до глубины души, оно трогает, от него становится дурно. Деградация — сильное потрясение. Закрой глаза и тихо заплачь: уродлив весь мир, уродливо даже добро.       У Джинни ноют глаза, мигрень косыми линиями разламывает череп. Большое пристрастие к мании уничтожать себя. Пикантность в отвратительном. Ощущение, словно ты такой… слишком живой, маленький, и большой одновременно. Ты бесконечен. Без краёв. Ты никчёмен, чёрт возьми.       Джинни знает, что не надо ни к кому привязываться. Надо быть проституткой. Душой и сердцем. Искренне. Потому что так легче. Потому что тогда больно не будет. Единственное в жизни, от чего она никак не может отказаться — квиддич. Адреналин и ядерный привкус превосходства над противником. Высота.       Нет никого, кроме тебя и метлы.       У Джинни нет друзей. Есть… и нет. Есть. Но как бы… их нет. Это невыносимо. Просто невыносимо. Вокруг неё люди, они разговорчивые, улыбчивые, и… чужие. Они никто. Разодранные страницы пыльных учебников. У неё нет ничего.       Жизнь — сука.       Что ты чувствуешь? Что ты ощущаешь прямо сейчас? Чувства — тяжелее чем вечные вопросы о трёхмерной реальности. А хватит ли вообще смелости признаться в настоящем?       У Джинни вот не хватает.       Чудес не бывает. От этого факта пробивает слёзы? А если сказать прямо, что даже ты не существуешь? Истерика самые натуральные и прямые действия человека, ведь каждый человек и жизнь не имеет ровным счётом никакого смысла. Значения = ноль. Гипербола, ось y. Корни уравнений k, отрицательно — оно не решаемо. Ответа нет.       Правда намного глубже, чем даже наше сознание. Пока человека не начнёт тошнить от самого себя, ничего не изменится. Отдайся страху, и он поглотит тебя. В человека, по правде сказать, верит только безумец.       Истина только для людей, которые верят в хорошее. Хорошее — выбор. Проще выбрать сторону идиотам. Они ведь не знают, что этот мир не создан для хорошего.       А Джинни знает, что она уже давно мертва.              Ведь тогда, после ужина, в царстве тишины Том сидел на подоконнике. Джинни, сминая краешек фильтра зубами, рисовала на краешке пергамента.       — Это ты, — говорит она, повернув своеобразный портрет, — Только более грустный.       — Я не грустный.       — Нет. Ты один, а это ещё хуже. Это хуже, чем одиночество.       256 шагов. Именно столько нужно, чтобы дойти до Чёрного Озера. Обойдя пожухший временем дуб и место будущей Гремучей Ивы.       Том шёл впереди. Одна рука в кармане, вторая — держала пакет с едой. Том не говорил, не оглядывался, но Джинни понимает — он замечает каждый её шаг. Будь он точный, будь он лишний.       Они выходили вот так — в ночь, чтобы идти куда-то без причины. Джинни не спрашивала, зачем. Она просто шла за ним. За хрустом снега под подошвой. За промёрзшим холодом реальности. За ним самим — живым, реальным, своим.       — Ты всегда идёшь молча.       Голос прозвучал тихо, но никогда не хрупко. Ноты, выведенные слишком долго, чтобы прозвучать «просто».       Джинни замерла. Всё в клочья. Ни в одной из тишины Том не говорил. Это нарушило что-то, нарушило, не разрушая.       — Не хочу спугнуть.       Даже немного стыдно. Слишком честно. Слишком прямо.       Он сел перед замёрзшей гладью. Прямо на снег. Джинни села рядом, положив пакет с едой между ними.       — А ты думаешь, я птица? — криво усмехается. — Такая… редкая, перелётная?       — Нет. Ты словно из сна. Если слишком громко вздохнуть — ты исчезнешь.       — Это красиво. — Том смотрит прямо перед собой, туда, где уже невозможно различить границ ледяного покрова и неба. — Но я не сон. Я не птица. Я просто человек… — на миг запинается, линия челюсти дёргается, — Просто человек, которому некуда идти.       Джинни хочет что-то сказать. Но её язык слишком тяжёлый.       — Я прихожу, потому что у тебя — тишина. — шелест бумажной обёртки: Том откусил крылышко, прожевав медленно, словно что-то вспоминая. Словно пытаясь зацепиться. — Тишина — это дом среди шума.       Они ели молча.       Только шелест пакета и дыхание.       — Поэтому ты не любишь говорить?       — Поэтому люблю молчать с тобой, — отвечает Том.       И повернулся.       И посмотрел.       Джинни чувствует, как внутри что-то дрогнуло — как… как земля, сдвинувшаяся по оси. Это не признание. Не обещание. Это правда. Простая. Вечерняя. Такая, которая может родиться между двумя людьми, у которых нет будущего, но есть одна ночь.       Джинни медленно сдвигается ближе. Совсем чуть-чуть. Просто потому что позволяет себе этот выбор.       Том не отстраняется.       — Если… когда ты уйдёшь, — поправляет себя Джинни, не открывая глаза, — Можно мне будет звать тебя Томми?       Молчание.       Потом — прохладная ладонь на щеке. Пахнущая жаренным мясом и чуть-чуть снегом.       — Зови как хочешь. Только не забывай. Не забывай, как я молчал рядом с тобой.       Морозно. Джинни искоса смотрит на него, даже не так — рассматривает. Кончики пальцев колит совершенно нещадно, нос течёт леденистой свежестью, Том — в распахнутой мантии, без накинутого капюшона на голову, на ногах обувь — совершенно не по погоде.       Единственная, что у него была.       — Тебе не холодно? — невольно ёжится, и факторов тут скорее два.       — Что? Нет, — качает головой, кривовато — почти — улыбается, — Я привык.       — А. Ты из тех, кто ходит по снегу босиком для закалки?       — Я из тех, кто ходит, — он не смотрит на Джинни, словно пытаясь разглядеть в ледяных узорах природы ответы на вопросы, которые мучают уже давно.       Ночь медленно сгущалась.       На Тома смотреть — почти невыносимо.       — Ты точно не замёрз?       — Почему спрашиваешь?       — Потому что мне больно на тебя смотреть.       — Это значит, что тебе самой холодно, — Реддл подмигивает ей правым глазом.       — Мерлин. Пожалуйста, надень хотя бы капюшон, — взмолилась рыжая.       — Не буду, — ухмыльнулся Том. — Хотел бы — надел. Чего говорить?       — А я всё равно скажу.       — А я всё равно не надену.       Он невозможен.       Они всё сидели. Снежинки таяли в его волосах, и, если так пойдёт дальше, он останется на морозе с мокрой головой.       Ощутимо тошнит от обречённой обязанности подняться отсюда и уходить обратно. Хогвартс — ничто, но ничто и ничего — разные вещи.       — Иногда мне кажется, — медленно выговаривает Джинни так, чтобы каждый слог впитался в её же сознание, оседая пожизненной горечью. — Что в детстве было… проще. Вроде вокруг всё есть — мама, отец, братья, и какие бы ни были у нас отношения, есть к кому пойти. Есть пути отхода. А сейчас… сейчас ничего. Будто мир весь… исказился.       — Мир не меняется. — отвечает ей Том. — Меняемся мы. Наше содержание. И уже мы меняем наше окружение. То, что мы делаем, или не делаем. Мечты, желания… Соц-опрос, — он слегка изменил позу, разворачивая к ней корпус, — Джиневра Фэй Пруетт, «Городской Вестник», у Вас есть мечта?       Улыбка-дрожь. Улыбка-я-не-знаю-что-я-хочу. Улыбка-бессмыслие.       — Я… не знаю. — говорит честно, без уклонов. — Я могу сказать, что хочу найти себя в нужной профессии. Что хочу покоя и зону комфорта для взросления, самореализации… но тогда это цель. Мечта — слишком абстрактно. Но в целом, наверное… квиддич?       — Квиддич. — эхом вторит ей Реддл. В карих глазах — сплошные вопросы. — Интересно. Твои родственники касаются этой сферы?       — Все мои братья играли в него. У меня не было даже шанса избежать подобной участи. — боль ожогами целует открытые участки кожи, загоняет в перевёрнутую восьмёрку и пускает по кругу. Это ведь… Это просто… — Но теперь это не важно.       — Почему же?       — Потому что они все мертвы.       Криво и обрывисто. Прямо как сама Джинни.       Её светлое желание жить превратилось в подвешенное состояние кромешного ужаса. От слёз пухнут и горят веки. Джинни может отрицать всё, что захочет. Поэтому она отрицает себя.       Это честно.       Джинни не просто про «принимать всё близко к сердцу». Она просто размазня. Уставшее существо, убитое горем, раздавленное реальностью.       Но у неё духу не хватит убить себя. Она слабая, загнанная в угол. Иногда ей страшно даже дышать. Джинни потеряла всё.       Она снова злится на себя, когда глаза начинают слезиться.       Но она чувствует… облегчение? Потому что стекло красивее, когда разбито.       — Как же ты любишь его, если ненавидишь само упоминание?       — Квиддич? — Джинни фыркает. — Я люблю, когда полёт разрезает пространство. Люблю, насколько чётко поставлена цель. Люблю, как даже воздух становится другим в кураже. Люблю играть — потому что в этот момент ты не боишься быть. А квиддич?.. Квиддич я не люблю.       Том коротко рассмеялся, сворачивая бумажный пакет с эстетической точностью.       — Ты сильная ведьма, Джинни.       Уизли усмехнулась, окуная указательный палец в прослойку снега.       — И с чего же ты вдруг это решил?       Длинные пальцы скользнули по ней, почти оставляя за собой невидимые следы — плечо. Ключицы. Под грудью. Талия. Ощупывает карман, запуская в него руку, выуживая палочку, обхватывая её так, словно это тоже принадлежит одному ему.       — Это — тис. — так, словно это развеет все вопросы, говорит Том. — Раньше тисовые палочки хоронили при смерти волшебника с ним рядом. И тогда из неё росло дерево, защищая усопшего. Тис — знак защиты и смерти. Такая палочка не могла достаться слабому волшебнику, Джинни, и она выбрала тебя. Помни об этом. Верь этой палочке, и она никогда тебя не подведёт.       Она должна что-то сказать. Хоть что-то. Вот только состояние, как перед дневником — Руки трясутся, мороз обжигает, гортань изнутри в волдырях.       — Откуда ты знаешь?       Ухмылка-усмешка. Почти как у человека. Почти… почти по живому.       — Моя тоже из тиса.       Они остались в тишине, смотря друг на друга неприлично долго. Джиннины зрачки, кажется, шныряли по его лицу, в попытке ухватить возможную правду, тихий момент, момент ломки. Джинни смотрела. Просто смотрела в эти глаза, с разводами черноты. Красивые.       — Надень капюшон. — почти шепчет она.       — Не надену.       Они сидели. Ни один не двинулся с места.       — А я всё равно скажу.       — А я всё равно не надену.       Они возвращаются после комендантского часа, почти под утро. Жизнь ещё спала. Только настенные факелы — бледные, туманные, уставшие, как глаза тех, кто ни разу не выспался за всё лето.       Джинни открывает дверь спальни — в ней пахнет девчачьими приторно-сладкими духами и ложью. Она зашла внутрь, снимая плащ, разуваясь.       Обернулась — замерла.       Том стоял у порога, не делая шаг вперёд. Держал мантию в руках, устремив взгляд в пол, плечи — ниже обычного, как человек, который вдруг перестал вести себя гордо.       — Останься, — сказала Джинни, чуть громче, чем привыкла.       Том молчал.       Но не ушёл.       Медленно разулся, аккуратно повесил мантию и прошёл вглубь, словно всё это время знал этот маршрут.       Он сел на край кровати Вальбурги, склонив голову. Джинни приготовила второе одеяло, погасила горящий кончик палочки.              — Я не часто остаюсь. — тихо произнёс он. Голос был другим. Не уверенным, не ровным. В нём было что-то слишком… не-реддловское.       Джинни села рядом. Не близко. Но достаточно. Молча передала ему стакан воды. Том взял, сделал глоток — и сжал так крепко, что пальцы болезненно побледнели.       — Прости. — вдруг тихо произнёс он.       Если бы это был кто угодно другой, но не Том, Джинни бы подумала, что он плачет.       Джинни не спрашивает, за что.       Не говорит: «не надо».       Она просто смотрит — внимательно, тихо, с тем благоговейным страхом, с которым смотришь на то, что было затоплено внутри, в глубине, то, что не имело право быть показанным.       Джинни думает. Много думает.       Потому что как же смешно, ведь по факту они просто-напросто поменялись местами.       Плечи парня дрогнули. Кричащая боль без слёз — высшая степень отчаяния, на большее он не был способен. Том — велиал. Хотя ведь даже Бог считал Дьявола прекрасным. До той поры, пока он пал.       И Джинни только после понимает: не плакал. Разрешил себе это. Впервые. Возле неё.       Уизли положила руку ему на спину. Осторожно. Не в утешении — в присутствии.       — Всё нормально. — сказала Джинни, почти касаясь голосом. — Нормально. Ты дома.       Д о м. Слово, привычное для Джинни, чужое для Тома.       Том ничего не сказал. Просто прижался — аккуратно, щекой к плечу. И он не скрывал.       — Интересно. — почти неслышно говорит он. — Такого мне точно никто не говорил. Что я дома.       Джинни ведёт рукой по его спине. Волосы — влажные, пахли снегом, и чем-то до боли знакомым — может, елью, может — надеждой.       Момент-скрытый-перелом.       Момент, где молчание уже не крепость. Момент, что уж точно нельзя назвать тишиной.       Привязанность.       Живая. Тёплая. Уязвимая.       То, что рождается в темноте, и остаётся — если не отпустить.       Утро не торопилось — ступало мягко, почти невесомо. Пахло чем-то новым. Не французскими нотками. Не влажностью. Не ночной темнотой. Пахло присутствием.       Джинни проснулась раньше. Открыла глаза — первым делом видит его.       Том лежит на спине, рука — вытянута в сторону, почти касаясь. Плечи открыты, лицо расслабленно. Дыхание ровное, но не глубокое. Возможно… доверчивое. Он не прятался в подушку, не сжимался на уровне груди в беспорядочный ком. Он просто… Просто спал.       Джинни лежит тихо, не двигаясь.       Просто смотрит. Снова.       Наверное, это и есть настоящее. Без драмы. Без крика. Без событий. Просто утро. Просто то, что к-т-о-т-о остался.       Джинни поднялась. Идёт босая, в ночной рубашке, касается мраморного пола. Налила себе воды, села на диван, раскрыла книгу и вынула фотоплёнку меж сжатых страниц. Фотографировать то она любила — не проявляла давным-давно, в страхе, что понять может слишком много.       Вот только сегодня решилась.       Плёнка хрустит, палочка тихонько касается поверхности, оно впитывается внутрь неё — в её волосы, в кожу, словно бы в воздух.       Джинни ищет. Джинни ищет его.       На десятой ленте — кадр. Один.       Том сидит в углу библиотеки, в свете свеч.       Глаза — открыты. Смотрит в объектив. Лицо — серьёзное. Уголок губ неулыбчив. Тень на щеке.       Но всё вместе — жизнь.       Не маска. Не образ. Не руна. Живой Том. И, по всей видимости, настоящий.       Джинни замирает.       Потому что Джинни — это вскрытие. Это когда безвольно. Джинни — ночная судорога. Без борьбы, без силы, без счастья. Джинни — пустота.       Пальцы дрожат, бумага выскальзывает, оседает на пол. Что-то колотит о рёбра, как перед признанием. Проявить это — значит принять всё: что Том здесь, что он — не просто снег, не просто запах и звук, что он человек. Человек, которого можно потерять.       Джинни откладывает фото.       Потом снова берёт.       Посмотрела на него ещё раз — и разрыдалась. Тихо. Без звука. Смешно и глупо. От того, как настолько сильно могла прикипеть к тому, чья жизнь в итоге разрушит её под корень. Того, чьё имя она так и не осмелится произнести без страха.       Истерика — это тоже честно. Только во время истерик человек становится перед собой лицом к лицу. Его больше не волнуют «другие». Боль закрывает для Джинни мир. Пережить — не вышло, не выйдет. Думать нельзя в той же степени, как и чувствовать.       Том зашёл в гостиную.       В рубашке, с чуть встрёпанными волосами и безумно уставшим выражением лица.       Синяки под глазами делают людей сексуальными.       — Ты плачешь?       — Нет. — вытирает слёзы запястьем. — Просто… просто в глаз что-то попало. Мордред.       Реддл подошёл ближе, посмотрев через плечо. Прямо на фото.       Молчание.       — Ты напечатала меня. Впервые.       Кивок.       — Почему сейчас?       — Потому что теперь ты не тень. Не снег. Не фоновый рисунок. Ты свет. А свету нужен контур. Форма. Имя.       Короткие постукивания пальцами по столешнице. Том поднимает глаза.       — Назови меня.       — Том.       — Ещё раз.       — Томми.       Тихая усмешка.       — Всё-таки зовёшь. Даже когда я здесь.       — Потому что я боюсь, что однажды снова не будешь.       Том обнимает её. Двумя руками. Не из нужды. Просто потому что можно.       — Я ушёл однажды. Сбежал. Никто не заметил. Не было даже вопроса: «Где ты». Мне было девять. Я не знал, куда идти. Спал на земле, чуть не замёрз, везде бомбёжка. Потом уже… после возвращения я перестал бояться. Потому что когда ты уже не ждёшь, что кто-то вернёт тебя назад, то всё становится… тише. Не легче, правда, однозначно.       Джинни слушает. Прохладное тепло объемляет её, притупляя шум в ушах.       — А теперь я здесь. — Она не видит — но Том усмехается. — И впервые я боюсь исчезнуть снова. Потому что здесь ты. Ты видишь меня. Не как фон. Не как силуэт. Просто… меня. Что-то целостное.       Джинни подняла ладонь, проводит по его волосам. Это — тепло. Чистая дрожь. Не от страха — просто от того, что стен между ними больше нет.       — Ты не исчезнешь. — отвечает Уизли. — Даже если пропадёшь. Если не придёшь. Ты уже здесь, ты остался. В этой гостиной, в этих стенах. В… В этой тишине.       Он улыбается ей в кожу. Трётся лбом.       — Иногда мне страшно то что ты не вечная.       — Я точно не вечная.       Молчание тянется за ними проволокой, в нежелании отпускать.       — Тогда я останусь хотя бы сегодня. Хотя бы… хотя бы с тобой.       Джинни кивает.       Это было не «да».       Это было — оставайся сколько нужно.       В гостиной пахло шоколадом и чем-то сладким. Сладким, никогда не приторным. В воздухе то, что словами назвать было нельзя.       Единственное, что знает Джинни: в этом снимке не кадр. В этом кадре его выбор.       Остаться.