Memory
2 ноября 2025 г., 10:14
Человек отвратителен - существование причиняет боль. Элегия удушья. По своему прошлому, по летним дням. Тогда даже солнце светило ярко. Тогда я была младше. Тогда у меня были цели. Тогда у меня было "я". Тогда казалось, что жизнь только начинается. Не знаю, когда это произошло. Раньше мир был совсем другим.
Может, и не умею я бороться - потому что теперь бороться вовсе не за что. Я дралась - дралась много, хорошо, но драться никогда не значит быть воином, не означает быть. Я знаю, что возможно всё - но жить так невозможно. Человеческая плоть - рамки, скобки с дополнительной информацией.
Люди верят в разное - дураки. Никто не может выставить критерии правильности Бога. Поэтому я и верю в ничего.
Это честно.
1943 год, 24 сентября, GMW.
***
Джинни всё время хочется уйти. Где бы она не была. Вечные вопросы зудят кожу затылка: "что ты здесь делаешь?" Прожжённая солипсизмом, уничтоженная беспощадными нитями судьбы. Джинни - развязная сволочь. И друзей у неё было много, много наслаждения. Наслаждение - влажный сон неудачников, наслаждение - её жизнь. Они мечтают быть ею, потому что быть беспринципной - сама по себе привилегия. Джинни насрать. У неё было всё, но она самый несчастливый человек в солнечной системе. Всё давит на неё, разъедая дерму мерзким ароматом - у Джинни над головой стеклянный колпак изоляции. Был, есть и будет. Потому что худшие слизеринцы - они не на слизерине. Она ненавидит то, о чём мечтают люди. С ярко-горящими глазами. Открыто. Горя скорее насладиться жизнью. Джинни потеряла всё, и ей практически не больно - всё это другое. Прожжение несколько раз подряд. Джинни плевать на любовь и удовольствие, потому что это - мечта идиотов. Она ненавидит. Ярость, злость, гнев и обиду можно победить только спокойствием. Глаз дёргается. Не засчитано. Обычные люди не способны её понять. Люди, живущие по законам морали и этики никогда не поймут. Это нормально. Они никогда не поймёт, что Джинни больше. Больше, чем способны даже вообразить. Джинни не осуждает. Это нормально. Но её больше. Джинни больше нет. Она везде. Подчинение психопатии испортило ей душу. Мерзость съела её доброту. Добра не существует - прими правду и умолкни. Глубина мышление, душа и ширина взглядов для дураков, миром правит осуждение и борьба. Будь омерзительной, будь тупой. Будь животным. Так просто надо. Джинни хочется узнать, кто она. Что она. Она - ступать босиком по стёклам и лезвие на язык. Жирная точка, которой так и не стать запятой. Джинни необходимо знать, почему он решил уничтожить её. Необходимо. Потому что поверишь - увидишь. Незнание порождает бешенство. Джинни не может найти себе место. Схлопнулось. Обстановка переполненного класса душит. У неё нет лица, нет имени. Её нет. Джинни обнулили. Джинни Уизли - убийца. И никто это изменить не сможет. - Упаду? Вверх и вниз. Всё на волосах - риски в луковицах. Необходимость замены переменных. Эмансипация. - Только не на пол. Садись, конечно. Том Реддл. Винтажное фото многолетнего натиска. Умиротворённый взгляд, полные губы. В голове лишь то, как его пальцы нежно касались её волос, подбираясь к источнику жизненных сил. Его прекрасный голос, убийственная манерность. Пальцы. Длинные. Тело - не анатомия. Аффект. Ситуация - блять. Страх расщепляет джиннины маски кислотой. Мертва. Мертва. Мертва. Джинни Уизли мертва. Том Реддл, обманувший её. Мальчик-я-никогда-тебя-не-любил. Мальчик-я-никогда-тебя-не-забуду. Скрип перьев. Скрип внутри. Расфокусированный взгляд. Бесполезная трата пергамента. Пергамент - сплошная геометрия. Очерк, еще один, косая линия, диагональ. Рисует. Он. Медленно, выводя каждый штрих, пропитывает скрытым смыслом материю. - Маленький Принц? Кивок-ранен. Кивок-убит. - Ты похожа на розу. - Тогда ты Маленький принц? - Хочешь, чтобы я им был? Вытеснение. Безразличное различие. Брови ломаются в удивлении. Тот, кто хотел сломать Джинни жизнь прямо перед ней. - Не рефлексуй. Я просто спросил. Если хочешь, чтоб я поливал тебя и терпел все твои выходки, то только скажи. - Дай угадаю. Из-за красоты? - Возможно. Красота - страшная вещь. Люди благосклонны к красивым. Но мне нравится твой образ жизни. - Переведи, - выводящие из себя речи профессора и шелест пергамента. Мазок черноты по коралловому - акрил сменяется пастелью. Оно многослойно. - Много молчишь, улыбаешься не всем, шипишь на чужих и ласкова со своими. В тебе нет лицемерия. Это узкая грань, но в этом ты идеальна, Джиневра. - Я вам не мешаю? Дрожь-судорога. Выверт головы. Сжатые губы Дамблдора и фрустрация. - На выход. Джинни просто не была готова к такому. Реддл отставляет стул в сторону, покидая помещение с нарочитой расслабленностью - так идёт человек, знающий свою исключительность. Шаги-это-место-принадлежит-мне. Тяжёлый вдох - парадокс тишины. Это почти неестественно. Его тут быть не должно - как и шастающих учеников. Он берёт её за руку. Её. За руку. Раскованные, расчётливые жесты - глаза кофеин. Оно будет терзать Джинни всю жизнь, Том - эфемерная тень её сознания. Мандала. Инь и Ян. Мужчина и женщина. Рябь по воде, круг, начало там, где конец. Шаг куда-то вглубь коридора - сопротивление первые секунды, после - ярость, принятие. Последовательность одной цепи. Оно выглядит настолько неестественно, насколько правильно - Том, кажется, был здесь всегда. До создания волшебства. До создания замка. До рождения Основателей. Как давняя мечта застывшей Джинни. - Тебе совсем плевать что ли? - вздыхает, когда выходят на улицу. Джинни натягивает пиджак посильнее, заслоняясь от обилия ветра. - Просто Профессор Дамблдор меня слишком сильно любит. - Том суёт руки в карманы. Разворачивается, идёт спиной вперёд. Длинные ноги, быстрые шаги. От его гиперактивности почти рябит в глазах. - А мне мои нервы дороже. Улыбка-смешок. Смешок-горечь. - Чай хочешь? - А если откажусь? - Не принимается. Второй урок, обед после третьего. Шевелись быстрее, пока остальные в кабинетах. Она смотрела. Просто смотрела. Фидукция. Сделка на доверии, которого нет. Джинни смотрит на линию уложенной чёлки и не могла найти причину, по которой шла за ним. Том - константа. - Мяту добавлять? Поворачивается к ней. Глаза в глаза. Она перед ним визави. Зрительный контакт - привычка для мазохистов. - Да. Спасибо. В неулыбчивых зрачках мелькнувшее одобрение. Вежливость подкупает. Вежливость - манипуляция, правая рука иллюзии уважения. Улун обжигает глотку. Том сверяет их задания по нумерологии, указывая на ошибки, хваля необычное решение, ни с того ни с сего завернув на тему маггловских наук, а после сразу же - на ароматические свечи. Почти набалтывает, рот не затыкается. Джинни позволяет себе один раз приподнять губы в полуулыбке. Он допивает быстрее - аккуратно кладёт стакан на стол. Ловко перекидывает ноги через лавочку, корпусом разворачивается. Его лицо всё ближе - челюсть расслаблена. В глазах - нескрываемый, неподдельный интерес. Почти азарт. - Джиневра. - почти перекатывает полное имя на своём языке. - Почему сегодня? В его словах было двойное, а то и тройное дно. Губы кривятся, ногти ковыряют кутикулу - не понимает. Честно не понимает. - Почему мы знакомимся сегодня? - А разве для знакомства... нужна причина? Вопросом на вопрос. Прямо, честно. На Томиных губах мелькает подобие улыбки. С этой улыбки все начинается. - А ты мне нравишься, Джиневра.Джиневра
Джиневра
Джиневра
Нет ничего кроме ноющего чувства дискомфорта. Домовики напоминают декорацию - реальность перед глазами мажет. Дрожащие пальцы. Искренне. Так, чтоб отрывалось от сердца. Между ними гранит. Противные сгустки в горле. Один на один. - Не называй меня так! Бить и ломать. Там, где было я, теперь оно. Джинни - это героиновые слёзы и пепел на кончиках пальцев. - Тогда как мне звать тебя? Джинни не помнит своей жизни до Тома. Их пути переплетаются с отрезвительной разностью. Джинни - зима. Том - зима. Джинни - январь. Том - февраль. Заснеженные мечты. Заплесневелое: "я исправлюсь". Закостенелые эмоции. - Я не знаю. Как хочешь. Как угодно. Просто не так. Они - зеркало. Единство, отражение - мыслей, душ, силы под ногами. З е р к а л о. - Тогда может... Джинни? Одно и то же. - Значит, Джинни.Джинни
Джинни
Джинни
Джинни - сплошное противоречие. Том поднимается с места. Фактически, даже возможности сказать что-либо не даёт. Он исчезает так, будто его не было - оставляет лишь за собой почти горячие взгляды любопытства в сторону новой переменной в его уравнении.***
Даже воздух казался чужим. Холод гложил сигаретный дым - тишина. Тишина поистине мёртвая. Наркота жжётся в гортани. Это единственный огонь, который Джинни может себе позволить. Но не обязательно умирать сразу. Шорох. Отблески уставших свечей. Своды потолков влекут за собой тысячелетия - это путь в бесконечность. Сигарета зажата между пальцев. После - вздрагивает всем телом от чьих-то губ, коснувшихся её щеки в поцелуе. Смешок рядом становится физически ощутимее, чем присутствие чужой плоти. - А на первый взгляд не из пугливых. Нарушаешь. Джинни болеет. Но в глубине души, возможно, она верит. Верит, что способна. Верит, что всё ещё есть. Что-то трескается и касается её - ожоги хуже мнимого душевного разложения. Угольные волосы. Красивые ноги. Тонкие запястья. Джинни им хочется обдолбаться до немоготы. Его лицо - хаос и удовлетворение. Косые вены. Пол под Джинниными ногами - жидкий металл. Ей почти больно. - Что ты тут делаешь, Том? - Я всё пытался понять, - игнорирует он вопрос. - Почему люди тянуться к такому. К тому, что жжёт, воняет, портит здоровье. Выдыхает дым в сторону. Он медленно растворяется в полумраке. Джинни больно. Она способна выжить только потому, что огонь в ней горит ярче. Реплики - восклицательные знаки и троеточие. Голову мажет. Чёртова каша. - Потому что хочется, чтобы что-то горело. - отвечает она. - Пусть даже сигарета. Он смотрит на неё чуть дольше, чем следует. Это почти неприлично. - Значит, тебе мало того, что ты горишь сама? - А тебе? - судорожное подёргивание челюсти. - Не кажется, что ты просто ищешь огонь, прикрываясь мнимым светом? Пауза. Том отошёл от окна, подходя ближе. Медленно протянул руку, забирая сигарету. Пальцы коснулись на секунду. Это - острее, чем яд. - Все мы что-то ищем. - произносит он, смотря на тлеющий кончик, - Кто-то - в попытках очиститься. Кто-то - чтобы догореть. - И кто же ты? Подносит к губам. Медленно затягивается. Вдох - метафора. Пограничная зона хаоса. - Наверное, я всё ещё выбираю. Джинни улыбается. Почти незаметно. - Тогда не стой рядом со мной, если хочешь остаться целым. - А кто сказал, что я хочу? Том - формула соблазна. Он касается глазами. Они - Ромео и Джульетта. Один из них обязательно умрёт. - Тогда добро пожаловать в мой маленький ад. У Джинни нет цены. Даже нет достоинств. Она хочет жить лучше, но уже жила. Не думать, чтоб понять. Не говорить, чтобы сказать. Чёрно-белый превращается в цветной. Каменные завитки стен, раньше напоминающие знак бесконечности, теперь вопросы. Вопросы на вопросах внутри вопросах. - Ты не боишься, что нас увидят? - спрашивает, забирает сигарету обратно. - Я не боюсь быть увиденным, Джинни. - коротко отвечает ей парень. - А вот ты боишься. Даже саму себя. Удивительный способ - искать искупление в темноте. - Вот перед тобой я уж точно не должна оправдываться. - Нет, что ты. Не передо мной. Перед собой. Один вдох. Один выдох. Меняемся. - Чтож. Тайна так тайна. Пускай так и остаётся. Мне нравятся люди с тайнами. Они интереснее. Он подходит ближе. И он говорит. - И ты мне нравишься, Джинни. Так странно. Странно слышать это от него. Это - что-то чрезмерное. Что-то, от чего становится не по себе. Прямой взгляд - контрольный выстрел. И неожиданная прямота не пугает. Почти вселяет доверие. Если такое возможно. Джинни смотрит на него, и думает, что всё дело в храбрости. Та, которая была у Поттера. Та, которая внутри неё. А может она просто... хочет верить. Верить в хорошее. - Будем считать... Будем считать, что тебя не предупредили насчёт комендантского часа. Пойдём, отведу тебя в обратно в общежитие. Буквы рассыпаются. Уголки губ дёргаются. Берёт её за руку. Снова. Ладонь прохладная, не гладкая кожа, но приятно. Просто... хорошо. Так... бывает. Наверно. - Тем более, вряд ли ты куда-то далеко собралась. Джинни молчит. Ладонь не вырывает. Стоит на месте. Она смотрит на него - снова. Как и всегда. Вопросы. Снова. - Почему я должна доверять тебе? Слова не трогают Тома. Более того - никак не удивляют. - Никто не говорил, что ты должна. - логичный ответ. Такой же, как он сам. - Дело в том, что ты уже доверяешь. Почему - не ко мне вопросы. Прав. Как обычно. Идеален в своей лаконичности. - Что тебе нужно? Зачем это всё? Наклон головы. Смоляные пряди на лбу. - Скажем так... я ищу себе вредную, своенравную, но ужасно красивую розу. Будешь ею? - Ты с ума сошёл. С головой у тебя... всё плохо. - Знаю. - Прям совсем плохо. - Да. - даже не пытается отнекиваться Том. - Так мы идём? Они молчат. Снова. Идут, крепко переплетя пальцы. Ну, хотя скорее Том держит Джинни за руку, а она просто не сопротивляется его воле. Чувствует себя... странно. Ужасно. Отвратительно. Укол совести и аллюзия. Лиминальность - состояние не здесь и не там. У Джинни чёткое желание попросить Тома отпустить её руку, но пульсирующее нечто в глубине закрывает ладонями ей рот. Ладно. Пусть держит, если ему так хочется. Он не отстаёт. Не идёт впереди. Держит её рядом. Просто. Почти глупо и по-человечески. Останавливается Том только у дверей спальни девочек. Поворачивается спиной к лестнице, лицом к Джинни. Смотрит. Глаза - что-то слишком страшное. Так посмотришь: и какой-то души тебя уже нет. - Мы пришли. Хруст костяшек служит ей ответом. - Знаю. Брови хмурятся - теперь это Джинни Уизли. Посмертная маска, слепок из глины. Том думает, что это выражение лица ей подходит больше, чем смех. Красивая. - Тогда... что ты ждёшь? Да. В ней определённо что-то есть. Ч-т-о-т-о. Она первая, кто относится к нему вот так. Не со страхом, пренебрежением, прямо... совсем по другому. Совсем. - Ничего. - легонько встряхивает головой - приводит себя в чувства. - Доброй ночи, Мисс Пруэтт. И он подходит. Шаг. Один. И целует её. Не в ладонь. Не в щеку. Просто. В губы. Касается совсем легонько, оставляя после себя призрак чужого дыхания и едва влажный след, граничащий с истомой. Времени не оставляет Джинни отреагировать. Едва заметно улыбается и почти растворяется там, откуда пришёл - в ночной тьме. Дальше туман. Полуночные разговоры на диване во время отбоя, список литературы на библиотечных полках, зона отчуждения - никто не существует кроме них. Это почти тепло - скандально, возмутительно. Осень холодна в одиночестве - Джинни осознание чувств проглатывает с горечью, болезненным принятием и движением тонких пальцев вокруг висков. Через неделю она смотрит на его губы с алчным желанием их укусить. Приступы. Больно. Грёбаная паничка. Та, которая без слёз, но с расквашенными руками в багрянец. Витиеватая проза. Раздражение. Мысли. Калейдоскоп - одно за другим. Джинни медленно сходит с ума. По ночам ей мерещится смерть. Джинни - пульсирующая кровь, пышущая желанием. Реальность - абстракция. Том обнимает сзади. Урок закончился давно. Его руки по её плечам. Женский туалет - но на этот раз вода льётся. Отражение - призрак. Джинни - призрак. - Устала? - Ага. - Поцеловать тебя? Она бы соврала, если б сказала, что эта версия Тома, другая, живая, не из испорченного дневника была для неё отвратительна. К сожалению, далеко нет. - А мы уже в таких отношениях? - Ну же, Джин-Джин, - аккуратно, размеренно, прямо рядом с ухом. Он обвивает её прикосновениями, едва касаясь груди. Мурашки колют затылок. - Не говори сейчас, что не хочешь это. - Да уж, Мистер Реддл. Нет в вас романтики. - Я романтичен! Закат, одиночество, ты в моих руках. - понижает голос. Это вверх-вниз. - Мне... наверное нужно признаться тебе кое в чём. Глаза в глаза через зеркальную гладь. Его нос где-то в её волосах. Ёкает всё что можно. - В чём? Кап. Кап. Кап. - Я тебя... так хочу. - истерия пальцев. Процесс полномасштабной ломки. - Но я не могу... сейчас. Не при таких обстоятельствах. Не тогда, когда я тебя даже не знаю. Джинни молчит. Просто потому что правда молчит. Та самая возможность сказать, но нечего. - Я просто хочу тебя раздеть, и заниматься с тобой сексом всю ночь. - его губы почти в тике подёргивается, он не отрывает от неё взгляд через пленительную гладь. - Губы, язык, пальцы, зубы. - поглаживание-царапание низа живота. Но это всё равно... нежно. Слишком. - Мне продолжать? Или ты всё понимаешь? У Джинни нервоз в жестах. У Джинни большие неприятности. Ей говорили, говорили тогда - не доверяй незнакомцам. Никому не доверяй. Поттеры поплатились жизнью, она - платит телом. Она чувствует себя липкой, тесно связанной. - Не говори таких пошлых вещей. Они вместе - срастающееся и отдающееся спазмами. Том хочет, Джинни не знает, чего. Это что-то глубже, чем тело. Сильнее, чем секс. Потолок придавливает к полу. Мокрые губы на шее. Щекотно. - Не буду. Предупреждение. Языком горизонтально, ломанная вверх. А он ведь даже не похож на чудовище. В летучую мышь не превращается, даже не выглядит... устрашающим. У него до безобразия привлекательный голос. Звонкая трель, струны гитары. У Джинни по ощущением срастается горло: всё неприятно и сухо. Она не может дышать, когда Том руками здесь, по талии, бёдрам. Том - почти навязчивый кот. Вездесущность, правильность. У Джинни губы - сквозняк. Она любит, когда Том кусает их. Почти насквозь. Он ледяной. Но лёд тоже греет. Безобразный свет придаёт его лицу асимметрию. У Джинни желание обнять его до жжения костей. Ценой потери самомнения, ценой всего. Рука вокруг шеи. Прижатие к себе. Романтичные поглаживания кожи. Словно так и должно быть. Целует. Снова и снова. Дрожь по позвоночнику. Изучает губы, языком пересчитывает зубы. Губы, щека, левая, подбородок - хорошо до отвращения. Холодная дорожка капель по спине. Очаровательно развратно, но невинно. Человек-противоречия. Это сильнее разума, которому хотелось тишины. Нет. Тишины совсем не хотелось. Хотелось его. Джинни очнулась. Останавливает Тома, но он лишь улыбается. Вся её жизнь - неясность относительно того, чем она является для другого. Джиннино сердце выковано тяжёлыми ударами железа о естество, о душу. Иногда разрывал насквозь. Иногда отшибало кривые куски. Она слабая. Потому что ненавидит. Ненависть - соль, рассыпанное на голое мясо. Всё дёргается. Ненависть заставляет её жить. Говорить. Даже если звуки выкручивают глотку. I said, "I never wanna see your face". I meant: I couldn't wait to see it again. Нужно склеивать позвонки кровью. Нужно смотреть ему в глаза. - Дневники всегда нужны, это ещё один способ выражения мыслей, особенно если их слишком много... писать - значит выговариваться, понимаешь, Джинни? Джинни? Не молчи. - Ты вечно меня целуешь, как мне говорить? Они сидели поздно вечером у камина. Том дописывал работу по истории магии. Тело - механизм. Поцелуй - особая настройка. Джинни боялась саму себя. Она избегала себя с поразительной точностью, ужасаясь собственной сексуальности. Отрицать свою суть - лететь в бездну. Признать то, что Джинни Уизли - зависимый человек. Ей нужен секс. Нужен для сохранения своей сексуальной идентичности. С Томом не было неловко. Только Тому удалось полноценно раскрыть потенциал её греха. Он ведь ещё хуже. - Ты против? Как я уже сказал, что если ты - Роза, то я Маленький Принц. Чтобы Роза не была злой, её нужно поливать, - он невинно тянет уголки губ кверху. Том повернулся к столу. Глотнул чая. Подушечки её пальцев заскользили по его ремню. - Такой странный. - заключает для самой себя Джинни. В глаза ему не смотрит. - Как будто из давнего детства. - Он и есть из детства. - Значит, ты всё-таки был ребёнком. Улыбка вышла резкой. Почти болезненной. - Был. Но я был плохим ребёнком. Джинни молчит. Потом подходит и просто становится напротив него. В свете камина её лицо - будто даже мягкое. Уязвимое. - Ты не мог быть плохим ребёнком. Никто не рождается плохим. Просто кого-то не смогли полюбить. Том смотрит ей в глаза. Так, словно выискивает в чужой радужке то, что можно забрать себе. Алчность.***
Том зависим от всего плохого, что есть в этой жизни. Аддикция — кратковременная вспышка удовольствия, рассыпающиеся нервные клетки и деформация личности как таковой. Экстрим, яркие картинки в голове и бьющий по вискам адреналин, — ощущения, кажется, могут голову разорвать в дребезги. И так вся жизнь. Всё в дребезги и к чертям собачим — зато размашисто и красиво. Прямо таки в его стиле. Что есть приятного в убийствах, спросили бы многие. Ответ лишь один — удовольствие. Искренне? Искренне это когда плачет сердце. Смерти он не боится, не боится остаться один, всё это навязанная херня, — хотя как сказать, нет человека — нет проблем, — а если вечный вопрос, в чём же смысл жизни есть проблема метафизическая, ту, на которой нет и не будет однозначного ответа, значит, этого самого смысла жизни и нет. От смерти человека спасает собственная жалость — хотя, по чесноку, сдаться ещё бессмысленнее, чем жить. Депрессию, некогда бушевавшую внутри, победила ярость. Моральный урод, человек гроза и доза амфетаминов — наркотики не так смертельны, как он. Он и есть — продукт идеального распада, те частицы небытия, которые не соберёшь. Землетрясение, разодранная кожа, бесчувственная тварь и холодные кончики пальцев. У него нет сердца, но он должен чувствовать. Нет совести, но ему должно быть жаль. Нет желания продолжать, но он карабкается и карабкается ввысь. У него нет рта, но он должен кричать. Самое себя у него отсутствует — но он должен верить. Вера. Когда вся суть понята и пережёвана — остаётся только разрушать. Отсутствие прошлого и садизм вместе создают такой ядерный коктейль, что побочка делает из тебя монстра. Если убийства разделяют душу, то насилие по крупицам вытесняют личность. Каждый раз, отнимая жизни понимаешь, что какой-то другой половины тебя нет. Том человек-одиночка, и он сам избрал для себя такой путь. Моральный инвалид. И самоуничтожением занимается осознанно. Живой человек, мёртвая душа. А слово «любовь» давно в прошлом. Безразличие ко всему. Друзьям, знакомым. Полный эгоизм: вечная вера в себя и свои принципы. Как он говорил — убийство расщепляет личность. Каждый раз, видя чужие спазмы страданий, кажется, открывается вся суть мирозданий: целостностный кайф, а затем ничего. П у с т о. Очередное разочарование. Безумный импульс, толкающий совершить это же снова. На этот раз жёстче, беспощаднее, с одной третью собственной души в кармане. Было время, когда Том думал, что дошёл до предела. Оказывается, можно пройти дальше. Но тут он ошибся, за рубежами страны отчаяния лежало заброшенное кладбище — самоубийство. Обыкновенное самоубийство — слишком скучно. Он пошёл дальше — совершил философское самоубийство. Вроде смысл жизнь-то имеет, но отрицательный. Заметить, что жизнь абсурдна — никакой не конец, а начало. И весь этот абсурд надо изжить. Здесь-и-сейчас, без надежды, без правды, без свободы. Сократ считал, что мы должны отказаться от попытки познать то, что превышает наш разум, и ограничиться познанием нравственной области. Но кто бы мог подумать, что нравственность — темный лес. Глючит жутко, передаётся помехами. Текут не только предметы, но и люди вокруг. Всё трясётся. Храм был крошечный. Крест рябил перед глазами. Том научился сдерживать дыхание - и боль, и воспоминания. - Колени. Ниже. Молись. Холодный пот кусает кожу. В приюте крест был почти такой же - маленький, деревянный. Свет свечи вечно отражался на нём так, будто он плывёт. В тот момент он чувствовал - нет. Бог не видит. Или, может, просто не хочет. Руки в карманах. Никогда Том Реддл не думал, что добровольно явится сюда. Почти исповедальня. Нелепые трещины в каменном потолке. Тусклое небо. Может быть там, за горизонтом и правда кто-то есть? Если есть... Тогда почему он? Почему удары были такими же хлёсткими, как молитва? Впервые за долгое время ему по настоящему хочется закурить. Тишина вокруг чистая. Такая, что внутри больно. Паутинка деформацией тянется по полу - щербатость. Скоро снесут. Он сам приложит к этому руку. Крест возвышался над ним. Почти напоминание, от которого нельзя отвернуться. Даже если зажмуриться, закрыть руками глаза - это ещё хуже. Его тень падала на всё. Том не знает, зачем придумали религию. Хотя вера сама по себе - то же зомбирование. Лишение воли. Он маячит ровно - по центру, как клеймо, как суд. Каждый раз, когда Том возвращается в приют, закрывая все двери, сердце бьётся быстрее - не от веры. Не от страха. От тихой, упрямой злости. Иногда он думает, что крест - часть архитектуры. Иногда - что он живёт. Что по ночам шепчет. Коленями опускается вниз. Больно. Холодно. Противно. Нутро сквозит непониманием. Когда-то его заставляли повторять это каждое утро - на коленях, перед иконой, перед воспитателями. Перед кнутом, лежащим в устрашении. Он помнит половицы, запах воска и крови. Слипшиеся волосы на лице. Том повторял до тех пор, пока слова перестали быть словами. Пока не стали звуками, в которых - ничего. "Ты слишком часто смотришь в небо, и забываешь, что земля - тоже Божье творение". Крест маячит перед глазами. Такой же, как зажившие шрамы на его спине. Сыро. Ёбаный акт мазохизма. И только потом Том шепчет: не молитву. Не просьбу. Просто: - Если ты... Если ты есть. Почему молчишь? Сначала он просто сидит. Тишина вязкая, безвременная. Сквозь неё едва пробивается снегопад, в напоминание, что мир где-то там ещё существует. Только тогда он поднимается на колени. Пальцы дрожали, когда он складывает их как учили - ровно, строго, чтобы даже молитва не выглядела... так. Губы шевелились сами: - Отче наш, Иже еси на небесах... Голос ломался, словно от ржавчины. Том спотыкается в словах, путается в окончаниях, но продолжает - машинально. - ...да святится имя Твое... да придет Царствие Твое... На щеках мокро. Слёзы. Они не остывали - стекали, как расплавленный воск свеч. Каждая из них прожигала кожу, но ни сильнее чего-то горячего, болезненного, невозможного внутри. Крест расплывался перед глазами - слишком яркий. Слишком золотой. Он видит в нём всё и разом - подрывные дома, кнут, домогательство мужчин-магглов, взгляд остальных, который всегда был обращён куда-то мимо. И Джинни - её тепло, дыхание, её руки. Их грех. -... и прости нам долги наши, - прошептал Том, захлёбываясь, - якоже и мы прощаем должникам нашим...Ты один. Это ещё хуже, чем одиночество
Прости
Ты дома
Прости
Всё нормально
Прости
Голос сорвался. Слёзы стали громче, чем слова. Он прижимал лоб к холодному полу и рыдал уже без звука, глухо, судорожно. В полутьме казалось, что крест светится - тонкая полоска по краю, как лезвие. Том смотрит на него, пока дыхание не стало ровным, пока мысли не спутались. - Я не знаю. - срываясь, шепчет он. - Я не понимаю, чего Ты хочешь от меня... И замер. Так, на коленях, с красными глазами, прокусанной губой и сухой душой, пока тьма не сомкнулась вокруг. - Я вот... Я просто хочу жить. Он очнулся от лёгкого шороха - будто крыса пробежала по полу. Воздух густой, тяжёлый, пропахший железом и потом. Том с усилием поднялся на ноги - колени ныли. Когда дверь церкви скрипит во второй раз - уже затемно. Пора возвращаться обратно.***
Том задёрнул полог кровати - слабые попытки закупорить эмоции. Вернуть своё. Вернуть себя. Ткань зашуршала, комната готовилась ко сну. Кровь на руках ему знакома. Он лежит без движения. Мнимое тепло мечется сквозь поры наружу - изнутри бьют конвульсии. Стук в дверь звучит глухо, но настойчиво - как будто кто-то боялся передумать. Том вздрогнул. Петли завизжали в негодовании прерывания покоя. - Эй, - за Джинни сквозит летний ветер. Не тот, который провонялся порохом. Тот, который мягкий, где всё зелено и мягко. Почти солнечный луч. Он скользит взглядом по её руке к пакету. Она уже выуживает добычу. - Я думала... ну, может ты проголодался. На обеде тебя не было. - продолжает Джинни, оправдывая своё вторжение. - Или... ну, не знаю. Всё равно зашла. Печенье. Обычное, из кухни. Шоколадное. Это есть роскошь. Джинни на момент мнётся - всматривается проницательным взглядом карих глаз. Оценивает, почти препарирует. I see my reflection in your eyes. Tell me you see it too. Именно ему теперь неуютно. - Ты... что-то случилось? - спрашивает мягко, чуть хмурит брови, голова на бок. - Мерлин, как же тут темно, всё никак не привыкну... Почти виновато улыбается. Кажется, она всегда здесь была. От неё пахнет цветами - это, наверное, единственное, что важно. - Я принесла печенье. Я не знаю, если не будешь, я конечно могу всё съесть сама, но ты в последнее время похудел, и я... - Джинни. Взгляд в окно. Водная гладь гложет тик, но крест всё равно был. Он здесь. В его голове. Он никуда не уйдёт. Голос - слишком отрешённый. Том спокоен. Девушка посмотрела на него. - М? Том медленно садится на кровать. Шорох простыней. Звуки раздражают. Тени его памяти - раздражают. Нет ничего глупее, чем вера в Бога. Но... - Как думаешь, - начинает он. Голос едва не дрогнул, - Он... Он существует? Джинни сначала замирает, не понимая, о ком речь. Взглядом мечется по его лицу, по глазам, почти застывшей маске. Осознание накатывает удушением. - Если честно... - она мнётся на месте, - Я не знаю. Том не шевелится. Темнота вод Озера придают чертам лица ещё большую глубину. Красивый - жуть. - Иногда мне кажется, - продолжает Джин, крайне осторожно, подбирая слова. - Что если б он и был, то не хотел бы, чтоб лилось так много крови. Том усмехается. Коротко. Глухо. - Или же это всё тупые махинации заставить нас страдать добровольно. Впервые за вечер он смотрит прямо на Джинни. И сила его взгляда пугает. - Верить - просто ещё одна форма страха, - говорит Реддл и отворачивает голову к окну. Джинни медленно, крадясь, словно боясь спугнуть что-то хрупкое подходит ближе. - Мне кажется, Бог есть в каждом из нас, Том. Он сфокусировал взгляд. Суженные зрачки. Темнота. - В каждом? - переспрашивает он, почти шепчет, словно то, что она скажет, может поразить его насквозь, - Даже в тех, кто кромсал других, тех, кто бросал молитву как камни, в тех, кто не верит? Рыжая серьёзно кивнула, сдвигая волосы вбок. Чёлка лезла в глаза. Голос у неё мягкий, слышать такой тембр - непривычно для такого жесткого человека, как она. - Особенно в них. Том опустил глаза. Внутри что-то дёргается - смесь недоверия, страха и странной надежды. - Может. Может быть. - бормочет он. - Не знаю, доставай печенье. Джинни тут же улыбнулась. Эта улыбка тихая и тёплая, тот самый солнечный свет, который просачивается в полумраке. - Уже.
