Blind Eyes Red

Нонсенс одержимости — патология. Нечто неповторимое, на уровне потребности в саморазрушении, если уж доказано, что всё живое — результат деградации. Заговор ненависти и химическая реакция — расщепление головного мозга и эмоциональной системы разом. Я не я, что думать смею… Эготизм человека поражает на столь же высоком уровне — фактический эгоизм. Эмпатии и человечности нет — жажда обладания порождает жестокость. Любовь делает из человека раба другого. Брак — поклонение женщине, система, которую я не понимаю из принципа.

Когда у тебя нет ничего — нечего терять. Иногда пустота становится живее, чем свет. Но именно я решаю, уступить ли пьедестал значимости кому-то другому. Пока я.

ТМР, 1943, 17 сентября.

***

      Смысл существования жизни Джинни — осознание, что она лишняя. Непонятно, кто в этом виноват: она, мнимые Высшие Силы, или вовсе судьба. Данность не даёт шанса на противоречие. Борьба с судьбой=борьба с собой. Боль достигает точки апогея тогда, когда желание вырвать себе зубы и заполнить холодный камень кровью топчется в подсознании сильнее. Плагиат помешанности.       Тонкие пальцы на раковине играют Моцарта. Джин не мертва и не жива. Реального в её жизни остаётся только существование.       Слишком долго Джиневра Уизли познавала саму себя — процесс не подлежит остановке. Вскрывать всё новые тайны внутри почти невыносимо — мгновенная кара, мгновенная смерть, потому что нет, с ней, блять, не всё в порядке. Не бывает, чтобы у кого-то всё было в порядке.       Жмурится до белых мушек — сквозь боль в висках втискивает в себя воздух. Хочется испариться от людей. От себя.       Как ей всё надоело.       Именно страдания заставляют её душу звучать. Это гадостно.       — Джиневра, я права?       Ахинея. Зрачки в точку. Джинни противно.       — Что надо?       — Поменяешься со мной местами? Сможешь купить себе потом всё, что захочешь, деньги не проблема, идёт?       Ах. Конечно. Зачем же ещё младшей Розье спускаться до уровня отребья. Сплошная скука бьёт в голову.       — Друэлла, ты серьёзно? Опять свои деньги суешь? Это нечестно!       А вот и маленькая Мисс Паркинсон. Чёрные патлы, толстый слой пудры на её лице, перекрывающий акне и тяжёлые веки. Сходства с Пэнси поражают до глубины души — за исключением обилия косметики и явного рпп. Синюшный оттенок кожи, выступающие вены.       — Нам что сейчас, дуэли устраивать?       Двуличие этих людей — трясучка. Ханжа. Самая натуральная. Проповедники чистокровности — стелются под полукровку.       Разрыв — сон и действо. Разрыв — повиновение и отшельник. Разрыв — она. Не существует добра и зла, без повиновение. Убийство их и других, пока не останется ничего.       Но они не знают.       Ничего не знают.       — Девочки. Мне всё равно, где сидеть. Розье, ещё раз, где твоя парта?       — У меня? Центр класса, второй ряд, третья парта, вместе с Лукрецией. Оттуда хорошо видно доску, и слышимость отличная.       — Ладно. Я с тобой поменяюсь.       — Да? Правда? Спасибо!       — Тебе что, учиться нравится? Серьёзно? Мерлин…       — Я могу быть свободна?       В них ничего нет. Их жизнь была и будет состоять из подчинения мужчинам. Мир сгнил в патриархате. У Друэллы нежные, длинные пальцы и ухоженные руки: мириады лучиков бриллиантов на её ушах. Копия собственного брата, за исключением зелёной ленты, вплетённой в косу. Они не знают, что означает природа боли.       Они не знают — Джинни её выкормыш.        Но Джин уже давно перестала бояться.       Футляр помады в чужих руках — Джинни тошнит мизогинией водой сквозь пальцы.       — Если что-то захочешь — в Хогсмиде, или в Косом на каникулах, скажи мне, не будем откладывать.       — Ух ты, мордред, это будет проблематично. Купишь мне дом?       — А?       — Бэ. Вместо того, чтобы платить мне, купи себе побольше косметики, толку больше будет.       В пограничном состоянии апатии окружающий мир исчезает, вместе с ним — чувство изоляции от него.       Призрак прикосновения чужих губ можно высечь только раскалённым железом к плоти. Джинни херово.       Хлопок дверью — шаги в коридор. Только так она осознаёт, где застряла — 1943. Холл. Колонны. Хогвартс — это дом, но дом там, где есть безопасность. Очередной сарказм жизни. Классы переполнены. Вверх и вниз. Холодное бесчувствие.       Джинни насрать.       Тёмный оттенок стен играют на ресницах. Хруст костяшек звучит как спасения.       Пальцы непроизвольно потянулись в карманы, дабы выудить сигареты, но она уверена — ничего хорошего из этого не выйдет.       Средний ряд. Третья парта.       Шаги значатся какофонией.       Ну вот и что теперь? «Здравствуйте, моя двоюродная бабушка, не удивляйтесь, Вы меня не знаете, Вы умерли на моём первом курсе, правда я уже не помню как, потому что была занята кое-кем из ваших однокурсников, можно мне теперь сесть сюда?»        Но. Хотя.       Молчание — тоже вид разговора.       От шума упавшей сумки русоволосая красавица поднимает голову. Сонные глаза приобретают смысл — Джинни окатывает силой этого взгляда.       — А. Новенькая.       — Миссис Блэк.       У Лукреции глаза-смешинки. Моветон её ни разу не спугнул. Подогнутый уголок губ в полуулыбке, собранные волосы, расхристанная причёска. Одна её часть противоречит другой.       — Ой, я тебя умоляю. Мы уже однокурсницы. Просто Лукреция.       Тётя Люси — имя из памяти. Призраки заползают Джинни под веки, не дают сглотнуть. Она ведь даже не думала.       — Тогда, Просто Лукреция… я Просто Джин.       — Что ж, даже не Джиневра?       — Даже не Джиневра.       — Хвала Мерлину. Джиневра звучит как девушка, которая вечно носит кружевные перчатки и не умеет дать отпор.       У Джинни изогнутые брови в удивлении. У Лукреции раскованные жесты и обманки в линии скул — Джин боится попасться. В глазах этой девушки — несгибаемая сталь и мягкость хитрости.       — Погнали после этого урока пожрём?       Она потягивается — жилетка под пиджаком натягивает линию груди. Лукреция выше Джинни, хотя как бы сказать, с учётом её роста, тут уж любой будет высоким.       — А что, потолстеть не боишься? — Джинни не может удержаться от попытки пошутить.       — Так я ведьма. Жру и не толстею.       — Пф. Всё с тобой ясно. Мы видать с одного шабаша, — бурчит Джиневра, вытаскивая перо, чернильницу и учебник на парту. Смех рядом с ней — что-то ухающее в груди.       Джин неосознанно тянет свой воротник рубашки, сдерживая желание расстегнуть.       — У тебя всегда такая физиономия, как будто ты не кашу на завтрак ешь, а килограмм лимонов. — поддевает её Лу, но это беззлобно. Тихое любопытство прослеживает в её жестах — язык тела слишком выдаёт. Подпирает себе висок, рассматривает Джиннино лицо сквозь призму установок.       — Это общепризнанный факт.       — По жизни пессимистка?       — Я по жизни кадавр.       Громкий смешок со стороны.       — А знаешь, забавно смеяться, когда другие хотят от тебя слёзы. Иногда интересно действовать людям на нервы. Хоть оторваться можно.       — Я действую на нервы по-другому. И я тоже люблю это делать, — улыбка невольно растягивается на её губах, и, с ума сойти, когда она вообще в последний раз улыбалась?       Что-то было в этой девушке такого. Завораживало. Хотелось подступиться ближе. Возможно даже — открыться. Не сейчас — когда-то потом. А может — и никогда.       Апофения.       Что-то во взгляде Блэк незримо меняется. Это почти перелом.       — Рассказывай, когда у тебя день рождения, были ли домашние животные, какой предмет любишь, вообще, о чём там подружки сплетничают, — хихикает Лукреция, проводя рукой по волосам. Внутренний свет — возможность не для всех. Потому что любой свет в итоге может оказаться губительным.       — А я, как погляжу, друзей у тебя совсем нет, да? — теперь её перелив глаз грустнеет. Серость затмевает зелень, и у Джинни удушающее желание повернуться к соседям и громко спросить, а что она собственно такого сказала?       — Да кто ж в своём уме будет со мной водиться? Я та ещё заноза в заднице.       — Ты меня сейчас пытаешься оскорбить?       — Естественно, ты ж завтракаешь лимонами.       — Джинни!       Внутренности леденеют. Всё в клочья — по одному месту, но зато в её стиле.       Дрожь проникает в самое сердце — чернота в волосах стоящего перед ней пробуждает желание бежать. Джинни не хочет. Джинни боится ночи.       — Что случилось, почему ты пересела?       Пятая парта. Правый ряд.       Его глаза — угли. Лучи света до его зрачков так и не могут добраться — он смотрит на неё так, когда видят что-то, не поддающееся логике. Редкость.       Тишина между ними как вызов. Джинни пару раз раскрывает рот, но сказать ничего не может. Почти кожей ощущает, как Лукреция рядом с ней напряглась.       Их ничего не связывает. Они — ничего. Это ничего не значит. Пару мгновений, один чай, одна сигареты, один поцелуй. Его инициатива. Его, не её. Она не имеет к этому никакое отношения. Она не будет оправдываться.       — Я… — сухой кашель из горла. Выверт фалангов. — Я плохо вижу. Мне нужно сидеть ближе к доске.       Линия челюсти стоящего смягчается. Еле уловимые ноты напряжения испаряются из-под кожи Томаса.       — Мерлин, я уже надумал себе. Надо было сразу мне сказать, сели бы вместе. — неуловимое движение подбородком — Том смещает внимание с неё на сидящую Блэк, — Лу, ты можешь…       Страх — распад души, дикая судорога мысли и сердца. Оно приходит из ниоткуда, уходит в никуда, оставляя кровоподтёки на коже и очень много мыслей. Разум — такая же загадка, как и Вселенная.       У Джинни нет настоящей жизни. Она живёт миражами. Её ничто не сломает, потому что её покой основан на отречении.       Человек, стоящий перед ней — песчаная буря. Она дала ей добро один раз. Не второй. Будь она проклята.       — Давай не будем беспокоить людей. — резко, на выдохе. Вздутие вен играют в шашки. Пора уже и ей выбраться в дамки.       Тишина душит проволокой. Нагнетание воздуха. Стрелка настенных часов мечется в истерике. Его взгляд на неё — за гранью. Нельзя так открыто пялиться на человека. Белёсая кожа — маска. Безразличие. Заставить её здесь — слишком рискованно. Тупик. Он и есть этот ужас воспоминаний призрачного прошлого.       Карие глаза — очерченная траектория. Краешек юбки — талия — глаза. Испытание. Анализ данных. Пути выхода.       Лёгкое движение телом — Джинни вдруг прошибает мыслью, что он вполне может поцеловать её снова: но уже при всех. Том разгибается, улыбается так, как всегда — зубы видны, а глаза пусты.       — Хорошо. Как скажешь. Давай не будем.       И отходит.       Сжатие кулаков — один тихий выдох. Адреналин гудит по сосудам — дрожь липнет к коже. Шуршание мантии действует на нервы.       Джинни отказывается проводить его глазами.       — Странный тип. — выносит вердикт хриплый голос — красота Лу почти что мужественная, чувственная, — Вроде ничего такого он и не делает, но смотрит — и мороз по коже. Это… страшно, знаешь ли.       Кровь долбит в висках. Дрожание пальцев светит Джин только последующей истерией. Она разворачивает пергамент, в верхнем правом углу поставив дату.       43 год. 8 сентября.       43. Странные цифры.       Взгляд Тома на её же спине — запретная истома. Резь глазами: «Что ты такое?». Том — человек много о себе думающий, мало о себе говорящий. Повзрослевший, и всё же… беспринципный.       Разочарованный, но получивший ответы.       Его идеальность кусает Джиннину осанку звериной силой.       Состояние аффекта — замыленное зрение. Чуткий слух. Джинни сжимает ткань рубашки меж пальцев.       — Том, тебе что-то не нравится?       Сдерживаемый порыв рвоты — заискивание в голосе. Джин не хочет поворачивать голову в правую сторону.       — Что ты. Всё отлично.       Моргни — парта перед тобой исчезнет.       — Я очень надеюсь, что это так… я так хотела с тобой сидеть, и вот на шестом курсе наконец повезло. И… пожалуйста, можешь помогать мне с учебой?       Надрыв-ранен. Надрыв-убит.       Джиннины уши горят. Эскапизм рассекает ей кожу.       — С учёбой? — бархатный смешок. Совершенство этого человека не имеет предела. — Не друзья должны учить.       Джинни знает, что перед Томом бесполезно любезничать. Бесполезно оголяться, бесполезно лебезить. Его не впечатлить наигранным старанием, ревностной тягой к обучению. Хочется увидеть трещины терпения его лица. Хочется измазать бледную кожу в крови, рассекая лоб. Ярость в ней поднимает уродливую голову.       Прямо и вкось. Прямо таки вот так.       — Я просто впервые сижу с отличником, и я…       — Я тоже впервые сижу ни с тем, с кем хочу, — бесстыдно перебивает, наигранно глубокий вздох.       Его взгляд выжигает джиннину спину.       Тихий смех с его стороны.       Джинни опускает голову в конспект.       Её руки — кровь и чернила.       

***

             Лукреция дует на грибной суп — горячий пар вздымается вокруг неё, вьётся, следуя собственному направлению. Джинни поражённо уставилась на то, с какой резвостью бывшая Блэк, нынешняя Пруэтт поглощает еду — что-то знакомое, тоскливое заворочалось в животе.       — Так значит наш мистер-я-самый-загадочный-человек-в-замке соизволил таки опустится до плотских утех? Поразительно.       Джинни потёрла виски, наклоняя голову.       — Лу. Фу.       — Не «фу», а физиология, — поправляет её русая: весёлая дымка покрывает зелёную радужку. — Ну, не тебе в обиду, подруга, но надеюсь, что где-то там у тебя не остался фантомный возлюбленный, а то с нашим старостой пора трусы верности закупать.       — Лукреция!       — Да ну что? — девушка возмущённо играет бровями.       — Всё не так.       — Конечно не так, — легко пожимает плечами, проглатывает очередную ложку горячего супа, — Обычно всегда всё не так.       Игривое передёргивание плечами. Не убедила.       — Лу. Я серьёзно. Всё вообще не так, как кажется, — оправдывается: непонятно зачем. Непонятно, почему. Нонсенс.       Безапелляционный кивок. Взгляды вкривь и вкось. От неё пахнет корицей.       — А это не важно. Имеет смысл только то, что видят окружающие.       Веко Джинни дёргается. Ей не нравится то, что говорит Лукреция, но факт правды отрицать она не может.       Джинни не нравится реальность — смысл бьёт её реализмом.       — Не смотри на меня так.       — Как?       — Как будто это я виновата в том, что наш дорогой староста положил на тебя глаз, — шёпотом на ухо. Лукреция вытягивает голову, резко смотрит по сторонам — девочки рядом тушуются. Снова поворот головы: на этот раз обратно.       — Запомни, Джин. Правда — это то, во что верит большинство. Если ты наизусть знаешь свойства крови дракона, но остальные говорят, что ты дура, это значит только то, что ты — дура.       И этого хватает, чтобы припечатать Джинни окончательно — она практически слышит щелчок в своей голове. Вдох треугольником — или квадратом.       Кто я? Затяжка.       — Так возвращаясь к теме разговора. Трусы верности в надобности?       Потрясающая девушка. Мягкие жесты. Расплывается в обезоруживающей улыбке: режет атмосферу напряжённости. Джинни нравится, что её глаза стеклянные. Лу — это где-то между. Этот человек есть распутье. Шаг влево, шаг вправо — горишь.       Именно поэтому она просто… стоит на месте. Так проще. Всегда.       

***

      Джинни нравится курить. Ей легче избегать проблемы, чем их решать. 43 год — новый шестой курс. В ней — осколки, надави на один — выйдет больнее тебе. Надменность и уверенность. Твёрдость Джинниного характера закаливают года.       Перед глазами всё к чертям плывёт. Слегка ненавидя, слегка умирая.       Тоска разламывает ей кости — ужас лопает капилляры в уголках глаз. Красные пятна — внутреннее кровотечение. Что она здесь делает? Джин скучает. По всему и по ничему одновременно. Всё это неправильно.       Она ведь так не хотела.       Пепел жжётся на губах.       Насколько низко она готова упасть?       Закапываясь под землю.       Средний ряд — третья парта. Её мантра. Шум вокруг выворачивает ей внутренности.       Взгляды отовсюду — расстёгивание серого пиджака. Глаза в пол — Джинни тихо анализирует.       У неё, ну… всё всегда плохо. И даже не по тому, что она так хочет.       Потому что Джин и есть деструктивность.       Друелла, через один ряд от неё, склоняет голову на бок, поднимаясь с места.       Джин сложно скрыть собственную улыбку, когда чужой сок проливается ей на рубашку — размытые пятна, невидимые царапины.       — Ой. Случайно пролила.       Ещё одна порция жидкости пачкает белоснежную ткань — взгляды на себе физически ощутимы. Гнусавость блондинки перед ней даже почти не трогает.       Истеричное подёргивание уголка губ. Джинни хлопает ладонью по липкому пятну.       — Насрать. Отстираю.       — Как я могу загладить вину перед тобой?       Лицемерие. Единственное, что Джинни не могла терпеть в людях. Жалящая агрессия давит на сердечную мышцу до подрагивания кончиков пальцев. Ярость проникает в объект, меняя структуру изнутри. Что делает человека психопатом?       Всё это никогда не будет познано.       Потому что человек — ничто, а не нечто.       — Я уже сказала — я отстираю.       Улыбка-усмешка: младшая Розье перед ней упивается собственной властью над этим местом. Властью над ней.       — Ну не знаю. Эта штука едкая. Вряд ли отстирается.       Хихиканье со всех сторон. Джинни — состояние аффекта, расширенные зрачки от адреналина и вздымающаяся грудная клетка. У неё во рту — пепел.       Друэлла разражается немелодичным смехом.       — А ты толстокожая, Пруэтт. Какая-та грязь тебя не очень-то волнует. Даже интересно, за какие такие заслуги тебя определили в Слизерин.       Чувство страха обычно вызывает в Джинни приступы возбуждения — сплошная ярость тушит мысли.       Палочка в её руках — липкость рукавов, спазмы напряжённых мышц.       Джинни ненавидит беспомощность.       Джинни хочет её крови.       Та медленно склоняется перед ней, держа улыбку на устах, произнося на ухо:       — А. Ну конечно. Ты не поняла. У тебя от формы воняет спермой.       Чужой хохот грохочет на висках. Джинни молчит — по факту того, что ничего для неё уже не важно. Бессмысленные движения пальцами — условные рефлексы. Её челюсть почти ходит ходуном.       — Если Том по какой-то причине добр тебе, ты думаешь, всё? Ты теперь Золушка у нас?       Еле слышные шаги: черные волосы. В его движении прячется Вселенная. Именно сейчас Джинни видит его настолько чётко, насколько и искажённо: черты лица плывут, что-то кружит ей голову. Звуки голосов — их много — звучат чётко, резко, обрывисто.       Слёзы паники душат — горло хватают спазмы.       Том останавливается. Взгляд — прямо на неё. Зрачки в зрачки. Фактические неконтактные касания.       Друэлла отходит.       Один шаг назад.       Приступ головокружения.       — Боже, она отвратительна…       — Мерзость.       — Как же воняет, кошмар!       Кошмар…       Кошмар…       — Кошмар!       Визгливые голоса слизеринок над ней лопают барабанные перепонки — сигарета зажата в руках Паркинсон. Милисента бьёт её в лицо — каблук по носу.       Кровь.       Палочка из рук — Джинни падает на холодный камень.       Ещё одна подходит сбоку — берёт за волосы, поднимает за шкирку — волочение по ледяной поверхности. Шрамы на её коже. Боль сильнее, чем чувство униженности. Джинни закрывает руками голову.       Это больно. Больнобольнобольнобольно…       — Эй! Вставай давай!       — Чёрт возьми! — Пэнси поднимает её лицо за подбородок, рассматривает уродливые шрамы на щеках — кровь затягивает зрение. — Пиздец, и вот она виновата за все жертвы в прошлом году… блять, серьёзно? Давай, рассказывай, кто там тебя контролировал? Отвечай!       Покачивание туловище — её вырубает. Состояние как в Тайной Комнате — сухость в рту, всё трясётся.       — Да что Наследник вообще мог в тебе найти… Уизлетта, отродье предателей крови, у вашей семейки даже денег на прокладки нет! Кровью воняет на весь коридор!       — Да ты что, Пэнс, — Милисента криво улыбается, — Какие прокладки… они их вместо стелек в обувь используют!       — Давай сними обувь, покажи!       Джинни судорожно дёргает ногами: двое девочек обхватывают сзади. Спазмы. Резь. Красный.       Stop it.       Правый сапог с неё стащили, выкинув из Башни на землю. Джинни кричит, срывая голос, когда похожая на мопса Паркинсон сжимает рукой её шею, с садистским удовольствия вдавливая сигарету в правое плечо.       Крик.       Боль.       Криккрикрик       Стекла окон завибрировали, лопнув.       Слизеринки заверещали, закрывая головы руками, со всех ног бросившись вниз по лестнице.       Прижатые коленки к груди — дикий, сумасшедший смех из горла. Это не прекратится. Это есть апофеоз. Это всё, и это ничто. Джинни в крови: липкость субстанции. У неё подбитый глаз, кровавые слёзы, осколки внутри, и чувство собственной… силы?       Кровь на её лице.       Кровь на её руках.       Опирается о раковину, тря ткань рубашки. Красные разводы… почти кровь. Это почти больно.       Пусто. Она — пусто. Громче, тише, ниже. Джинни Уизли есть ничтожество. Нечем дышать. Хватит. Больно.       Отражение выедает глаза, больше не. Больно.       — Джинни.       Его голос как ненависть. Том — герметичность. Помоги потерять, помоги обрести. Ты хочешь меня, но я погибель. Хочешь спасти? Сожги мосты.       Прерывает контакт «глаза в глаза» первой. Возвращается к своей рубашке в раковине — остервенение в ней играет новыми красками.       Шелест Томиных брюк — быстрые шаги, прижатие спиной к его груди. Острый подбородок в плечо. Джинни, можно сказать, что ценит такт, Тому, видимо, на такт глубоко похуй.       Взгляд через зеркало: красив до рези в глазах.       — Я могу обхватить тебя руками, — почти для себя говорит он, после чего протягивает ей другую рубашку. — Держи. Это моя. Я конечно высокий, но надеюсь, тебе подойдёт.       — Не стоит. — тихо, сквозь зубы.       — Джинни. У тебя рубашка мокрая. — чётко, безапелляционно. — Надень мою, я помогу.       Том аккуратно тронул её за плечо — аромат сосны стал поистине невыносим. Она отстраняется от него, чтобы попасть в ловушку снова: меняет запах хвои на такой же, но одновременно другой. Ярость комком рвоты подкатывала к горлу: ткань затрещала под Джинниными руками.       — Я сказала: «Не хочу»!       Белая стопка на пол. Мято.       Джинни видит в той же степени, что и не видит — всё слабо, замылено. Ей отвратительно. Руки дрожат. Слёз нет.       — Я не вы, могу и в грязном походить!       Том не шевелится: даже не реагирует на то, что фактически она стоит перед ним полуголая. Дистанция — три шага. Джинни глаза не поднимает — диалог с каменным полом. Холод до костей.       — Да почему ты ко мне пристал? — почти нытьё. Наконец поднимает на него глаза — ни одна мускула не дёрнулась на его лице. — Ты вообще понимаешь… что значит «нет»? Смирись! Не все так ценят твоё внимание!       Его контроль над собой поражает. Ни трещины на идеальном лице. Он не кричит, не впадает в ярость: терпеливо слушает эмоциональный всплеск. Стеклянные глаза напротив.       Джинни хочется выблевать его образ из-под кожи. Хочется им переболеть до слома.       У Джинни ничего нет. От Джинни ничего не осталось.       — Ладно. Хорошо. Я тебя понял. — маленькая улыбка на его губах, посмертная маска. Таким же выверенным движением присаживается на корточки, поднимая с пола свою рубашку. Три шага от неё — не останавливаясь, не оглядываясь, кидает её в чистую раковину.       Грохот закрывающейся двери.       А вода всё текла.

***

      Красноватая вязь на рубашке: дискомфорт. Джинни с мазохистным удовольствием поставила себя под ловушку сентябрьского ветра: погода плакала. Небо плакало. Серые разводы на чёрном полотне жизни.       Меланхолизм выжигает руны на джинниной коже.       — Представьте, что вы на экзамене. — профессор Сильфи с присущий ей спокойной надменностью стояла у доски. Шелест пергамента напоминал Джин тесенения сов в клетках. Пруетт придвинула к себе бланк — он трещит на пальцах. — Готовились летом? У вас… — стройная блондинка бросила взгляд на часы. — Двадцать минут. Начали.              Скрип перьев. Потеря концентрации. Джинни стискивает зубы. Затылок болел.       1, 3, 9, перекрёст… квадрат Пифагора не скомпроментирован… теорема Венлок? Морганы ради, углублённо это проходят только на седьмом курсе!       — Задачи гораздо сложнее того, что проходили мы… никому это не кажется странным… Все и правда подготовлены? — бормочет себе под нос, переходя к круговой диаграме четвёртого задания.       Джинни подняла глаза, цепляясь глазами за учительский стол. Тревога разрасталась изнутри, сжевав внутренности. Блеск волос Лукреции, сидящей рядом с ней, казался совсем тонким, призрочным.       Столкнувшись взглядом с профессором, она опустила голову в бланк.       — Вы должны были решить уже семь задач. — проходя мимо парты двойняшек-пуффендуйцев, провозгласила женщина.       Джиннин кончик пера завис над условием пятой.       Для той, у кого всегда было чёткое «В» по Нумерологии, это почти отвратительно.       Приступает к шестой, сглатывая собственное разочарование.       А вот у Гермионы на её месте всё бы получилось. Моргана её подери.       — Стоп. — обрывисто, чётко. — Кладите перья. Ваше время истекло.       Круговым движением палочки профессор поднимает их подписанные пергаменты в воздух, складывая в акууратную стопку на краю стола.       — Тут всегда так было? — тихо спрашивает Джинни, нагибаясь к Лукреции, откупоривающую баночку с чернилами под тихий гул голосов с задних парт. Мел писал на доске тему урока. Бесполезные урывки такой же бесполезной дополнительной информации.       — Привыкнешь. — коротко отвечает девушка, сверкнув серо-зелёными глазами.

***

      — Том Реддл десять баллов. — обьявила профессор, откладывая листы в сторону. — Джорджия Макмилан восемь. Абраксас Малфой — восемь. Лукреция Блэк — шесть. — сидящая рядом с ней приосанилась — Орнелла Торент — шесть. Друелла Розье — тоже шесть. Всё что ниже, оценка не считается. Это всё. Даю вам десять минут, чтобы обсудить работу, — заявила она, направляясь к выходу из класса.       — Дракула их подери, да они издеваются! — мальчишеский голос на две парты сзади.       — Народ, вы поняли десятое вообще?       — Ну не на-а-адо!       — Да ты смеёшься что ли?       — Погодите! — левый ряд, шестая парта. Когтевранка. Джинни узнала в ней Теодосию Рокхарт: кашель был её вечным спутником, до дрожи напоминая Джин Амбридж. — Том, ты же закончил раньше всех! Какой ответ в пятом?              — А в седьмом?       — А в третьем?       Головы учеников поворачивались в сторону Реддла — ни дать ни взять марионетки, чьи нитки резко дёрнули. На десять секунд класс погрузился в тишину.       — Давайте я зачитаю с самого первого, ладно? — в итоге произнёс он, всё же согласившись. Резкие скрипы стульев, копошения, подростки быстро взяли его в окружение, держа перо с пергаментом под наклоном, готовые записывать. — В первом — четырнадцать. Во втором: минус пять.       Джинни встала из-за стола, бросившись к двери.       — Профессор!       Женщина, направлявшаяся к концу коридора, обернулась. Джинни перешла на шаг, остановившись перед ней.       — Да?       — Я могу узнать свой балл?       Смерив Джин холодным взглядом синих глаз, Профессор Сильфи оглядела стопку пергамента, вытянув откуда-то из середины её бланк.       — Джиневра Пруетт. Четыре.       Джин судорожно сглотнула.       — Директор предупредил пед-состав о том, что к нам присоеденится девушка, которая ранее была исключительно на домашнем обучении, хоть и показала высокие баллы на внутренних экзаменах. — произнесла она, вновь устанавливая с Джинни зрительный контакт. — Такой результат ожидаем, но… разочаровывает.       Джиннин кулак сжался за спиной. Что-то в ней оборвалось.       — А мы… — она запнулась. Прочистила горло, прежде чем закончить предложение, — Мы будем решать эти задачи в классе?       — Нет, — спокойный ответ, — Этот тест был дан для оценки уровня школы. Рейтинга, если говорить совсем грубо.       Бесполезные кивки сопровождались для Джинни потерей какой либо мысли. Её затылок саднит до перманентного дискмофорта — ей не нравится слабость. Её слабость. Потому что её путь — это вечная погоня за лучшей версией себя. Вплоть до слома. Вплоть до потери.       Потери всего того, что когда-то было присуще Джинни Уизли.       Разворот на каблуках — в тишине, она почти чувствует, как время давит на неё. Чувствует движение стрелки. Время тянется, а если говорить совсем точно — тянет её за собой.       Это невыносимо. Вовсе не, практически да, никак иначе.

***

      Еда на джиннином языке безвкусна. Ей кажется, что смерти приходятся в водоворот лишних событий — сначала больно. Потом страшно. В конечном итоге… безразлично?       Сущность Джинни — двуличие. Каждый человек в чьей-то истории злодей. Она причиняет боль чужим в том же количестве, с таким же рвением, что и себе. Формирование личности Джинни — переплетение рыжих волос и чёрной боли. Хотя если так посмотреть — боль есть пустота. Только пустота может затянуть внутрь. Только пустота имеет свойства ловушки.       В конце-концов… после каждой смерти, Джинни сама ощущает себя трупом.       Бесконечный лязг металлической ложки о посуду. Ей кажется, что её мимика неподвижна. Что взяв на себя контроль, она лишь всё усугубляет.       Джинни безвольна. И свободна. Она — вечная судорога икроножной мышцы и истеричное поведение.       Друелла сидела рядом с Томом.       Друэлла была рядом с Томом, почти касаясь локтём его локтя.       У Джинни — вспотевшая ладонь и разодранная кутикула.       Это не её время. Это не её дом.       Шум вокруг неё всё не прекращался — копошение змеиного кольца.       — Ой, это она?       Джинни сжала челюсть. Скрип стула.       — Фу, что у неё с рубашкой? Это позорит наш факультет!       Резкий грохот тарелки. Слизеринский стол затих — Джинни практически физически ощутила чужие взгляды на себе.       Джин поднялась со своего места, подходя к коренастой девушке с коротким чёрным хвостиком — взгляд сверху вниз. Ей нечего бояться, потому что нечего терять.       — Уж прости, что я порчу тебе аппетит своим видом. Если что: за другими столами полно места. Уж ты то как нибудь вместишься.       Редкие смешки. Джинни разогнулась, продолжая улыбаться.       Том смотрел на неё, не отрывая взгляда.       Джин вернулась на своё место, накладывая себе печёного картофеля, запихнув в рот.       А после, когда уже приближалась к общей гостиной, проверяя сумку, увидела аккуратно сложенный пергамент, зажатый в потрёпанном учебнике зельеваренья.       «Входной тест по нумерологии, 6 курс».

***

      Страх и ненависть — Джиннина аксиома. Она маскирует свою ненависть под смех, яркую улыбку и праведное насилие — над собой. Над другими. Под болезненные шрамы на коже и губы-грейпфрут. Потому что кто-кто, а она уже утвердилась в факте того, что любви нет.       Как добра и зла в сущности тоже.       Ей требуются взгляды без сожаления и жалости. Джиннина защита — пальцы в корни волос и головой о плинтус. Она не хороший человек, но хотя бы не кривит душой. Все её действия — кривые и обрывистые. Потому что так, блять, надо.       Боли больше нет.       Только перманентная жажда страданий. Мазохизм и садизм в одном флаконе.       Джинни почти благодарна Тому в той же мере, что ненавидит. Ненависть в двух ответвлениях: что показал ей сущность мира подноготную, или же что не довёл дело до конца.       Желание окончания собственной жизни: это ведь не просто так.       Полночь — Джиннина любовница с четырнадцати лет.       Её жизнь бессмысленна с точки зрения морали. Она знает: если бы вся сущность была перенесена на страницы книг, то её ненавидила бы за сам факт её существования. Потому что Джинни никогда не была такой, какой надо.       Больше всего на свете ей хотелось бы умереть. Но когда смерть раз за разом находилась оказывалась в непозволительной близости — Джинни каждый раз страшно. Лицемерие в ярчайшем своём проявлении.       Сигарета между пальцами. Она умрёт. Умрёт так же, как умирали другие — изогнутая окружность в точке «начало». Она умрёт, чтобы появиться снова.       Это произойдёт. Это случится. Рано. Или. Поздно.       Простоблятьсмирись.       Джинни хочется пропахнуть табаком. Это же легко — стать деградантом. Для прогресса нужна деятельность, для деятельности нужны силы, а у Джин нет ничего. У неё сильное желание закончить, но страх потерь и полной темноты затыкают ей рот и опускают руки. Она одинока. Всегда. Была.       В этом чёртовом мире. В этом мире рабов, в мире животных, в мире потерь и приобретений. В этом чёртовом мире.       Потереть руками лицо — необходимость.       — Что здесь происходит? Почему вы не в постели, юная леди?       Парализация мышц. Джиннины инстинкты почти сшибают с ног, заставив повалиться в сторону.       Громкий топот ног за ней.       Жжение лёгких и напряжение натренерованных мышц ног — Джинни перепрыгивает через несколько ступенек сразу: вес палочки кажется слишком большим. Её так и тянет вниз.       Джинни загнанна в угол. Она снова злится на себя и снова и снова умоляет бежать быстрее.       Это невозможно.       Потому что сердце изношено. Ему тяжело биться.       Физическое столкновение сбивает Джинни с ног.       Каменная хватка в плечи.       Глаза Тома раскрыты и совершенно непонимающие. Каменная мимика лица. Она смотрит на него: чётко, прямо, без утаек. Это тяжело. Его взгляд тяжёлый.       Приближающиеся звуки: выверт головы назад. Джинни судорожно впивается ногтями ему в предплечья: Том анализирует ситуацию, натягивая на её голову капюшон.       — Беги в конец коридора, дальше наверх и по лестнице. Жди меня там, я приду за тобой.       Джинни быстро кивает и срывается с места.       Она считает. Прямо. Направо. Направо. По лестнице. Вверх. Ступенька. Два. Четыре. Двадцать пять. Дёрганье ручки двери — алохоморо. Тишина давит на уши. Адреналин до критической точки вверх.       Пруэтт почти позволяет себе растечься по полу. Тонет. Она... тонет.       Джинни вот-вот станет безумной, потому что страх можно потерять ровно в тот момент, когда столкнёшься с ним лицом к лицу. От чувства одиночества можно избавиться только полностью отрезав иллюзиорную реальность, ведь только тогда чувство изоляции исчезнет. Исчезнет сам мир.       Она потихоньку задыхается, ломается беспорядком вниз. Зелёный галстук хуже гадюки вокруг шеи — яд. Звенящая пустота и крики: в Башне ведь всё только начинается. Жестокость ковала Джинни с поразительной на то интенсивностью.       Её жажда к свету смотрит на неё и целится чётко в лоб.       Джинни тесно. Тесно физически. То, что она ощущает выходит за рамки плоти. Потому что Джинни всего лишь человек. Потому что ей тоже больно. Потому что её вот-вот затрясёт с небывалой силой, облокачиваясь на стену, падая. Вниз. Вниз. Вниз.       Коричневый оттенок помещения оседает на ресницах. Рыжеволосая закрывает согнутыми руками свою голову, утыкаясь лбом в колени.       Чернота смешивается и поглощает. Она кривыми глотками пожирает воздух. Крики в её ушах.       Откуда-то сбоку: Джинни даже не видит — мелькнул человеческий силуэт. С особо благородной, но малость брезгливой осанкой и нечитаемым выражением лица.       Нарочито медленный стук пальцем по макушке. Раз. Раз-два. Раз.       Это знакомо. Это странно. Это… играюче.       Джинни поднимает голову — правое веко уродует нервный тик. Глазами мечется по его чертам — не жалость. Не слабость. Не мягкость. Его глаза — два насмешливых уголька. Он смотрит на неё так, словно видит то, что достойно его внимания.       Том с той самой неделикатной усмешкой, в которой так бесцеременно и небрежно иногда выражается людское удовольствие при неудаче ближнего, медленно протягивает ей руку.       И всё продолжает смотреть.       Смотрит, глазами обещая то, что будет. То большее, которое Джинни, возможно, не поймёт. То, что хоть вырезай на коже.       Джинни сжимает свою ладонь, лишь бы перестать дрожать.       Потому что потом медленно касается подушечками пальцев раскрытой руки Тома Реддла.       Но в своей, другой реальности.       В 1943.