Loved

      Полет в никуда длился целую вечность. Или меньше. В какой-то момент я снова лишился способности думать. Такие числа точно не вместятся в человеческое сознание.       А Сознание... Сознание вернулось не взрывом, а медленным, противным всплытием. Как будто меня выплюнули. Я ждал, что первым делом вломится боль — всепоглощающая, адская, знакомая. Но вместо этого... ничего. Абсолютная тишина, обволакивающая, как саван. И сквозь нее — пение птиц. Настоящее, живое, без единой фальшивой ноты. Оно резало слух острее, чем визг циркулярной пилы.       Музыка и тишина... Ясно, это не ад. Или убедительная декорация. Можно точно сказать что над "вернувшимся телом" черт постаралься. Сконцентрировав волю, моя рука легко поднялась как по нити марионетки. А затем я ее намерено уронил на лицо. Она была немного в грязи и я чувствовал как на губах расплылись мокрые песчинки, проскальзывая в зубы, а ноздри вдыхали свежую почву, как после дождя. Как же непривычно сначало лишиться тела, а затем снова его обрести. Запах, слух, ощупь, вкус и зрение... Все работало как после бурной ночи наркторипа, но хотя бы работала в отличии от преисподни. Удивительно, как я не сошел с ума от сенсорной депривации, а теперь - от переизбытка реальности, или как это называют.       Но не было шестого чувства - боли. Мое тело работало идеально, слишком идеально. Каждый мускул, каждый сустав подчинялся без привычного скрежета боли. Это было неправильно.       Я лежал на спине, которую я с трудом узнал без грызущей крысой боли в позвоночнике. Над собой я увидел небо. Оно было гнетуще-свежим и ни виделось ни одной апокалиптичной звезды, даже облочка. Небосвод был не просто голубым, а каким-то ультрамариновым, неестественно чистым, словно его только что вымыли и навощили, как натяжной потолок в детской. Воздух... этот воздух был самым отвратительным, что я ощущал со времен той газовой атаки... Не помню где. Он был густым, сладким, пропитанным запахами цветущей вишни, свежескошенной травы и чем-то сдобным, печеным. Он лез в легкие, как мед, вызывая тошноту. Это был не воздух, а парфюмерная атака. Ад пах злобой, а это... это пахло обманом.       Мой взгляд упал на руки. И тут что-то внутри дрогнуло. Правая сжимала рукоять «Глока». Настоящего. Я поднес его к лицу, вдохнул запах — да, тот самый, коктейль из оружейной смазки, пороха и пота, контрастирующий с землей. Левая нащупала на пазухе рукоять ножа, скрытый и готовый резать плоть зазубреной лезвием. Я потрогал подсумки там же — полные магазины. Встав с непривычной простотой, я едва не упал, но устоял на крепких ботинках. Мое пережившее осколочные снаряды черное пальто свисало с плеч, подобно знамени. Гранаты охотно побряцали на разгрузке — все разрывались в ожидания часа хаоса. А вот винтовка или дробовик оставили меня в трудную минуту. В остальном, все мои смертоносный друзья переехал со мной в целости и сохранности.       Бред какой-то. Это была насмешка. Демон не просто вышвырнул меня из ада. Он дал мне все мои игрушки и бросил в эту стерильную, яркую песочницу. «Полюби этот мир», — сказал он. Чего он хочет? Чтобы я вскрыл корку этой сладкой гнили и показал кровоточащую язву? Как будто я не знал, что под этой травкой и цветочками скрывается та же гниль, та же ложь.       Вокруг простирался лес — картинка из учебника для младших классов. Зеленый, сочный, здоровый. От одного его пересахаренного вида сводило зубы будто они поражены кариесом. И тогда это вырвалось. Не крик, а вопль ярости, выжженный каленым железом в самой глубине того, что когда-то было душой.       Мой голос должен был разорвать идиллию, как нож - кожу. Но ничего не было. Не только потому что природа проигнорировала мою угрозу, но и потому что я... Только крихтел, рыча. Что-то тут не так. Я схватился за рот и пытался повторить слово "мразь", громко и четко... Нет, я не могу, язык не слушается. Я пытаюсь повторить то слово по буквам. Питаюсь призвать м, быстро цокнув по нёбу, однако розовый червяк во рту просто безвольно вывалился из рта, не справившись с давлением на него. Не справившись с этим, я пытаю свой рот попытками создать хотя бы одну знакомую мне букву. Но даже звуки, произносимые без участия этого бесполезного заталкивателя жратвы звучали совершенно неправильно, как при испражнении: я просто не понимал как надо напрячь голосовые связки и выдыхать, чтобы звук был желаемым.       Что за чертовщина, подонок!? Это твоих рук дело, да?! Выкинул детское умение владеть собственной пастью, чтобы сделать из меня зеркало для анонизма! Из-за тебя я забыл как говорить и не могу даже послать тебя нахер словами! Что ты, гнида, еще выбросил?!       Я направил средний палец сначало в землю, а затем на небо, будто там была невидимая камера, готовясь стрелять глооком из второй руки... А затем успокоился. Тратить патроны в никуда охоты большой не было. Демона не было видно, но знакомое чувство присутствия все равно было неподалёку. Можно назвать меня параноиком, но будь я проклят, если это не он. Ты наверно ухахатываешся там от моих кривляний, так ведь? Пошел нахер, раз мои мысли ты еще не отнял. Не то чтобы я много с кем трепался, а мое имя было неважно, но сложно будет принуждать без способности передать требование, если возникнет такая потребность... Паршиво чувствовать себя хуже пятилетки. С другой стороны никто не лучше пули.       Я двинулся вперёд. Не потому, что у меня была цель, а потому, что стоять на месте — значит ждать чуда. Здесь или там, но пока я все рано муравей под увеличительным стеклом. Каждый мой шаг по этой мягкой, пружинящей подошве траве был плевком в лицо той земле. Лес обступал меня слишком тесно, слишком пахуч и зелен. Потресканные стволы деревьев были гладкими, будто самые неприглядные части отполировали. А Солнце пробивалось сквозь листву, создавая дурацкие «солнечные зайчики», которые плясали на земле и будто бегали за мной. Бегают как доставучие поросята за своей свиноматкой. Это было не живое место. Это была бутафория, еще раз я напомнил себе.       Я шёл, и мой слух, настроенный на рёв моторов и крики невинных, вылавливал лишь шелест листьев и тот самый, блевотный птичий и жучиный щебет. Мозг автоматически анализировал окружение: укрытия, пути отхода, сектора обстрела. Но здесь некому было устраивать засаду, потому что не на кого. Здесь было... пусто. Безопасно. И от этой безопасности меня подташнивало сильнее, чем от таскание накаченных наркотиками тел в подвал.       Я намеренно сломал низко висящую ветку. Звук треска, громкий, как выстрел в этой тишине, принёс короткое, жалкое удовлетворение. Я оставлял за собой след: растоптанные грибы, содранная кора, ветви, сломанные ударом приклада. Мои личные граффити на этой бесовской "школе любви". Знаю, вымешать злобу на растениях выглядело жалко. Но тот, кто это сделал, очевидно вложил свою сопливую душу и у меня руки чесались ранить её. Где-то на подкорке сознания я ощутил... Гордость. Не свою. Козел, ты думаешь что я все таки уподобился тебе в твоем заигрывание с твоей "бывшей любовницей"? Твоя проблема в том что тебе не разрешают устроить бойню, а я - просто физически не могу, мы не одинаковы!       Внутри всё кипело. Каждая частичка этого «рая» была иглой, вонзающейся в мои нервы. «Заставлю полюбить этот мир». Слова демона звенели в моём черепе. Это и была его пытка. Не расплавленный свинец, а этот приторный, сладкий яд надежды, который он навязчиво пытался мне влить в глотку. Ты недооценил меня. Тут всё пропитано ложной сложностью, притворными чувства и фальшивой жизнью. И этот новый мир вряд ли вообще дотягивал до той гнили, которую я сжёг.

***

      Я шёл, может быть, час, может быть, два. Время здесь текло иначе — вязко и обманчиво. Моя рука не отпускала пистолет. Холод металла был единственной реальной, честной вещью на этом маскараде. Если бы я и читал молитву, то только ему — моему уравнивающему евангелию. И, как древний идол, он требовал жертв, которых я не мог найти в этой стерильной пустоте.       Хотя...       Сквозь частокол слишком зеленых стволов мелькнуло пятно, выбивающееся из идиллии. Я свернул с пути, раздвигая ветви плечом. И наткнулся на него.       Мертвого оленя.       Ну, на живое существо я уже не надеялся. Но даже так сойдет.       Он лежал в неестественной позе, выгнувшись, словно его и впрямь переехал грузовик. Шерсть, когда-то рыжеватая, теперь была тусклой и свалявшейся, местами вылезшей клочьями, обнажая серую, иссохшую кожу. Ребра выпирали из раздувшейся брюшины, как прутья сломанной клетки. Самое «зрелищное» начиналось ниже. Кишки, синевато-багровые, похожие на гнилые сардельки, выползли наружу и раскинулись по траве, образуя склизкое, пульсирующее мухами озерцо. От них тянулся тот самый пряно-рвотный запах разложения, который я знал куда лучше, чем аромат этих дурацких цветов.       След вокруг туши говорил о многом. Зверь не просто упал и умер. Он бился в агонии, выписывая копытами по земле судорожные узоры, словно пытался за последние секунды окинуть взглядом весь этот проклятый мир с высоты птичьего полета и выцарапать на нем свое проклятие. Жалкая попытка.       Я фыркнул. Так вот как рогатый ублюдок решил развлечься? То ли это его неумелая подпись на полотне этого мирка — мол, «посмотри, какая я двойственная, темная и глубокая личность, я могу и кишки наружу показать». То ли, что еще идиотнее, он пытается меня напугать трупом животного. Как в дешевом хорроре для впечатлительных школьников. Я видел, как с людей сдирают кожу ленточными пилами. Я принимал в этом непосредственное участие.       Мой взгляд скользнул по земле. Рядом с телом — следы. Множество волчьих, вмятины от когтей четко отпечатались в мягкой почве. Большие тут волки. И... еще одни. Не волчьи. Зато громные, закругленные, как от шины грузовика, но определённо бывшее ступней. Я наступил сапогом на один такой след и при моих габаритах я оказался в два раза меньше. Он был глубоким, словно его оставило что-то невероятно тяжелое. И... старым. Трава вокруг уже почти выпрямилась, пытаясь скрыть улики. Если я пойду по этому следу, то вряд ли найду что-то, кроме еще пары таких же вмятин, прежде чем они окончательно исчезнут.       Бесполезная затея. Еще один криво составленный ребус от скучающего демона.       Я пнул голову оленя носком сапога. Она отвалилась и откатилась в сторону, пустая глазница уставилась на небо с тем же немым вопросом, что и у меня.       Психопат-режиссер явно готовил мне «скример». Ну что ж, посмотрим, какую еще дешевую страшилку он припас. Во внутреннем кармане я нащупал гранату. Может, в следующий раз стоит ответить на его «шутку» чем-то более... громким. Спустя час возни меж сосен и дубов...       Журчание донеслось справа, пробиваясь сквозь назойливый птичий гомон. Негромкое, жидкое. Вода. Я свернул к звуку, отталкиваясь не жаждой, а простым любопытством — что еще за декорацию приготовил здесь тот шут. Тут увидел источник: озеро, стекающий по мшистым камням, и в самом центре — ее.       Девушка. Совершенно голая, стоящая по колено в воде, как какая-то дурочка-русалка. Она склонилась, потирая с удовольствием свои хрупкие плечи, и набирая все больше пены. Спина была изящно выгнута, кожа на солнце отливала перламутром, будто ее никогда не касалось ничего грубее шелка. Очень красиво... До тошноты.       Я хмыкнул про себя. Вот черт. Значит, центры удовольствия все-таки не атрофировались окончательно. Годы химического дерьма, что я вливал в себя, сделали свое дело, но теперь их действия будто смыли. Я смотрел на это... вымя, на эту упругую задницу, на все эти изгибы, что взывают к жажде ебли, и чувствовал как холодное нутро робко отзывается... Нет. Не смей. Смотри, как патологоанатом смотрит на свежий труп. Интересно, но не более.       А может... Нет. Неужели? Демон, ты выковырял из меня и воздействие психотропных веществ, как гнилой зуб, заодно «починив» и это? Вернул способность чувствовать эту примитивную тягу? Сделать меня снова рабом гормонов, готовым вестись на первую же юбку, чтобы ты потом прихрюкивая смеялся над подавшей гону кабелю? От одной этой мысли во рту возник вкус желчи. Я сглотнул и сплюнул в сторону, смачно. Лучше уж вечная анестезия с кастрацией.       И все же... сомнение грызло. Моя ненависть никуда не делась, и она была намного сильнее сбежавшей из подвала похоти. Единственным честным ответом на эту провокацию был свинец. Простой, прямой, не оставляющий места для двусмысленностей. Я приподнял глок. Разогретый теплом ладони металла плотно улёгся в кисти. Мой палец лег на спусковой крючок. Прицел поймал ее — ровно между лопаток, туда, где под этой идеальной кожей пряталось такое же идеальное, ни в чем не повинное сердце.       Ритуал к первому броску готов. Кажется, я ничего не забыл.э Теперь проверим, что ты оставил от моих стрелковых навыков...

***

10 минутами ранее.       Это был откровенно плохой день для волкодлаки по имени Яна. Она и так не была самой сильной или храброй в своем племени, а уж сегодня ее слабость проявилась особенно ярко. Будучи дочерью вожачки, она чувствовала жгучий стыд. Наверное, стоило в детстве проводить меньше времени у очага с отцом, слушая его сказки, и больше — в суровом лесу, учась быть настоящей оборотнем-добытчицей, а не домоседкой, словно она какой-то мужик. Но сегодня, вместо того чтобы присоединиться к сородичам в погоне за сбежавшим женихом, она в очередной раз спряталась под защитную юбку матери.       «Слабохарактерная дура!» — корила она себя, пробираясь по знакомой тропинке. «В тебе же кровь альфы!» Собственный внутренний голос и редкие, но меткие подколки задиристой сестры доводили Яну до слез куда легче, чем любая физическая угроза. Ее патологические страхи, взлелеянные живыми рассказами отца, кишели в голове: подкожные клопы, дикие собаки, осенние заморозки, береговая линия... и клоуны. К счастью, она знала одно место, где ничто из этого не могло до нее добраться, а тревоги сами уходили.       Выбравшись на маленькую, скрытую от чужих глаз полянку, она подошла к неприметной, на первый взгляд, лужице.       — Привет, ундина, — с осторожной нежностью прошептала она. — Это я.       Вода отозвалась на зов: с глубины поднялся одинокий пузырь и лопнул на поверхности с тихим звуком, словно дух-хозяин заглянул в глазок и кивнул в ответ. Яна улыбнулась, и лужа внезапно начала расширяться, ее вода посветлела и заструилась парком. За считанные секунды перед волкодлакой плескался чистый и горячий источник. Дух воды добавил последний штрих, выстроив из камней удобные уступы и маленький рукотворный водопадик. Из глубины показалась полупрозрачная рука, которая заманчиво поводила пальцем по поверхности, рисуя завораживающие круги.       Взяв неловкий разбег, Яна прыгнула в воду с громким плеском. Вынырнула она уже вся покрытая соленой, ароматной пеной, которая не щипала глаза, а лишь приятно покусывал кожу. С игривым хихиканьем она принялась растирать ее по телу. Конечно, она уделила внимание и интимным местам — гигиена там важна для любой девушки-монстра, — но больше всего она любила втирать целебную пену в свои пушистые, не совсем человеческие части: в чувствительные уши, в длинный хвост, в покрытые густой шерстью ноги и руки.       В эти моменты ей нравилось представлять, что пена — это ее «городское платье», а она сама — на пышном балу, где все вожделенно «раздевают» взглядом такую красавицу, как она. Отец был на таком ритуальное собрании с танцами и даже показывал ей как обычно люди двигаются. С воображаемыми кавалерами можно было не стесняться...       «Как там родимый говорил? Это называется реверанс? И делают его... приседая или...» — немного запутавшись в своих фантазиях, волкодлака все же решила попробовать. Она одновременно поклонилась и согнула колени, изящно согнувшись, и почти удержала равновесие... Почти.       Потеряв опору, она с нелепым всплеском полетела в воду. И в тот же миг над поляной, заглушая все звуки, раздался оглушительный, сухой хлопок. Он был так громок, что даже пена и вода, забившая уши, не смогла его приглушить.       Вынырнув, кашляя и захлебываясь, Яна в панике осмотрелась. И увидела...       «Нет... только не это!»

***

Где-то точно в тот момент когда в мире появился Антагонист... ‎      "Как меня зовут неважно (но это Джеки). Важно то, что я собираюсь сделать. Я очень люблю это радужный мир и всех его человеческих мыльчуганов. В моей жизни была только добрая, сладкая радость. Я всегда хотела жить по-кайфовому. Ни один плохиш не соскучиться до завтра. Я развеселю стольких, сколько смогу. Пора устроить небольшой розыгрыш. Пришло время дурачить, пришло время дурой быть".

***

      Странно, я моргнул? Я и забыл насколько эта штука может быть громкой... Еще мгновение назад этот сгусток переспелой плоти был в прицеле. Я видел, как мушка легла ровно между ее лопаток. Палец на спуске был привычным продолжением воли. А теперь... Теперь она стоит, обернувшись, с идиотским выражением на лице, а в воздухе еще висит дымок от выстрела.       Промах.       Я был человеком и делал много ошибок, но... Таких? Не попасть в упор? Адреналин, холодный и ясный, ударил в виски. Рука сама потянулась сделать контрольный выстрел, палец вновь сжал крючок. Он грубо ответил сухим, пустым щелчок. Еще одним. Третьим.       Я опустил кольт и, не отрывая взгляда от девчонки, большим пальцем нажал на защелку магазина. Он выпал мне в ладонь. Легкий. Пустой. Я заглянул в патронник. Там тоже пусто. Ни гильзы, ни следов выстрела, кроме запаха пороха, уже рассеивающегося в этом сладком воздухе. Весь магазин. Весь магазин, что был у меня, оказался заполнен одним-единственным патроном. И он ушел в молоко. Это... Позор?       Надо было исправиться. Впрочем худшее оказалось впереди. Мои руки, делавшие это десять тысяч раз на автопилоте, замерли. Я смотрел на пустой магазин, на пистолет, и в голове не возникало четкой, отработанной последовательности: надо взять магазин и... И что-то... Сделать с ним? Или лучше... Взять еще один? Но даже когда я потянулся к полному, аппетитному магазину... Я не понял что надо делать дальше. Это были даже не обрывки. Просто провал в памяти. Как будто кто-то стер в порошок нейронные связи, оставив только смутное воспоминание о самом действии, которое называлось "перезарядка".       Я с силой, от которой костяшки побелели, сжал рукоять пистолета. Будто мог силой воли, чистым желанием материализовать в стволе свинец. Но это было детское, беспомощное чувство. И в этот миг все встало на свои места. Это не случайность. Это не моя ошибка.       Это — шутка.       Тот рогатый ублюдок не просто бросил меня сюда. Он дал мне инструменты погибели и сделал так, чтобы мне и в голову не пришло как таким добром воспользоваться! Оставил один патрон на весь этот фальшивый рай и, очевидно, выкинуь из мышечной памяти навык, который был для меня так же естествен, как дыхание. Чтобы я ощутил это. Это провальное, унизительное бессилие, что я испытывал когда меня тянули в геену. Чтобы я понял, что даже мое насилие здесь — под его контролем. Чтобы до меня дошло, что здесь он - бог.       Я мотал головой, и тихий, хриплый смешок вырвался из моей глотки. Хорошо. Хорошо, тварь. Ты думаешь, я без пушки — ничто? Я был оружием еще до того, как взял в руки первый пистолет. Бездомные животные не дадут соврать.       Я швырнул кольт в карман — бесполезный кусок металла подобный фантику от жвачки — и в одно движение выхватил нож. Длинный, тяжелый боевой нож. Его клинок был прямым. Такой точно не подведёт.       Я сделал шаг к воде, потом второй. Моя тень легла на девушку. Ее глаза, золотистые и огромные, расширились. Она замерла на секунду, будто не веря, что кто-то может идти на нее с ножом... Хотя нет, этот взгляд был направлен... Не на меня?       А потом она завизжала.       Это не был человеческий крик. Это был пронзительный, леденящий душу визг, похожий на сирену воздушной тревоги, умноженную на животный ужас. И в тот же миг она исчезла из воды. Не выпрыгнула, а буквально выстрелила из источника, как пробка. Мелькнула спина, длинные мокрые волосы, пара светлых ягодиц — и она уже была на берегу, в десяти метрах от меня, присев на корточки в агрессивной, звериной позе. Пена на её конечностях делала ее похожей на шерстяные лапы вервульфа и судя по виду, она действительно была перепуганой чихуахуа. Не прошло и еще одной секунду, как она на четвереньках вбегает и пропадает в непроходимых зарослях.       Это было... быстро. Слишком быстро для человека. С такой скоростью она могла бы увернуться от пули. Мысль пронеслась, холодная и аналитическая. Возможно... Демон и за мой промах в упор ответственен? С другой стороны, много славы этому выродка - люди не совершены.       Из бурелома на меня напал ее окрик. Ее голос, все еще дрожащий от паники, громовой раскаткой пронесся по поляне, и все равно были до усмешки поросячьим.       — Спасайся, дурак!       Я замер. Что?       — Тут КЛОУН!       ...       ... Клоун?       Мысль, абсурдная и липкая, застряла в сознании. Я медленно, очень медленно начал разворачиваться, следуя за тем местом, где должна была быть штука что ее довела до инфаркта.       И увидел.       Реального клоуна. С сиськами.       Что за нахер?       Двухметровая громадина в обтягивающем латексном (?) костюме, исчерченном полосками и крапинками до абсурда. Круглая, как шар, морда с помидорным носом и макияжем, который кричал дешевой шлюхой с километра. И ещё дурацкие рожки с каким-то непонятным украшением в виде клоунской головы на пружине. Она наклонилась, приведя свое лицо в уровень с моим, и ухмыльнулась. Зубы, неестественно белые и будто нарисованные ребенком "решеточкой", выпирали из-под густого слоя штукатурки на губах. Нетерпеливо притоптывала она ботинком размером с мою голову, а непропорционально большие ладони в белых перчатках уперлись в бока.       Рогатый... У тебя больная фантазия. Что ты вообще хочешь этим сказать?       Она не сказала ничего. Вместо этого начала творить... дичь.       Одно ее движение — и кольт, который я положил в карман, очутился в ее руке. Я сделал рывок к ней, чтобы вернуть пушку и забить ей насмерть сучку, однако тварь просто перепрыгнула через меня и осталась на приличном растоянии. Это было... Физически невозможно. Ее пальцы, нелепо большие, задвигались с пугающей, механической точностью. Щелчок, скользящее движение — пистолет разобрался на основные части и перезаряжен. Еще одно мелькание рук — и он собран и имел досланый патрон. Все за три секунды. Затем она сунула ствол себе в размалеванный рот и нажала на спуск.       Впрочем, вместо хлопка и брызг — тихий плюх. Из ее ушей, из носа, даже из-под рыжего парика вылетели мыльные пузыри. Радужные, хрупкие, они поплыли в воздухе. Один даже лопнулся, когда прикоснулся ко мне, стоящему в полном недоумении, как имбецил. Я считал,что у меня была быстрая реакция, однако это... Даже в наркотрипах такое мне не виделись.       Она с отвратительной небрежностью швырнула пистолет через плечо прямо ко мне, будто возвращая потерянную игрушку. А затем ее руки метнулись к моей разгрузке. Я даже не успел среагировать, как все три мои гранаты оказались у нее, и она принялась жонглировать ими, как циркач апельсинами. Чековые кольца болтались, не выдернутые.       Мозг, отбросив шок, перешел в режим тактической оценки. Угроза. Непонятная. Демонстративно пренебрегающая базовыми законами физики и безопасности. Рогатая...       Демон.       Я не стал чесать репу, гадая о смысле. Есть провокатор — есть ответ.       Пока она жонглировала, моя рука уже ловила на лету брошенный ею же кольт. Инстинкт. Хватка. Я не целился. Не было времени. Поднял ствол на уровень ее торса и спустил курок.       Грохот выстрела, настоящий, оглушительный, разорвал хихиканье ублюдской ошибки Господа. Дымок брызнул из ствола, словно прощальный поцелуй суккуба. Клоунесса дернулась, как марионетка с обрезанными нитями. Ее ухмылка застыла. Цветастое тело рухнуло на мягкую траву, тяжело и безжизненно. Гранаты с глухим стуком покатились по земле. Оставшиеся мыльные пузыри лопнули в воздухе.       Мелодичная какафония леса вернулась, теперь отягощенная запахом свежей крови и видом неподвижного пестрого тела. Я стоял, все еще держа дымящийся пистолет, и смотрел на то, что только что сделал.       Что это, бля, только что было? Вопрос повис в голове, плоский и лишенный эмоций. Не страх, не триумф. Констатация идиотского факта. Я только что застрелил клоунессу, которая жонглировала гранатами и пускала пузыри из ушей. В мире, куда меня бросили, чтобы «полюбить его». Если цель ада свести грешника с ума, чтож... Ад опаздал.       Я медленно опустил пистолет, глядя на тело. Ожидая, что оно рассыплется в конфетти или взорвется хлопушкой. Оно просто лежало. Большое, пестрое и очень мертвое...       Ай. Не больное, но неожиданное "ай".       Что-то маленькое и твердое ударило меня по макушке. Щепка. Потом еще одна. Я поднял взгляд, инстинктивно отшатываясь.       И в этот миг мир перевернулся. Сверху на меня обрушился водопад тонких, почти невидимых нитей. Они опутали руки, ноги, шею — холодные и липкие, как охотничья паутина, но невероятно прочные. Мои конечности дернулись, но не по моей воле. Ноги сделали нелепый приставной шаг, руки взметнулись вверх, как у марионетки. Я услышал откуда-то сверху тихий, мелодичный смешок.       На дереве, прямо надо мной, сидела она. Та самая клоунесса, свесив толстые ноги с толстой ветки. На ее лице не было улыбки — лишь сосредоточенное, почти профессиональное выражение. Ее огромные пальцы ловко перебирали десятки нитей, сходящихся в ее ладонях. Труп у моих ног лежал, но теперь я видел — он был плоским, как тряпичная кукла, из прорези на спине свисали оборванные нити. Муляж. Отличная работа.       — А теперь время для... — прошипела она голосом, в котором скрипели шестеренки и звенели бубенчики. Причем на понятном английском. - Ганган стайл!       И моё тело начало плясать. Нелепо, рывками, против всякой воли, корейскую помойку мажоров. Ноги выписывали кренделя, руки болтались, голова моталась из стороны в сторону. Отвратительно. Отвратительная сука. Отвратительный танец. Отравительная беспомощность. Отвратительные воспоминания... Проходя порой между толп, меня задевают плечом и поначалу, прежде чем сбивать прохожих, я даже отшатывался. Но это не могло мне не напомнить о школьных годах. Зачем ты себя бьешь, зачем ты себя бьешь... А зачем ты истекаешь кровью и хватаешся за писюн?       Я не стал рваться. Наоборот — я позволил ей дергать меня, изучая рывки. Нить на правой руке была натянута сильнее всего. Я сделал шаг, как она того хотела, затем резко дернул на себя, всем весом, одновременно поворачивая корпус. Раздался сухой треск — не нити, а ветки над головой. Сила рывка, умноженная на рычаг, сработала. Нить на правой руке ослабла, а потом и вовсе провисла, оборвавшись где-то в листве. Тварь даже охнула и начала придумывать новые танцевальные движения, лишь бы задержать меня в безумной пляске. Свободная рука молнией потянулась к ближайшей нити у локтя, нащупала ее — не скользкую, а шершавую, волокнистую — и рванула на себя, вкладывая в движение всю ярость накопленного унижения.       Освобождение пришло не элегантно. Я рухнул на землю, разорвав последние связи, как дикое животное в силке. Нитки висели на мне клочьями. Я тут же вскочил на одно колено, уже поднимая кольт. Она все еще сидела на дереве, ее кукольное лицо выражало театральное разочарование. Интересно, оно застынет на тебе, или ты успеешь поменять ее на маску боли?       Я открыл огонь. Одиночными, прицельными выстрелами — в голову, в центр масс, в конечности. Одновременно хотелось чтобы она сдохла и сразу и чтобы она успела помучаться. Вспышки выстрелов озаряли поляну.       И она исчезла. Не упала, не спрыгнула — растворилась в воздухе. Следующий выстрел разнес кусок коры там, где она сидела.       Блядь.       Я кружился на месте, ствол описывал дуги, выискивая движение. Мелькнет рыжий парик в кроне соседнего дуба — выстрел. Там — полоска латекса в кустах — еще выстрел. Она появлялась на долю секунды, всякий раз в неожиданном месте, корчала мне чудовищную, преувеличенную рожу — то испуг, то насмешку, то сладострастный вздох — и исчезала прежде, чем пуля долетала. Это был не бой. Это было дразнилово. Бесовской театр одного актера, где именно я был тупой мишенью. Один таки должен попасть... Ладно, он оказался не обязан.       Щелчок курка по пустому патроннику прозвучал громче любого выстрела. Я замер, мгновенно переведя пистолет в левую руку, а правой уже хватая нож. Глаза сканировали лес.       Тишина. Ни движения, ни смешка. Она просто пропала. Как будто ее и не было. Просто плод моей болезненно й головы. Возможно, оно действительно так...       Я опустил оружие, медленно выдохнув воздух, который непросто пах теперь, а вонял порохом с хвоей. Эта… сука. Демон. Очередной посланник рогатого ублюдка с его больным чувством юмора. Может, сдохла, упав в какую-нибудь яму. Может, просто спектакль закончился.       Я собрал валявшиеся гранаты, потрогал обрывки нитей на рукаве. Честно? Для стартовой пси-атаки в новом мире — неплохая попытка. Жаль, ад опаздывает. Мое безумие уже давно прошло стадию клоунов и кукол. А с другой стороны, единственный здравомыслящий человек не может не считать себя безумным в нашем мире?       Похоже, правила в этом «раю» были еще более идиотскими, чем я думал... Это что там? ... Дым!?

***

Спустя одно полубесцельное блуждание...       Деревня открылась за поворотом тропы, как дурацкая открытка. Аккуратные домики с соломенными крышами, дымок из труб, запах свежего хлеба, смешанный с навозом. И люди. Много людей. Они сновали между домами, что-то несли, разговаривали, смеялись. Их лица были румяными, довольными, сытыми. Сплошная идиллия. Причем какая-то... Средневековая что ли? Ни одного признака цивилизации 21 века, кроме суетяшихся паразитов. Это деревня каких-то лудистов или амишей? Хотя те одевались... Приличнее.       Я остановился на опушке, пальцы уже привычно обвили рукоять ножа под пальто. Это было... слишком. Слишком ярко, слишком мирно, слишком нарочито. Как будто кто-то выставил на сцене идеальную декорацию «счастливая деревня» и теперь ждал, когда я, злодей, начну ее крушить. Само предложение было оскорбительным. Слишком простым. Слишком очевидным. Даже в моем старом мире жертвы хотя бы пытались убежать или сопротивляться (очень бестолковый и часто сами вставали под перекрестный огонь). Соседи сушеные мной на фарш и то были куда суетливее и бежали в свои как им казалось безопасные норы. Эти же выглядели так, будто понятия не имели, что такое нож у горла.       Но жажда действия, червивый червь, точивший изнутри, требовал хоть какого-то выхода. Хоть намека на знакомый хаос. Хоть капли настоящего страха в этом сиропе. Крестовый поход против человечества должен продолжится, покуда я жив... Даже желание плюнуть на подачку демона не сравнивалось с таким соблазном. Но знай, маньяк, это происходит потому что я хочу по-моему, а не твоему.       Я выбрал цель. Мужик у колодца, здоровый, бородатый, с руками как окорока. Болтает с какой-то потаскушкой в синем сарафане. Хорошая первая жертва — громкая, заметная, чтобы посеять панику и показать что против стали мышцы не спасут.       Я двинулся вперед, отбросив скрытность. Моя поступь была тяжелой, решительной. Пальто распахнулось, и я уже вытаскивал лезвие, хотя холодная сталь не блеснула в солнечном свете. Это должно быть сюпризом. Мужик обернулся. Увидел меня. Его добродушное лицо исказилось не страхом, а каким-то тупым недоумением, как у быка, увидевшего новый забор. А этот забор был на скотобойне.       И в этот миг, когда я собирался нанести удар, мир ушел у меня из-под ног.       Не метафорически. Буквально. Моя нога ступила на что-то мягкое и скользкое, потеряла сцепление, и все мое тело, уже занесенное для удара, поехало назад с идиотской, нелепой грацией. В последний момент я увидел под своим каблуком желтую, смятую шкурку.       Банановую кожуру.

Банановая, мать его, кожура!

      Я знаю, что ты издеваешься... Но так?!       Мысль, ясная и яростная, пронеслась за доли секунды падения. И в поле зрения, за моей вскинутой ногой у старого дуба, мелькнула фигура. Высокая, рогатая, в пестром латексе. Клоунесса. Она стояла, прислонившись к стволу, и махала мне своей огромной белой перчаткой.       Затем был удар. Тупой, тяжелый. Я грохнулся на живот, и воздух с силой вырвался из легких. Но это была не главная боль.       Главная боль пришла мгновенно вслед за ней — острая, жгучая, знакомая. Металл в легком. Я перевернулся на бок и мой взгляд медленно пополз вниз, к рукояти боевого ножа, который я так торжественно вытаскивал для убийства. Теперь он торчал из моей собственной груди, чуть правее центра. Рукоять все еще была сжата в моей ладони. В момент падения, в конвульсивном усилии удержаться, я сам, с силой всего своего веса, вогнал его себе под ребро.       Ирония была настолько плотной, настолько законченной, что даже ярости не осталось места. Только ледяное, клиническое понимание абсурда. Демон не просто подложил кожуру. Его служанка рассчитала траекторию, силу, инерцию. Он превратил мой собственный порыв к насилию в инструмент самоуничтожения. Изящно. Экономно. По-настоящему по-дьявольски искусить меня резней и выставить дураком.       Молодец. Иди нахуй.       Сознание начало уплывать, подтачиваемое шоком и кровопотерей. Звуки доносились словно сквозь вату. Сначала — полная тишина деревни. Потом — первый испуганный вскрик женщины. Потом — нарастающий гул голосов, топот ног, сдавленные возгласы ужаса. Они столпились вокруг, эти сытые, чистые лица, и смотрели на меня, на лужу крови, растекающуюся по пыльной земле. Их идиллия была окончательно осквернена. Но не мной.       А потом, поверх этого гула, из леса, от того самого дуба, донесся звук. Не смех, а нечто более жуткое — протяжный, модулированный, звенящий безумием ХИХИХИХИХИХИК. Он вибрировал в воздухе, заполняя собой все, и каждый из этих деревенских идиотов инстинктивно вжал голову в плечи, а их ужас стал еще гуще, еще реальнее.       Я не успел даже толком разозлиться. Темнота накатила быстрой, теплой волной, смывая и деревню, и клоунессу, и этот проклятый смех. Последним ощущением была липкая, холодная грязь под щекой и далекий, победный визг, уходящий в небо.

***

Думанье было медленным, тошнотворным просачиванием сквозь слои небытия. Как будто меня выплюнули обратно в сточную канаву мироздания. Сначала — ничего. Абсолютная, лишенная даже понятия «я» пустота. Затем — боль. Она пришла не из какой-то конкретной точки, а стала самой тканью этого места. Фоновая, всепроникающая, как гул трансформатора в заброшенном здании. Потом — обрывки ощущения. Чувство размазанности, будто сознание — это чернильное пятно на промокашке вечности. Я не видел, не слышал. Ощущал себя каплей яда в ледяном океане равнодушия. Предверии ада. — Ну вот, — раздался голос. Он возник не извне, а как будто всегда был частью собственных мыслей, просто теперь обрел внятность. Голос был мягким, усталым, проникновенным — голос старого, циничного друга, который пришел сообщить тебе дурные новости. — Не стесняйся, располагайся. Только, прошу тебя, не чувствуй себя как дома. Пауза, наполненная тихим, ядовитым удовлетворением. — Ой, погоди. Я же должен быть гостеприимен. Так что, пожалуйста... Почувствуй себя как дома. И пространство вокруг его сознания сдвинулось. Оно не обрело формы, но обрело... содержание. Впечатление. Воспоминание, навязанное извне, что внутри. Давящая вонь перегара и гниющей органики. Холодная, липкая влага, просачивающаяся сквозь ничего. Ощущение под собой чего-то мягкого, податливого и отвратительного — спрессованные пакеты с дерьмом, пустые, звенящие бутылки, хруст использованных шприцов под несуществующим весом. Ад как помойка за заброшенным гетто, посреди дружелюбного соседства. Ад как собственная прошлая жизнь, без хорошего. Обычная жизнь. — Сделай уже свое дело, — пронеслась мысль, лишенная эмоций. Было ещё ожидание, что он мной поперхнется. Звук в этой пустоте не имел тембра, лишь намерение. — Та-та-та, — цокнул языком (казалось, цокнул) демон, и в этом звуке была вся снисходительность вселенной. — Какое нетерпение. И какая неблагодарность. Я ведь уже сделал. Точнее, позволил им сделать. Ты жив, мой дерзкий щенок. Совсем чуть-чуть, с дырочкой в легком, но жив. Деревенские лекари уже суетятся, промывают рану какими-то отварами, бормочут молитвы. До смешного мило видеть как они цепляются за жизнь мрази. Твой поводок еще крепок, и я не намерен его отпускать так скоро. Мы ведь даже не начали по-настоящему. В его голосе прозвучала искренняя, почти любовная заинтересованность. — Ты представляешь, я даже не ожидал такого... фиаско с твоей стороны. Твой бодрый боевичек кончился, не успев начаться. Такая простая ловушка, такая классическая шутка. И ведь сработало! Меня это даже умилило. Правда. Пока что всё идет по моему произволу, конечно. Хотя, — голос на секунду стал задумчивым, — эта... клоунесса. Забавный элемент. Не моей рук работа, но она точно послана за тобой. Интересно, она Его или... Здесь есть кто-то ещё?... Хм, неважно: этот мир, был ли он творим Им иль нет, в конечном итоге, будет управляем нами, как и ваш, и даже более. Всему свое время. — Меня волнуют твои эмоции только в одном контексте, — отчеканила мысль моя, холодная и точная, как игла. — Чтобы ты был так же чертовски обижен и унижен, как любой из них. И чтобы ты, конечно, сдох. Все остальное — твое блеющее самолюбование. В пустоте повисло молчание. Не оскорбленное, а оценивающее. Потом раздался смех. Не тот, оглушительный визг клоунессы, а тихий, шипящий, внутренний смешок козла. В нем слышалось нескрываемое удовольствие. — Хи-хи-хи... О, это восхитительно. Прямо по учебнику. «Тебе просто запрещают поступать как хочется, а я то, се». Старая, как мир, мантра слабого "братика" (Тьфу!), чувствующий себя безнаказанным от гнева сильных. Ребячество. По твоему это то, что имеет значение? — голос приблизился, стал интимным, доверительным. — Хочешь убить меня? Прекрасно. Возьми и убей. Сотри. Докажи, что ты не просто щенок, который кусает поводок. Сделай это. Прямо сейчас. Пауза, растянувшаяся в вечность. — Но ты не можешь. Действительно, не можешь. А я могу дать тебе и третью, и четвертую смерть. И смерть вечную. И в этом разница между нами, которую ты так отчаянно пытаешься отрицать. Ты не просто слаб. Ты — беспомощен и потому не ищи мести, утопай в сладчайщем для нас грехе: уныние. А я... — голос отдалился, став снова безразличным и всеобъемлющим, — я просто тот, кто есть. И часть меня — ты, лежащий в луже собственной крови и высокомерия. - Иди на - Молчать, неблагодарный, - глас беса скрипнул так болезнено, что наверное не я один, но и он тоже испытали миг мук. Просто в разной степени. - Ваш спаситель продан за 30 дисков из низко качественного серебра. Твоя жизнь не стоит спасения тем более, но это куда более трагично, овца в волчей шкуре. Иллюзия возможности устроить бойню больше, чем ты стоишь, и дарована лишь чтобы ты напитал меня. Всегда был таким, неспособным изменится животным, но такое угодное на убой. Знаешь, что в твоем... в вашем, то есть, существовании до сих пор вызывает у меня... профессиональный интерес? Нет, не грехи. Грехи — это наша готовая продукция, штамповка. А вот сырьё... О, это сырьё. Один из них - пробуждения. Представь. Ночь. Система отключена. Мёртвый груз плоти. Просто комок прекращеной химии. И в этот момент — включается Он. Не явно, нет. Это просто... возобновление работы. Дыхание жизни в кусок глины, прям как тогда. Чудо, поставленное на конвейер. Конщунественно по сравнению как он давал нам сознание, но... Рабочая. Первая смутная вспышка сознания в этой тёмной воде. Первый предрассветный вдох, когда воздух кажется не просто газом, а обещанием. Чистый, нетронутый момент бытия. Идиллический старт. И вот здесь начинается мой труд. Первый укол дискомфорта. Не боль, нет — это слишком грубо. Лёгкая скованность в шее от неидеальной позы во сне. Сухость во рту — лёгкое, но назойливое напоминание об их хрупкости. Зуд где-то под лопаткой, который нельзя почесать. Я встраиваюсь в этот божественный контур, как микроскопический паразит. Он даёт им чудо возобновления жизни, а я — первую ложку дёгтя в эту чашу. Незаметную. Фоновую. Но уже переводящую внимание с «я есмь» на «мне что-то мешает». А потом... о, это мой любимый этап. Мысли. Они просыпаются не просто живыми — они просыпаются озабоченными. Не «как прекрасен новый день», а «черт, уже семь, надо бежать». Чей это успех? Мой. Веками я трудился, чтобы первый луч солнца ассоциировался не с благодарностью, а с дедлайном. Чтобы тёплое одеяло было не даром уюта, а тюрьмой, из которой надо вырваться в мир обязанностей. Я подменил их утреннюю молитву — списком дел. Они просыпаются уже побеждёнными, уже бегущими. И даже не понимают, что эта спешка, эта суета — мой триумфальный марш. Они бегут от Него. От этой тишины, от этого чуда простого существования. Бегут в шум, который я для них подготовил. Они называют это мотивацией, ответственностью. Какая прекрасная мимикрия! Я взял их божественную способность к целеполаганию и извратил её в мельтешение. Он дал им утро, чтобы они чувствовали свою связь с творением. А я сделал так, чтобы они чувствовали только связь с графиком. За что? За то, что вы есть и вы это заслужили. То что вы называете сном, есть для нас, бестелесных и нетленных духов - смерть. Не мыслить, а следовательно не быть. Гибнуть каждые 16 часов, освобождая место воскрешенной части чему-то с твоими воспоминаниямми. Многие из оставшихся с ним даже ужаснулись, когда он усыпил первенца, чтобы изъять ребро. И как мы опечались, когда он снова ожил. И я так хочу чтобы ваш "сон" вечным, а не цикличным. Тогда вы и не злите меня, и ваш голос становится моим подобием... И знаешь, что самое горькое для меня в этом? Даже исковерканное, даже отравленное моим присутствием... это чудо всё ещё сияет. Под всей этой наносной суетой. Я вижу, как иногда, совсем на миг, они ловят себя на этом. На вкусе кофе, который внезапно кажется не просто напитком. На первом по-настоящему глубоком вдохе прохладного воздуха. На мгновении, когда они просто смотрят в окно, и мир на секунду перестаёт быть списком задач. В эти миллисекунды я терплю поражение. В них видна первозданная чистота замысла. Того самого, что я ненавижу и... чем не могу не восхищаться. Он создал машину настолько прекрасную, что даже когда я встраиваю в неё свои шестерёнки страха, спешки и мелкого недовольства, она всё равно иногда сбивается на свой изначальный, идеальный ритм. Я накрываю свечу и ставлю под кровать, дабы она не слепила мою гордость. А Он, ставя свечу на подсвечник, открывает вам свет и делает тайное явным. Я могу сделать так, чтобы они ненавидели утро, боялись пробуждения, торопились его закончить... но я не могу отнять у них сам факт, что они просыпаются. Что они живы. Что я... не властен над ними. Эта привилегия остаётся за Ним.

Но.

Его здесь нет. Он позволяет волкам украсть сбившуюся и очень упрямый овцу, сбежавший от спасшего ее пастуха. Над тобой я уж точно властен. И если я смог обратить слово в оружие, то сны... Сны будут... Хахах, приятными. Приятных снов, Люк. Мы скоро увидимся, когда ты проснешься... дома.