Видение и Прозрение

Лучше-худшая не пятница: 28 октября 2007 года.

Оказалось, Тео тоже немного трус. Возможно, даже идиот. Но, в отличие от Блейза, когда Тео оставил его стоять в гостиной после того, как, по сути, обнажил перед ним свою грёбаную душу, он всё-таки вернулся. Просто подождал несколько часов — ровно столько, чтобы быть уверенным: Блейза там уже нет. И действительно, не было. Так начался месяц избегания, неопределённости и тревоги, без которых Тео бы с удовольствием обошёлся. Он сходил с ума: метался, разбирал по кирпичику собственные стены и снова возводил их заново. Ночь за ночью терзался мыслью, насколько же безвозвратно глупым было его признание, вертел в руках портключи, мучительно решая, куда бы вообще мог податься, если решился бы уйти. Драко и Гермиона ушли в то состояние, которое, по их же заверениям, не было ссорой, и перестали появляться на пятничных вечерах. Это, впрочем, устроило Тео — недавно он обнаружил, что у него попросту не хватает мужества для развлечений. Он не был уверен, что способен встретиться лицом к лицу с Блейзом и тем самым скоро, не сейчас или никогда, что рано или поздно должно было случиться между ними, как бы Тео ни желал обратного. Ведь невозможно просто взять и после признания в многолетней, тщательно скрываемой любви вернуться к непринуждённым разговорам о вине и квиддиче. Больше всего Тео раздражало то, что, сколько бы он ни собирался с духом, забыть видение Блейза о коте он так и не мог. Он не знал, было ли то близкое к отчаянию выражение под трещинами его маски следствием их разговора — или в той просьбе действительно мелькнула подлинная необходимость. Чем больше он размышлял — а скорее, зацикливался, — тем сильнее убеждался: кот, как бы глупо и очевидно это ни выглядело, был не просто отвлекающим манёвром, а настоящим зовом о помощи. И вот, в одно утро, ближе к концу месяца, к сожалению не пятничное, филин доставил Тео вместе с «Ежедневным пророком» письмо, которое окончательно всё подтвердило. Попробуй одолжить Живоглота. Без подписи, без обратного адреса. И не нужно. От этой писанины уже веяло тревогой. Позднее в тот же день это беспокойство, словно кинжал, провернулось в груди, когда Тео получил от Гермионы письмо — она звала встретиться. Никогда он особенно не верил в видения: сам Блейз не раз признавал, что они являются к нему нечасто. Но события того дня совпадали слишком чётко, кусочки складывались в безукоризненный пазл. И, как бы Тео ни хотелось отрицать, день и вправду казался пророческим — таким, каким Трелони восторгалась, а Блейз, наоборот, возненавидел. Тео встретился с Грейнджер и выслушал крайне неловкую лекцию о необходимости уважать предписания целителя. После чего, поддавшись импульсу, просто взял и сделал это: одолжил Живоглота, перенёс кота в поместье и позволил Пэнси вытащить его по магазинам, что было попыткой поднять настроение после того, как они ужасно расстроили Гермиону, встав на сторону врачей. Быть хорошим другом — тяжкий труд. Когда Тео наконец вернулся в поместье, облачённый по настоянию Пэнси в новую рубашку оскорбительно-лазурного цвета, его встретил запах дыма. Логично. Он знал, что больше не может избегать Блейза — и, по сути, не хотел. Ну… почти не хотел. Пока не придумал, как с ним встретиться после такого феерического признания и бегства. Он последовал за дымом в главную гостиную — одно из немногих мест, где Тео так и не избавился от пропахшей гарью мебели. Это решение было чисто практическим: он пользовался комнатой почти ежедневно, а таскать туда-сюда новые предметы ради того, чтобы они снова насквозь пропахли дымом, казалось бессмысленным. Тео остановился на пороге, под массивной аркой, едва обозначающей границу между комнатами. Шаги наверняка уже выдали его. Тео замер на рубеже: между гостиной и коридором, между решениями, между, мать его, целыми состояниями бытия. В линии затирки между бразильским гранитом и итальянским мрамором проходила та самая черта, пересекать которую он не хотел. Блейз сидел в одном из кресел, почти спиной к нему, с ногами, закинутыми на кофейный столик, и сигаретой. Не поднял головы, не выдал ни малейшего признака, что заметил Тео. Тот переступил с ноги на ногу, не зная, как заполнить это мучительное пространство между осознанием, что диалог всё-таки случится, и самим разговором. Он чувствовал вкус несказанных слов — они рвались наружу, требовали быть услышанными. Но первым заговорил Блейз. — Я тоже не хочу ждать, — произнёс он. Слова прозвучали будто сквозь боль, вырванные скорее вопреки, чем по воле. Тео услышал, как он глубоко втянул воздух носом, и увидел, как смахнул пепел — тот осыпался на пол. Тео не удержался и шагнул вперёд. — Не на персидские ковры, Блейз, я знаю, им уже конец, но… — он осёкся. Блейз вскинул на него взгляд: его лицо было искаженно мукой, недоверием, почти — благоговением. Лицо Блейза будто разорвалось изнутри, маска треснула. — Откуда эта рубашка? — хрипло спросил он. — Я знаю, ты следишь за моим гардеробом, но… Пэнси выбрала, заставила сменить… — Голубой тебе идёт. — Знаю. Ты говоришь это уже много лет. Блейз моргнул медленно, будто вырывая себя из оцепенения. Опустил ноги со стола, поднял сигарету к губам, затянулся и бросил её просто на пол. — Мерлин, Блейз, не на… — На грёбаные персидские ковры. Я знаю, — коротко рассмеялся он — удивлённо, почти нервно. Поднялся — и всё его существо переменилось: растерянность испарилась, на смену пришёл голод. — Вот оно, — сказал он. Голос хриплый, низкий, угрожающе тихий. — Вот оно. — Оно — что? — не понял Тео, но догадка уже вспыхнула в мозгу, осознание обожгло, сердце пропустило удар. Он сделал шаг вперёд — самый смелый в жизни — и оказался на грани дыхания Блейза. Горло пересохло. — Я не мог рисковать, — сказал Блейз, болезненно сжав губы. Тео вздрогнул, когда тот схватил его за рубашку — за синюю рубашку — и сжал ткань в кулаке. В ином контексте это выглядело бы как угроза, но сейчас Тео стоило немалых усилий не выдать сладостного звука. — Это то, что ты видел? — хрипло спросил Тео, осмеливаясь надеяться. — То важное, чего ждал? Теперь уже его руки нашли рубашку Блейза, сжали её почти яростно. Годы выжидания, которых он и сам не осознавал, будто сошлись в этой точке, готовые наконец воплотиться. С каждым вдохом его грудь касалась кулака Блейза, дыхание свивалось в единое, что-то внутри царапалось, стремясь к нему. — Самое важное, — прошептал Блейз. Громче — было бы слишком. Этот момент был хрупок, нежен. — Самое важное, — повторил Тео, словно пробуя вкус на языке. Это казалось нереальным. — Это ты, — произнёс Блейз, и Тео почувствовал, будто сердце вырвали из его груди. — И это, — добавил Блейз, крепче сжимая ткань его рубашки. — Я не мог рисковать, — повторил он снова, в тысячный, казалось, раз — но лишь теперь эти слова обрели настоящий смысл. Потому что, хотя оба они стояли на границе, которую ещё не решились пересечь, одна лишь мысль о том, что они могли бы так никогда и не приблизиться, вызывала в Тео ужас. Ужас — от утраты чего-то, чего он даже не имел. Ещё. — Я заставлю тебя сказать это, — произнёс Тео, с полуулыбкой, в которой смешались неверие и предвкушение. Он ждал — годы, настоящие, бесконечные годы, — чтобы Блейз наконец поделился тем, что видел. И даже теперь, когда между ними оставался вздох, Тео не позволял себе ни малейшей возможности для недомолвки. Плевать, что он чувствовал биение сердца Блейза под своими сжатыми кулаками, пока держал его за рубашку. Блейз закатил глаза, и угол его губ чуть дрогнул. — Эта комната. Я сидел вот так, с сигаретой, ноги на столе. Ты — в синем. Персидские ковры. Вот это. — Он кивнул между ними, на сцепленные кулаки. — И это. Его вторая рука легла на челюсть Тео. — Что ещё? — выдохнул тот, онемев от жара его прикосновения. — Прямо сейчас? Почти ничего, — Блейз замер, глубоко вдохнул и впервые за, казалось, всё время, с тех пор как увидел то, что так упорно скрывал, посмотрел на Тео без всяких масок. — Но были и другие вспышки. Целая, чёрт побери, жизнь из них. Тео сорвался — все его сомнения и сдержанность рухнули, смешавшись с обломками стен и масок, разбитых вокруг них. Он шагнул вперёд, притянул ткань рубашки к своей груди и прижал губы к губам Блейза — жадно, отчаянно, будто умирая от голода. Если это и было всё, то Тео намеревался прожить этот миг до конца. В его тёмных фантазиях — тех, которые он позволял себе лишь тогда, когда не должен был, — дело никогда не заходило дальше этой точки, дальше первого, внезапного импульса ощутить вкус губ Блейза. Он никогда не позволял себе даже думать, что это может продолжиться, что всё не закончится резким толчком в грудь — разъединяющим их, как горькое напоминание о мучительно безответном желании. Но толчок всё же был. Мир закружился — проклятия, сбившиеся дыхания, перепутавшиеся колени и ноги — и вот уже Блейз прижал Тео к ближайшей стене. — Чёрт, — выдохнул Тео, когда их бёдра столкнулись, и тела сомкнулись, от колен до груди. Он едва мог дышать — лёгкие оказались ненужными, когда рот занялся куда более важным: запоминанием горячей мягкости нижней губы Блейза, изгиба его кадыка, вкуса его языка, легком касания к собственному. Блейз скользнул ладонью от линии челюсти Тео вдоль шеи, к затылку. Тео отчаянно хотел повторить этот путь губами по челюсти Блейза — пройтись поцелуями от губ к скуле и обратно. Но он не мог заставить себя оторваться от пиршества, которое дарили ему губы Блейза, от полного изумления перед невозможным — предложением, которое можно было вкусить, ощутить, впитать. Пальцы Тео отпустили ткань рубашки, скользнули по твёрдой плоскости груди и живота, очерчивая линии мышц жадными касаниями. Блейз тихо застонал — этот звук на вкус был как табак, виски и долгие годы ожидания. Он подался бёдрами вперёд, выбивая из головы Тео любые мысли, одно лишь осознание: Блейз хотел этого — его — так же сильно. Каким-то образом Блейз был в такой же власти от близости, от этих прикосновений. Абсурд. Невозможно. И всё же это происходило на самом деле. Этого оказалось достаточно, чтобы Тео начал рвать пуговицы на его рубашке — лихорадочно, в бешенстве и с такой чудовищной жаждой, что ноги едва держали. Он застыл, сдавленно простонав откуда-то из глубины горла, когда Блейз вытащил полы его рубашки из-под брюк, а огненные, обжигающе прекрасные пальцы заскользили по коже чуть выше линии ремня. Блейз ухватился за ремень, отрываясь ровно настолько, чтобы произнести величайший набор слогов, который Тео когда-либо слышал. — В спальню? Два слова. Тео мог бы пересчитать их по пальцам, но, по-хорошему, ему стоило благодарить судьбу за то, что он вообще не потерял сознание прямо на месте. — Спальня, — произнёс он. Тео пришлось остановить Блейза, когда тот, нехотя отступив, явно собирался направиться туда пешком, как простолюдин. Тео снова притянул его к себе, украл ещё один поцелуй, позволил ладоням свободно скользить по обнажённой груди, пока не обвил его плечи. Он наконец прошёл тем путём, о котором так долго думал: поцелуями, приоткрытыми губами, по линии челюсти Блейза, исследуя её зубами и языком, наслаждаясь каждым сдавленным, мучительным звуком, вырвавшимся под его прикосновениями. Он замер у самого уха Блейза. — У меня есть портключ, — прошептал Тео. Он чувствовал вибрацию лёгкого смешка Блейза грудью, когда их тела тесно сомкнулись, его горло оказалось пленником языка Тео. — Разумеется, есть, — выдохнул Блейз, сжимая его ремень ещё крепче. У Тео потемнело в глазах, когда рука Блейза скользнула вниз, сжала его сквозь ткань брюк. — Используй. Тео не стал дожидаться ещё одной просьбы. За свою жизнь он пользовался тысячами портключей — годами оттачивал тонкое искусство перемещения, путешествовал стоя, сидя, в одиночку и в толпе, на бегу. Но никогда — с мужской рукой на своём члене, с собственными губами, прижатыми к горлу этого мужчины, — и с рассудком, распавшимся на дрожащие от желания осколки. Судя по новому опыту, Тео сделал вывод: это — лучший способ путешествовать с помощью портключа. Они приземлились — легко, без усилий, чертовски идеально — в паре шагов от кровати Тео. Не потратив и секунды на то, чтобы перевести дыхание или прогнать лёгкое головокружение, Тео развернул их, толкая Блейза к кровати. Они оторвались друг от друга, когда Блейз опустился на простыни — запыхавшийся, улыбающийся, воплощение распутной фантазии, о которой Тео никогда не позволял себе мечтать всерьёз. В лихорадке Тео расстегнул последние две пуговицы своей рубашки, как‑то чудом уцелевшие в этом сражении, и бросил её на пол. Глядя, как Блейз делает то же самое, он ощутил, как последние нити его самообладания рвутся одна за другой. Блейз Забини — у него в постели, без рубашки, с тем же голодом в глазах, что пульсировал в самом Тео. Эта дистанция между ними затянулась непозволительно долго — Блейз, похоже, думал то же самое, поднял руку и потянул Тео к себе. Тео оставил поцелуй на его ключице, пробуя кожу, проверяя её зубами. На вкус он был как Средиземное море — виноградники, солнце, влитое в форму из кожи и костей. — Мы могли заниматься этим уже много лет, — выдохнул Тео, сдерживая стон, когда Блейз вытащил ремень из петель брюк. — Ты идиот, — заключил он. — Да, — произнёс Блейз. Каким-то образом — раздражающе, великолепно, до боли предсказуемо и сдержанно, как и всегда. Тео зажмурился, нуждаясь в секунде, чтобы просто чувствовать: двигая бёдрами навстречу Блейзу, разрываясь между сладкой мукой трения и невыносимой теснотой собственных брюк. Рука Блейза снова нашла его челюсть, заставляя поднять взгляд, требуя взгляда в ответ. — Но это того стоило, — сказал он, внезапно замерев, став серьёзен до ледяной тишины. — Я видел это. Брови Тео сомкнулись, он зажмурился, не выдерживая этого взгляда, этой прозрачной откровенности. Он вдохнул глубоко, в темноте за закрытыми веками — неподвижный, переплетённый с Блейзом, ощущая тепло его кожи, удерживающее где-то между грёзой и реальностью. У него просто не было опыта такой открытости — тем более с Блейзом. Когда Тео снова открыл глаза, единственное, что он смог сделать, — это поцеловать его. Поцеловать с молчаливым обещанием делать это снова и снова, пока может. — Мне жаль, — выдохнул Блейз в коротких промежутках между вдохами, прикусывая нижнюю губу Тео, двигаясь всё настойчивее, всё ближе к краю. Его пальцы — те самые, чертовски прекрасные пальцы — скользнули к ремню Тео, расстегнули пуговицу, потянули вниз металлический замок молнии. — Я знаю, — только и выдавил Тео. Его разум зафиксировался на одной-единственной цели: прикосновение. Как ни странно, признание того долгого, извилистого пути, который привёл их сюда, будто освободило нечто, засевшее у него под рёбрами, то, что рвалось наружу, мечтая слиться с самой кожей Блейза. На миг — ровно на то короткое мгновение, когда веки опустились и снова поднялись, — Тео был уверен, что просто перестал существовать. Мир замер, разум окончательно распутался. Рука Блейза скользнула под пояс его брюк, не утруждая себя тем, чтобы их спустить, и Тео был совершенно не против — да, к чёрту всё, — ведь на это ушло бы слишком много времени. Из его рта сорвались резкие, бессвязные, больше не подчиняющиеся воле слова — поток, готовый утопить их обоих. И, чёрт, что за прекрасная смерть — ощущать ладони Блейза, задыхаясь от жара и напора. Но Тео замер. Кожа покрылась мурашками — настороженно, почти тревожно: воздух в комнате изменился. Едва ощутимый сдвиг давления — знакомое ощущение, которое может уловить только тот, кто пользовался портключами чаще, чем мог бы вспомнить. Блейз тоже заметил перемену: напрягся, замер, в животе зародилось тревожное подозрение. Тео повернул голову, глядя через плечо — туда, где всего несколько минут назад они появились вместе после прыжка. Гермиона Грейнджер стояла на том самом месте — бледная, с покрасневшим от жара лицом, от макушки до кончиков пальцев, взгляд был расфокусирован. Ключ выпал из её руки, с гулким звоном ударился о гранитный пол, отскочил и застыл. Этот пронзительный звук рассёк барабанные перепонки Тео, засел где-то в глубине черепа — нелепо, отстранённо он подумал, что теперь, вероятно, никогда его не забудет. Через секунду Гермиона обмякла, лишённая всякой опоры, как тряпичная кукла. Тео вскочил, и к тому моменту, как она коснулась пола, он был уже на полпути к ней. Удар о плитку сопровождался треском, от которого желудок скрутило узлом; мерзкий звук, будто сломалась кость. Он шагнул вперёд, с трудом сдерживая подступающую рвоту, когда на идеально вычищенные, родовые плиты потекла кровь. Сердце молотило где-то в черепе. Блейз что-то сказал, но Тео почти его не слышал. Он упал на колени, подхватывая Гермиону на руки, и паника обрушилась на него со всей силой — тотальной, всеобъемлющей, такой, какой он не ощущал со времён войны. Не с тех пор, как сидел в одной комнате с Лордом, наблюдая за убийствами ради развлечения и давясь собственным бессилием. — Мне нужен… — начал Тео. Блейз вложил ключ в его свободную руку — ту, которая не держала истекающую кровью подругу. — Этот ведёт в Мунго, — сказал он. — Я найду Драко. Иди. Полуголый, в крови, с ужасом, застывшим в груди, Тео активировал портключ и, исходя из нового опыта, сделал вывод: он только что открыл для себя худший способ путешествовать подобным образом.

Разве можно назвать это пятницей, если ты не оказываешься в тюрьме?

2 ноября 2007 года

Тео почти не помнил, что происходило после его появления в Святом Мунго: Гермиона без сознания в его руках, запах ядовитых зелий, кровь, сочащаяся из трещины в её черепе. Всё превратилось в вихрь паники — целители, пытающиеся его успокоить; Драко и Поттер, появившиеся спустя несколько минут, все в саже; и, наконец, Блейз, нашедший его и обнявший за талию, будто так было всегда. Среди всего этого хаоса Тео не мог выкинуть из головы одну, по‑видимому, совершенно неуместную деталь. — Живоглот, — выдохнул он. Голос прозвучал рвано, надломленно от криков, рыданий и стиснутого в тисках страха. Блейз просто кивнул, крепче прижимая его к себе, пока они стояли в зоне ожидания. Живоглот был жив и невредим в поместье Ноттов, вдали от взрыва, уничтожившего квартиру Гермионы и Драко дотла. — Ты что-то изменил? — спросил Тео. — Тем, что заставил меня забрать Живоглота? Блейз покачал головой. — Нет. Мне просто нужно было это сделать. Иногда будущее требует моего участия, а иногда — нет. Тео не знал, стало ли от этого легче или, наоборот, хуже. Прошло несколько долгих дней тревоги и почти полного отсутствия новостей, прежде чем Драко объявился в поместье — измождённый, разбитый, похожий на человека, застрявшего во времени: всё ещё ждущего жену в больнице, всё ещё надеющегося, что она узнает его, когда проснётся. — Я только что из Министерства, — сказал он вместо приветствия. — Что? — Тео замер, стоя у камина, где проводил часы в тяжёлых, вязких раздумьях. — Они хотели меня арестовать. Поттер вмешался. Отсрочил рассмотрение, но всё же ненадолго. Драко опустился на подлокотник кресла, явно не собираясь надолго задерживаться. Тео не сделал ни вдоха, ни выдоха — воздух застрял в груди. Он понял. Мгновенно. Он понял. — Это из-за маховика или портключей? — спросил Тео, наконец озвучив то, что виделось ему причиной проблемы — запрещённые артефакты, которые Гермиона хранила у них в гостевой спальне. В той самой, что взорвалась и едва не убила её. — Из-за маховика времени, — выдохнул Драко. Опустил голову, вцепившись руками в волосы. — Его нашли среди обломков. Отдел Тайн забрал его. Они считают, что он мог быть причиной потери памяти. В животе Тео всё рухнуло вниз — ощущение, будто его внутренности сорвались со скалы. Он ухватился за мраморную полку камина, по всему телу метнулись горячие, потом ледяные волны волнения. Нет. Нет, нет, нет. — Я не позволю им арестовать тебя из-за владения моим незаконным маховиком, — произнёс Тео удивительно ровно, почти чужим голосом. Но его грудная клетка будто схлопнулась, сердце и лёгкие исчезли, рёбра растворились. — Тео, она… она знала, на что шла. Я… — Драко не договорил, опустил голову ниже, тяжело дыша, уставившись в пол. Тео рыдал, внутри себя. То новое чувство, что он недавно для себя открыл — то, чему едва успел дать имя. Едва успел познакомить это чувство с пульсом Блейза под своими губами, с дыханием, с кипевшим между ними желанием — и всё было разрушено. Он уже скучал по этому ощущению. И, как ни странно, думал о том, какие в Азкабане правила относительно супружеских свиданий. Он вынул из кармана портключ — тот, что всегда носил с момента, как Блейз подарил его на день рождения, — шагнул вперёд и протянул Драко. — Передашь это Блейзу? — голос предательски дрогнул. Драко поднял усталый взгляд, безмолвно спросив глазами: зачем? — Просто… скажи, что я надеюсь, он был прав насчёт той «целой жизни». — Тео сглотнул. Сделал глубокий вдох, заставил себя решиться, действовать так, как это сделал бы гриффиндорец. Он аппарировал — как же ему хотелось, чтобы у него был портключ, — прямо в Министерство, где тут же сдался властям за создание и хранение крайне незаконного маховика времени, настаивая, что спрятал его в квартире Малфоев без их ведома. Боль. Тео понял — вот что значит любить кого-то так, как всегда хотел, чтобы любили его. Он любил Драко, как брата, которого у него никогда не было, и был готов на любую жертву ради него. Он любил Пэнси, как свою королеву, готовый пойти на войну по первому её приказу. Он любил Грейнджер — за её щедрость, за то, что она сумела полюбить его тогда, когда он того не заслуживал. И ради неё он бы добровольно шагнул в Азкабан. А Блейза он любил из‑за стены. В ожидании. Пожалуй, он и за решёткой смог бы любить его так же.

За решёткой нет дней недели: 7 ноября 2007 года

Похоже, Гарри Поттер был на стороне Тео. По крайней мере временно — или из вежливости, или, что гораздо вероятнее, по настоянию одного крайне рассерженного Драко Малфоя, который прибыл в Министерство всего на несколько минут позже, чтобы остановить Тео от саморазоблачения. Если Тео и чувствовал благодарность, то лишь за то, что Поттеру каким-то чудом удалось уже пять дней откладывать его неизбежный перевод в Азкабан, каждый раз отделываясь уклончивыми ответами о «бюрократических задержках», когда Тео удавалось задать хоть один вопрос. Поттер дал понять вполне ясно: пока разбирались с этой административной неразберихой, Тео не полагалось никаких посетителей, кроме адвоката — который, к слову, был в ярости из-за того, что его подзащитный явился с добровольным признанием. И вот теперь Тео сидел в камере, сходя с ума от скуки и полной изоляции от внешнего мира. — Она очнулась, — сказал Поттер, появившись впервые за несколько дней. Тео вздрогнул, рывком выпрямился на металлической скамье, ставшей его новым домом. Удобно, конечно, что в этом доме не было теней с зубами — и, пожалуй, если искать в чём-то светлую сторону, это был самый подходящий момент. — Гермиона?.. Она очнулась? — выдохнул он. — Она в порядке? С ней всё хорошо? Тео поднялся, подошёл к решётке и всем своим существом молил, чтобы Поттер проявил сострадание, чтобы не заставлял ждать. Ему нужно было знать. — Сегодня её выписали из больницы, — сказал Поттер, глядя на Тео с открытой, почти испытующей прямотой. — Очнулась пару дней назад. Всё в порядке — костерост отлично восстановил её череп. Пальцы Тео побелели, так крепко он сжимал решётку камеры. Ноги подкосились, ослабев от дней без движения и от ослепляющего, разрывающего изнутри облегчения: Гермиона жива. В самые тёмные минуты последних дней он задавался вопросом — выживет ли он, если она нет. Скорее всего, нет. Не с той виной, которую хранил внутри себя. Ведь всего этого можно было бы избежать, если бы она не прятала у себя контрабандные артефакты ради него. Он попытался что-то спросить, проговорить хоть один из множества страхов, теснившихся в голове, но слова застряли где-то в горле, прошлись по нему, как сухой песок между языком и лёгкими. К счастью, Поттер — с той своей привилегией всё знать, — продолжил сам: — Она не утратила память, но и не вернула те воспоминания, что потеряла, — сказал он, осторожно опираясь спиной о стену напротив камеры, продолжая наблюдать за Тео. Тот осел, обмяк, будто изнутри его выскребли до пустоты. Страх ушёл, но за ним осталось зияние, которое облегчение не могло заполнить. Он почти слышал, как в этот вакуум уже крадётся вина — наглая, неотвратимая гостья, готовая поселиться в его доме и сердце. — Почему? — спросил Поттер. Это официально был самый длинный разговор Тео с Гарри Поттером — если не считать момента ареста, когда аврор Поттер задавал ему серию вопросов с нарастающим недоверием к каждому ответу. Но сейчас перед ним был не Аврор Поттер. Это был Гарри Поттер — вечный друг Гермионы Грейнджер, задавший вопрос, который Тео уже и не помнил. — Что? — переспросил он, всё ещё стоя на коленях. Его руки по‑прежнему вцеплялись в решётку, взгляд упирался в пустоту между ними, в воздух, где не было ни формы, ни смысла. — Почему ты сидишь в камере в моём отделе? — Это ты меня сюда посадил. — Нет, ты сам пришёл и взял вину за то, что мы оба знаем, ты мог спокойно избежать. Маховик нашли в квартире Гермионы. Ни одной улики, связывающей его с тобой. Тео вырвался из оцепенения, перевёл взгляд на Поттера — зелёные глаза за очками, не так уж отличались от его собственных. — Знаешь, — произнёс он, — храбрость — не эксклюзивная привилегия Гриффиндора. Он почти верил в эти слова, когда их произносил. И, возможно, если бы повторял их достаточно часто, если бы мысленно вбивал их себе в голову, — однажды смог бы поверить по‑настоящему. — Нет, не эксклюзивная, — согласился Поттер. — Но обычно я ожидаю от слизеринцев большего инстинкта самосохранения. Тео почти рассмеялся. Может, даже рассмеялся бы, если бы одновременно не почувствовал, что готов заплакать. — Может, я был «пограничным случаем» между Гриффиндором и Слизерином, — сказал он. Ужас. Поттер действительно рассмеялся — коротко, громко, чем удивил их обоих. — Не думаю, — ответил Гарри, и то странное аврорское знание всего промелькнуло в его взгляде. — Это был я. Тео так и не понял, шутит Поттер или нет. И сил разбираться у него не было. Он пожал плечами, наклонился вперёд и уронил лоб на железную перекладину. — С Гермионой всё было бы нормально, — попытался объяснить он то, чему, возможно, не было объяснения. Поттер не ошибался: Тео вовсе не обязан был брать вину на себя. — Но Драко? У него на руке Тёмная метка. Я прекрасно понимаю, насколько незаконен мой маховик времени. Для него это была бы прямая дорога в Азкабан. Он этого не заслужил. — А ты, значит, заслуживаешь отправиться в Азкабан больше, чем Драко Малфой? — спросил Поттер. — Вряд ли меньше. Поттер сузил глаза, будто проверял, лжёт ли он. Но Тео не имел ни сил, ни нужды лгать. — В таком случае, прости, — сказал Поттер. Тео резко одёрнул голову от решётки, не веря своим ушам. — Что? Ты сказал… что? — Я видел, какие тёмные артефакты вынесли из твоего поместья. Те, что Гермиона действительно передала властям. — Поттер перевёл дух. — Думаю, я не давал тебе шанса. Ни малейшего. Последние пару лет. Тео пришлось напомнить себе, что дышать — это важно. Без этого он упадёт в обморок. Он никак не мог осознать эту внезапную перемену в поведении Поттера. — Я впечатлён, — сказал тот наконец, оттолкнувшись от стены, словно подводя итог. — И… Гермиона тебя любит. Так что я… постараюсь. Что ж, выходит, Гарри Поттер, спаситель, мать его, всего волшебного мира, только что похвалил его? Более того — только что признался, что собирается помочь ему? Но прежде чем Тео успел хоть что-то ответить, Поттер уже вышел, оставив его снова в одиночестве. В оцепенении Тео вернулся к металлической скамье — своей импровизированной постели из стали и тишины. Странное, тянущее чувство закрутилось где-то под рёбрами — смесь гордости, стыда и недоверия, борющихся за место в его груди. Пожалуй, теперь ему действительно придётся начать называть Поттера по имени.

Не пятница, зато выходной: 15 ноября 2007 года

Поттер — нет, Гарри, хотя, чёрт, как же это странно — сдержал слово. Как, впрочем, и, наверное, всю свою чудесную жизнь. Это заняло восемь дней сверх тех пяти, что Тео уже провёл в камере: почти две недели заключения — к счастью, внутри стен Отдела правопорядка, а не в Азкабане. Но в конце концов Гарри и Гермиона нашли какой‑то административный пробел, что-то нелепое, формальное, подорвавшее законность его задержания. Позже Тео услышал, что сам Гарри Поттер — тот самый Гарри Поттер — получил выговор за «ненадлежащее ведение дела Нотта». Да, услуга за услугу в красно‑золотых тонах определённо выглядел иначе. Когда Тео наконец вернулся домой, пал на колени, умоляя Гермиону о прощении, и почти разрыдался от её нечеловеческой доброты — у него не осталось сил ни на что, кроме как рухнуть в кровать прямо в одежде. Хрупкий, надломленный, ошеломлённый тем, как перевернулась его жизнь за эти тринадцать дней. Он едва шевельнулся, когда матрас прогнулся за спиной, когда тёплая, крепкая рука обвилась вокруг его груди. Ему не нужно было открывать глаза, чтобы узнать Блейза — успокаивающее тепло, запах солнца на коже выдавали его сразу. Под этим прикосновением Тео ощутил, как медленно тают слои тревоги. — Они не пускали меня к тебе, — шепнул Блейз, его дыхание едва коснулось шеи Тео. Тео поднял руку, обнял его за предплечье, передавая прикосновением: знаю, всё в порядке, я не буду спрашивать, видел ли ты это. — Драко отдал мне портключ, — сказал Блейз. — Я не хотел, чтобы они его забрали. Блейз крепче сжал его руку. Тот развернулся, чтобы видеть его лицо. Блейз выглядел… неожиданно обычным. Все его идеальные, безупречные линии словно размягчились. Он казался живым, искренним, немного незащищённым — настолько, что Тео на миг забыл, как дышать, и только потом, спохватившись, резко вдохнул. Блейз ответил на этот вдох отчаянным, настойчивым поцелуем. Тео не знал, чего ждать после освобождения. После тринадцати дней, полных тревоги и сомнений, были ли их чувства лишь импульсом, сном, моментом, который не смог пережить последствия? Но это… это на вкус было похоже на «наконец‑то». Всё остальное перестало иметь значение. — Когда ты сказал, что видел целую жизнь, — произнёс Тео, проводя рукой по шее и челюсти Блейза, чувствуя, как в груди растекается тепло. Там, где раньше жила вина, теперь расцветало нечто иное — тёплое, спокойное, похожее на солнце. Даже в сгущающихся сумерках комнаты Тео заметил проблеск неуверенности в глазах Блейза — едва уловимую тень страха. Но Забини выдержал его взгляд, вдохнул, как перед прыжком в пропасть, и пальцы, сжимавшие Тео за бедро, напряглись, будто закрепляя намерение. — Имел в виду, — сказал он, — что, если ты не против, теперь ты застрял со мной. Надолго. Тео, как всегда, не умел справляться с такой искренностью. Язвительный ответ сорвался прежде, чем он успел его остановить: — Значит, больше не будем охотиться за бойфрендами? Блейз посмотрел на него с короткой вспышкой недоверия, а потом потянул его за бедро ближе — так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра воздуха. — Ты хоть представляешь, какой это был ад? — прошептал он, прежде чем обрушить на его шею горячие губы, язык, лёгкое давление зубов. — Ну, если бы ты просто сказал мне… — начал Тео, но вовремя осёкся, почувствовав, как тело Блейза застыло, как по нему прошла волна сомнений. — Знаю, — ответил тот, губами касаясь его кожи. — Ну, чтобы ты знал… — начал Тео, выжимая из себя последние крохи искренности и храбрости. — Я не против. Совсем не против. Блейз отстранился от его шеи и взглянул снизу вверх. В этом взгляде было нечто, от чего у Тео перехватило дыхание: будто даже после всех лет, после всего, что видел, Блейз всё ещё не мог до конца поверить. Маленький осколок сомнения — страх, что, несмотря на все доказательства, его видение всё‑таки было ошибочным, — рассказал Тео больше, чем могли любые слова: что для него это всё значило долгие годы. Тео улыбнулся. Он не смог удержаться. Даже появление тварей с зубами не смогло бы омрачить то чувство, которое сейчас переполняло его. — У меня, кстати, вопрос, — сказал он. — Мне когда‑нибудь стоит завести кота? Тео понял: в войне с тем, кто прячется в тенях его дома, лучший щит — это низкий, глубокий смех Блейза.

Первая пятница за долгое время, которая действительно ощущалась как пятница: 7 декабря 2007 года

Гермиона Грейнджер пришла рано. Тео не ожидал, что друзья начнут подтягиваться на их возобновлённые пятничные посиделки хотя бы ещё час, — поэтому и удивился, увидев её у себя дома. Она сидела на массивном столе в центре фамильной библиотеки Ноттов, скрестив ноги под собой, с огромным фолиантом на коленях. Вокруг — море книжных обломков, следы его позорного запоя несколькими месяцами ранее, оставленные гнить на поле битвы, среди погибших томов. — Ну и зрелище, — протянул Тео, опершись о дверной косяк. В её присутствии он ощутил лёгкое чувство вины, хоть теперь и исключительно литературной природы. Она наверняка уже осудила состояние его библиотеки. Гермиона оторвала взгляд от книги и улыбнулась — спокойно, по‑домашнему. — Я скучаю по своим книгам, — сказала она, и в словах её проскользнула едва уловимая грусть. — Точно, — кивнул Тео. — Взрыв. Пожар. Все её книги, как и почти всё остальное в квартире, сгорели дотла. Она закрыла книгу, с лёгким хлопком положила её рядом, распрямила ноги и свесила их со стола. — Подумала, одолжу парочку твоих, — сказала Гермиона, оглядев хаос. — Хотя… — она жестом обвела руины. — Похоже, ты как раз занят реорганизацией? Она произнесла это вопросительно, но Тео заметил, как уголки её губ предательски дрогнули в усмешке. Каждый день. Каждый, без исключения, день, когда он её видел, она становилась чуть больше собой — словно тонкий, величественный механизм её разума медленно восстанавливал утраченную стройность жизни, подбирал осколки и раскладывал их по полочкам, аккуратно и правильно, как Гермиона Грейнджер делала всегда. И пусть воспоминаний последних шести лет у неё пока нет — она всё равно нашла для него место в своей жизни, вырезала для него тёплый угол в новой реальности. Тео лениво вытянул ногу, задел носком одну из книг, лежавших на полу среди хаоса. — Как ты вообще туда забралась? — спросил он, с лёгкой усмешкой. — Не говори мне, что прошлась по стопке книг, Грейнджер? Она приподняла брови, на лице — откровенное развлечение. — Магия, — просто ответила она, и в коротком слове прозвенела та самая её непоколебимая уверенность. Тео закатил глаза, вытащил палочку и, едва ленивым движением запястья, заставил книги послушно разойтись по стеллажам, которые он ещё несколько месяцев назад выстроил по своему идеальному порядку. — Это не переорганизация, — сказал он, наблюдая, как заклинания оживляют пыльный хаос. — Я сортировал. Хотел отдать часть вам с Драко. Думаю, теперь у вас есть для них место. Она распахнула глаза, в её взгляде засияло удивления. Страницы шуршали, переплёты мягко стучали друг о друга, подчиняясь его магии, и вокруг них снова рождался лабиринт из книг. Тео подошёл к столу, облокотился на край, продолжая направлять тома в аккуратные, строгие стопки. — Ты отдашь нам книги? — спросила она, не отрывая взгляда от танца заклинаний, сплетающих вокруг них новый порядок. — Мне они не нужны. Я их почти не использую. А ты все свои потеряла — логично же, — ответил он. — Но они принадлежат этому дому, — возразила она. Тео уловил в голосе сожаление. Грейнджер и её книги. Почти рассмеялся. — Не опустошай семейную библиотеку. Он лёгким движением плеча коснулся её плеча: — Здесь только я, Грейнджер. Ну, и вещь в тенях. Он произнёс это привычно, бездумно — как всегда. Но она неожиданно спросила: — Зачем ты так говоришь? — Что именно? — сердце болезненно сжалось. — О тенях. Будто они живые. — Они не живые, — сказал он. — Просто… занятые. — Чем? Снова этот спазм. Даже Блейз не задавал столько вопросов. Возможно, Гермиона без шести лет воспоминаний не чувствовала необходимости обходить его внутреннего демона стороной. — Что-то с зубами. Она, кажется, обдумала его слова, снова подтянула ноги на стол, скрестила их. Слегка наклонив голову, посмотрела на него, и Тео уловил в её взгляде отработанную привычку оценивать — отделять искреннее от притворного. — Интересная формулировка, — заметила она. Тео рассмеялся. — Ну, в этом много твоей вины. Она чуть сместила голову — достаточно, чтобы он понял: воспоминание есть, но лишь у одного из них. Она просто ждала продолжения. — Ты была пьяна в стельку, — начал он. — Рассказывала про войны маглов, твоя любимая тема, кстати, весьма занимательная. Ты всё хихикала над каким-то магловским выражением — мол, не стреляйте, пока не увидите белки их глаз. И, по твоему мнению, оно звучало куда лучше, если заменить «белки глаз» на «белки зубов». Кажется, это было связано с твоими родителями… ну, или ты хотела, чтобы было связано. Он снова привалился к её плечу. — Ты была очень пьяна. — Тео снова рассмеялся, глядя, как она скрещивает руки и прячет улыбку, пытаясь, безуспешно, изобразить негодование. — У него есть зубы, — продолжил Тео. — У той твари, что обитает в тенях. Но оно не улыбается. Почти не говорит. Так что, если я когда-нибудь увижу белки его зубов — значит, дела мои совсем плохи. Улыбка Гермионы померкла. Теперь она смотрела на него иначе — словно только что поняла что-то настолько важное, что мышцы её тела застыли в месте. — Тео… — начала она. Голос Драко донёсся от входа в библиотеку, сейчас почти полностью скрытого возведёнными башнями рассортированных книг. — Ну, подозреваю, я нашёл, где пропадает моя жена, — сказал он, и его смех мягко разнёсся по лабиринту. Тео ухватился за возможность улизнуть от того совершенно блистательного откровения, которым Гермиона явно собиралась с ним поделиться. — Пошли, Грейнджер. Проверим, сможем ли мы выбраться отсюда живыми, а? Она насквозь видела этот притворный тон. Обычно так и было, но сейчас — сейчас особенно — он отчётливо понял: она видела его яснее, чем когда‑либо прежде. Тео взял её за руку, помог спрыгнуть со стола и повёл между рядами книг к Драко. Он остался чуть позади, следуя за ней среди стеллажей — храмов знаний, сотканных из веков, из мудрости и высокомерия его рода. Знаний, которые он теперь хотел отдать в руки своих друзей. Повернув за угол, Тео внезапно остановился — прямо перед ним стояло оно, то самое существо с зубами. Стояло на свету, без единой тени, чтобы спрятаться. Оно кипело. — Магловское выражение, да? — произнесло оно. Или — он? Нет. Оно. Тео встретил его пустой взгляд и ощутил прежнюю, глухую ненависть. Но, к собственному изумлению, ещё сильнее ему захотелось рассмеяться. — Знал, что тебя это заденет, — сказал он, пожав плечами с тем напускным равнодушием, каким Блейз владел мастерски: холодом, что летел прямо в гордость противника, точно с силой стрелы натянутого до предела лука. Тео шагнул сквозь нечто. Тело пронзил холод — острый, как тень. Потом он миновал последние стеллажи и вышел к входу библиотеки, где его уже ждали друзья. Он не стал оборачиваться. Он знал — существо с зубами всё ещё смотрит ему вслед.

Зимнее солнцестояние — честно, лучшая, мать её, пятница, а ещё день рождения Блейза: 21 декабря 2007 года

Блейз нашёл его сидящим посреди сложного круга рун, выведенных на полу прихожей густой, почти чёрной краской. — Тео, что это… — Я не буду, — тихо произнёс Тео, не поднимая взгляда. Он смотрел прямо перед собой — на руну, иронично означавшую жертву. — Не будешь что? Что ты вообще затеял? — осторожно спросил Блейз, оставаясь на краю круга, явно не решаясь переступить тонкую линию древних, непостижимых знаков. — Это выглядит как… — он прищурился, пытаясь разобрать ближайшие руны. Его голос оборвался. Взгляд зацепился за предмет, лежавший возле Тео на полу. Он замер. Тео достал палочку, и с быстрым, отточенным движением, сопровождаемым знакомым заклинанием, которое до сих пор вызывало тошноту даже на уровне памяти, линии на полу вспыхнули мягким светом, поднялись на фут вверх и закружились вокруг него. — Это защитные чары поместья, — произнёс он ровно, без интонации, будто говорил о чём-то неживом. Внутри у него уже всё переворачивалось. Тео наклонился, поднял нож, лежавший рядом. — Старое, тёмное кровное заклинание. Его надо обновлять каждый год, в день зимнего солнцестояния. Он поворачивал нож в руке, рассматривая лезвие — в сотый, в тысячный раз повторяя про себя былое решение, пытаясь взвесить цену отказа. Когда поднял взгляд, в глазах Блейза отразилось всё: ужас, ярость, смятение. Его скулы напряглись, пальцы сжались так, что побелели костяшки. — Я устал проливать кровь ради этого дома, — прошептал Тео. — Тогда не делай этого, — ответил Блейз. Сказал просто, почти без усилий — всего несколько слов против веков ритуала, против крови предков, въевшейся в дорогие плиты пола. — Поместье… не обойдётся без них. — Оно и так почти пустое. Какая разница? Ты ведь продал или отдал большую часть мебели. Тео опустил нож. Богато украшенная костяная рукоять ударилась об пол с глухим звуком. Вокруг него, на уровне глаз, всё ещё вращались сияющие руны: жертва, верность, защита, сила, честь, лояльность — и так далее. Всё то, что поколениями Ноттов считалось основой успеха, залогом их наследия. А теперь остался только Тео. Последний из них. — Большую часть мебели я продал, потому что ты её испортил, — заметил он с едва заметной ухмылкой, чтобы хоть немного разрядить обстановку. — Так ты сам этого хотел. — С чего ты взял? — Ты ни разу не сказал мне остановиться. — Конечно, я говорил, — возразил Тео, удивляясь, в какой альтернативной реальности живёт Блейз. — Нет. Ты жаловался, но ни разу серьёзно не попросил меня перестать курить у тебя дома. Грейнджер сказала, и я сразу перестал. Ты мог сказать то же самое. — Я… — Тео и не знал, что сказать в ответ. — Я же помогаю тебе его очищать, — сказал Блейз, кивнув на опустевшую прихожую вокруг. — Зачем? — А ты скажи. — Разве это не ты провидец? — Плохой из меня провидец. — Я ненавижу это место, — тихо признался Тео. — Знаю. Демоны. — Один, — поправил он. Блейз чуть наклонил голову, не отводя взгляда, всё ещё стоя на границе круга рун. И Тео вдруг понял — оно здесь. То, что с зубами. Где-то в глубине комнаты, притаившееся среди теней, таких густых в самый тёмный день зимы. У него был свой интерес в сохранении барьеров, в том, чтобы это место продолжало жить. Осознание обрушилось на Тео, как молния, прорвавшая крышу родового дома и ударившая прямо в позвоночник. Он не заботился об этом. Совсем. Ни одной клеткой, ни крупицей души. Ему было всё равно, что станет с этим домом, с его наследием, с их фамильным дерьмом. Он очищал поместье, потому что ненавидел его. А ненавидел — потому что больше не заботился о нём. Ничего не отзывалось на внутренний зов. — Это мой отец, — сказал он. Блейз не пошевелился. Не ответил. Только смотрел на Тео взглядом, в котором смешались растерянность и что‑то похожее на недоверие. И именно тогда Тео заметил движение — оно скользнуло из одной тени в другую, взволнованное, готовое вот‑вот ринуться вперёд. Тео поднялся, чувствуя, будто сбросил почти весь свой вес, оставив его в центре круга. Снял защитные чары и шагнул к Блейзу, позволив тому обхватить его за плечи. Одним взмахом палочки он призвал портключ к главным воротам, и их тела рвануло из фойе — вихрь, темнота, сжатие воздуха. На границе поместья, у потемневших от ночи ворот, Тео остановился. В отблеске молодой луны на лице Блейза мелькнуло вопросительное выражение. — Существо с зубами, — произнёс Тео. — Это мой отец. Взгляд Блейза сделался непроницаемым — будто Тео вдруг заговорил на языке, которого не существовало, всплеск пантомимы, абсурда. — Я не понимаю, — сказал он медленно, осторожно, но в голосе слышалось недоверие, набухающее до ярости… оттого ли, что понимал больше, чем хотел? — Я не скрывал этого, — ответил Тео спокойно. — Просто… не мог объяснить. Это призрак моего отца. Злобнейший ублюдок из всех, кого видел свет… Блейз резко рванул его за плечи, толкнул с такой силой, что Тео едва удержался, поскользнувшись на никчёмном гравии, которым когда‑то гордились его предки. — Хочешь сказать, — процедил он через зубы, — что ты буквально был одержим своим мёртвым, психопатичным, чокнутым отцом, Теодором Ноттом старшим, и даже не удосужился мне об этом рассказать?! — Ну, если смотреть на это с такой точки зрения… — Как давно? — Что значит — как давно? Технически, с тех пор, как он умер. Из груди Блейза вырвался низкий, глухой рык. Настоящий. Его шаги гулко ударили по гравию, он подошёл ближе, схватив Тео за рубашку — так же, как в тот самый первый раз, перед поцелуем. — Почти десять лет? — выдохнул он. — Десять, чертовых мерлиновских, лет?! Он был настолько близко, что Тео различал каждую черту его лица — даже в полумраке зимнего солнцестояния. И, черт возьми, как же утешительно было видеть его таким — без маски, без защитных стен. Тео ненавидел эту проклятую маску всей душой. — Я не знал о нём первые пять, — сказал он. — Он прятался в мастерской… — Пять лет — это всё равно слишком долго, Тео. — Голос Блейза дрогнул, гнев испарился, растворился в тяжёлом воздухе между ними. Он смотрел на Тео взглядом, полным чего‑то беззащитного, натянутого до предела: мольбы, отчаяния, боли, перемешанных в одно. — Ты переезжаешь ко мне, — наконец произнёс Блейз. Это не было вопросом — не сейчас. Он задавал его ещё полгода назад, просто Тео тогда не понял, чем на самом деле было это предложение. Так же, как его друзья не распознавали полуправду, за которой он скрывал историю о существе с зубами — нарочно, из‑за своей неуверенности, озвученную обходными словами. — Знаю, — ответил Тео, доставая из кармана портключ, который Блейз подарил ему на день рождения. Следом он вытащил и второй — точную копию. — С днём рождения. — Ключ от собственного дома в честь дня рождения? — приподнял одну бровь Блейз. И Тео едва удержался, чтобы не стереть ухмылку с его губ поцелуем. — Это портключ, и ты прекрасно это знаешь. — Где бы ты ни был? — Где бы я ни был. Блейз принял подарок, медленно покрутил его в пальцах. В отблеске лунного света в глазах плясало тихое восхищение. — Думаю, вопрос можно считать закрытым, — сказал он. — Какой именно? Блейз кивнул в сторону поместья — громадной тени на фоне не совсем чёрного неба с россыпью звёзд. — Мы его сожжём. — Мой дом? Ты хочешь сжечь мое родовое поместье? — Нет. Думаю, ты хочешь. Ты уже отпускаешь чары. Распродал имущество. И, кстати, он ещё и проклят до чёртиков. Тео посмотрел на тёмную громаду, которую ненавидел. — Я не могу. — А если скажу, что я это видел? — полушутя спросил Блейз. — Видел? Он взял Тео за руку, соединив их ладони. В обеих были ключи. — Это твой дом, — сказал он, сжимая крепче. Холодный металл впился в кожу. — А это здание — уже нет. Это тюрьма. Тео хрипло рассмеялся. — Скажу по опыту: тюрьмы — не моё любимое место. Блейз улыбнулся, и у Тео перехватило дыхание. Тео позволил своему решению осесть глубже — в костях, в лёгких, — прежде чем согласиться. Он прошептал слова заклинания, и на кончиках пальцев вспыхнули крошечные язычки пламени — простое, полезное заклинание, которому их всех учили когда‑то ради курения запретных сигарет и невинного удовольствия от подожжённых свитков пергамента. — Начнём с малого? — спросил Тео, не в силах отвести взгляд от того, как мягкое оранжевое сияние ложилось на лицо Блейза, — почти как солнечный свет. Без своих шёлковых жаккардов шестнадцатого века, без парчовых портьер семнадцатого, без ковров восемнадцатого, гобеленов девятнадцатого и наследия двадцатого — израненного войной, — Тео выбрал себе новое начало. То, что имело старт в двадцать первом веке. А каждое новое начало, как и прежде, требовало огня.