Тонущий в иле

      Пальцы барабанят по коже руля равномерно, будто отбивают ритм нервозности, на которую такой человек, как Эндрю Миньярд, не способен. Из радио льётся какой-то раздражающе-сладкий попсовый трек, и каждая нота вгрызается в череп, давит, словно дешёвый аналог психотропов. Ну или дуло пистолета у виска.             И то, и то не лучше, но последнее предпочтительнее.              Рука тянется с ленивой грацией вперёд, тихо, без особой резкости — щёлчок.             В салоне мгновенно воцаряется тишина. Та самая, что не приносит покоя, а только делает всё вокруг ещё громче. Но всё же лучше она, чем очередное недоразумение голосовых связок исполнителя, которому явно медведь на ухо наступил. Да и в целом по нему прошёлся.             Ники тяжело выдыхает, качает головой. Он явно недоволен тем, что кузен лишил его любимой радиоволны. Но молчит. Знает же: стоит возразить хоть чем-то — и разговор свернёт туда, куда лучше не заходить. И всё же стреляет чуть брюзгливо глазами:             – Ни себе, ни другим.             – Стоило бы уже привыкнуть, – вставляет свой комментарий Аарон, сидящий на заднем сиденье, привалившись сонно к окну и бесцельно созерцая живость мира.             На языке ощущается готова сорваться наружу шпилька — совсем безобидная, что заставит лишь возвести вверх глаза и качнуть головой, подумав про себя, какой старший из близнецов невыносимый.             Что-то вроде предложения освободить салон автомобиля на полном ходу. Так, чисто для профилактики, чтобы не забывали, кто полноправный владелец машины.             Благополучно воздерживается, лишь упорно смотря на дорогу, показывая, что он не особо заинтересован слушать нытьё — что Ники, что Аарона, какой он бессердечный и что нужно быть помягче с ними.             Через пару минут Хэммик тянется вновь к дисплею радио, полностью уверенный, что Монстр благополучно отвлёкся на дорогу. Но как только подушечки пальцев ощущают резную поверхность ручки настройки — тут же получает ощутимый удар по тыльной стороне ладони.             Ники шипит от неожиданности и получает в лицо предупреждающе выставленный указательный палец.             – Иуда, – прозвучало как диагноз. Насупленно скрестив руки на груди, он последовал примеру младшего кузена и уставился в окно.             От брата-близнеца послышался хмык, но никаких дальнейших комментариев: прекрасно знает — и похуже называли.             Машина останавливается на красный. У перехода стоит стайка подростков с пакетами из фастфуда. Обычная картина, которая не стоит особого внимания. Но от скуки ожидания взгляд скользит сначала по забитой дороге, а после останавливается на кучке подростков. Взор Эндрю цепляет девчонку лет четырнадцати — слишком уж прямой у неё заинтересованный взгляд, направленный ровно на него. Возможно, просто потому что машина находилась с краю, ближе к переходу, и так получилось по чистой случайности, что окно было спущено.      

      Просто детский интерес.      

      Тот самый тип детского интереса, который раздражает сильнее всего.             Она ловит его глаза и тут же смущается, резко отворачивается к подружке, стараясь слиться с её тенью. Пряди тёмных волос скользят ей на лицо, а рука привычным движением заправляет их за ухо.             Эндрю дёргает плечом, надеясь отогнать ебаный мираж, вжимается им в обивку автомобильного сидения, морщась так, словно подстрелили.             Перед глазами восстаёт до тошноты знакомый фантом прошлого. Всего на жалкую секунду — но для него это кажется мучительной вечностью, где он не Монстр. Он — жертва. Запах чистой кухни, белой керамики и новых карандашей.      

*****

Флешбек:

      Кэсс была заботливая. Слишком инородно заботливая — уж слишком для «примерного родителя».             Собственная просторная комната, яркие новые разноцветные карандаши и плотные листы бумаги. Как она говорила:             – Рисование — это круто. Особенно в твоём возрасте. Буду с нетерпением ждать от тебя рисунков, Эндрю!             Первое, что запечатлелось на шероховатой бумаге, — портрет новой матери.             Криво, косо, так что и намёка на человеческую личность не отличишь.             Но всё же нарисовал. И к собственному удивлению мальчишки, женщина была польщена и счастлива: повесила рисунок на холодильник рядом с натюрмортом, явно написанным ребёнком не сильно старше. Внизу скромная подпись инициалами: «Л.С.».       Что-то в этом рисунке — ваза с розовыми розами и обычная чашка какао с маршмеллоу — заставляло застынуть.             Возможно, само осознание: этот рисунок сделала десятилетняя девчонка. Факт звучал на грани абсурда.             Линии будто выученные наперёд, ни намёка на осечки или неуверенность. Словно от этого дотошного давления карандашом могла оборваться жизнь юной Да Винчи. А может, над ней стоял кто-то с дулом пистолета.             И ладно бы линии. Но палитра акварелью — слишком безукоризненная.             Не вставить лишнего колкого комментария даже из личных причин.             – Лидия умеет рисовать? – уточняет блондин, переводя глаза на каштановолосую женщину, что стояла у посудомойки, загружая её.             Кэсс даже не посмотрела. Лишь улыбнулась приторно и мягким баритоном вторила:             – Да. Лидия какое-то время ходила на кружок рисования, у неё талант. Да и чересчур богатое воображение, – пауза. Краешек губ поплыл вниз, как краска, смытая водой. – Правда, после ухода Тодда она стала слишком… – пальцы скользнули по белоснежной тарелке, словно ища там мягкий ярлык для дочери. – Слишком замкнутой. Слишком много фантазировала, выдумывала всякие небылицы. Оттого и отдала её на рисование.             Доу не сразу продолжил диалог, повторно изучив профиль женщины.             Конец брови тоже опустился, наверняка образуя пару морщин в тени мрачного настроения. Очи отстранённые, губы с блеском — простая ниточка. Плечи напряжены, тарелка прижата к груди.             На гладкой керамике в свете пробивающихся лучей всё ещё сияли капли воды. Наверное, и на ткани бы остался след, если бы не спасал плотный фартук в цветочек.             Глаза вновь возвращаются к детскому «шедевру». Он осторожно касается рельефа линий — словно от прикосновения рисунок мог раствориться.             Слишком много вопросов. Мальчишку смущало всё:       начиная с того, что Кэсс впервые предстала в другом свете — маска бесконечной нежности сползла, уступая место озабоченной, может, даже разочарованной женщине; заканчивая неким Тоддом и странным поведением новоиспечённой сестры.             За последние дни Лидия так с ним и не заговорила. Вечная тень в доме, с утра до вечера. Не иначе как фарфоровая кукла: отвечает кроткими словами на любые вопросы. Особенно на его.             Может, она сама по себе такая — замкнутая, тихая, предпочитающая тишину. Эндрю и сам такой. Но Дрейк с каждым часом всё больше вынуждал шевелиться.             В такие моменты её взгляд был слишком ощутим, а сама фигура напряжена — словно ждала чего-то смертельного. Дрейк ненавязчиво ударял младшего по плечу, задерживая ладонь дольше обычного.             Это напрягало и самого Эндрю. Но разве это не обычное дружелюбие от «нового брата»?             В такие моменты он всегда поворачивался и ловил её взгляд. Она тут же тупила взор и заправляла непослушную прядь.             – Нравишься ты ей, – фыркал Спир старший, зарываясь пятинью в белокурую шевелюру. Пальцы скользили к мочке уха, потом к скуле.             Щёлкали по чужой коже.              – Иди ты, – отмахивался Эндрю.             Не казалось, что Лидия в восторге от нового человека в доме. Скорее — боялась.             Хотелось безумно спросить: «Почему?» Они же даже толком не общались.             Слишком много вопросов в этом запутанном клубке. Всё слишком спокойно. И чуждое поведение Лидии — бельмо на глазу.             Но сиротка отмахнулся.             Хлопнул ресницами, вспомнив, что он вообще-то на кухне. Рука всё ещё на чужом рисунке.             Постучал пальцами по листу, проверяя реакцию попечительницы на возможный град вопросов.             – У Лидии ещё есть рисунки? – лишь один вопрос.             Вот что хорошо умел Эндрю — так это в нужный момент держать язык за зубами.             – Конечно! – тут же оживилась Кэсс, сияя белоснежными зубами. – Ты сможешь попросить её показать, когда она придёт со школы.             В тот день блондин и вправду впервые подошёл к девчонке. Ожидал отказа, но Лидия лишь кивнула и сказала:             – Только не жди ничего особенного.             И, к удивлению, оказалась довольно сговорчивой. Отвечала на вопросы насчёт рисования: какие работы отдавала на конкурсы, какие места занимала, что ей больше всего нравится рисовать.                   – Мне нравится рисовать потртреты, – прозвучало очевидно, слишком уж бесчисленное количество людей которой уделяется целый альбом. –Хочешь, я могу тебя нарисовать, – предложила она с улыбкой.             Щёки мальчишки вспыхнули, как рисунок роз на холодильнике, и он согласился.             Но атмосферу убил один случайный вопрос:             – А кто такой Тодд? – сорвалось необдуманно, слишком инфантильно, просто из-за того что один из рисунков был подписан как «Тодд Доу».             Каштановолосая застыла. Руки сжали папку с рисунками так сильно, что листы наверняка деформировались, но сейчас её это мало заботило.             Глаза оторвано уставились на него, будто в непонимании: откуда здесь взялся Эндрю Доу?             Если присмотреться, радужка глаз у Лидии вовсе не серая. Они отдают увядшей зеленью при свете и ровном взгляде. Только в тени кажутся чужими, напоминая цвет бетона после дождя.             Язык присох к нёбу. Он почувствовал себя на минном поле, где любое движение стоило жизни. Ведь слишком резко та отреагировала, привыкший к тому что после такой заминки следует удар, он взвешивал куда его ожидать.             – Бывший сводный брат, – куце выдохнула девчушка. Развернулась к столу, слишком осторожно положила папку, плечи сутулились. А потом — тот же взгляд и тихо: – Нам пора закругляться. У меня ещё уроки.             Мальчишка тут же развернулся на пятках и уже собирался выйти, как вслед бросили:             – Будь осторожен с моим братом. Он бывает… чересчур навязчивым.             Слова будто брошены невзначай, но попали камнем в затылок.             Дверь захлопнулась, пока на душе демоны завыли оркестив девчонку сумасшедшей.      

*****

Нынешнее время:

      Светофор щёлкнул, показывая зелёный. Эндрю тут же втопил педаль газа, сильнее сжимая руль.             От неожиданности непристёгнутый Хэммик дёрнулся стукнувшись больно виском о стекло, на резком повороте прошипев и забившись сильнее в сидение:             – Эндрю, медленнее!             Миньярд не мог — и улыбнулся, промурлыкав:             – Зачем так паниковать, Ники? Думаешь разобьёмся? Шанс пясят на пясят, может даже выживем!             – Блять, мы сейчас серьёзно! – где-то на заднем сиденье голос Аарона уже не имел и капли сонливости. Удар ногой по спинке сиденья брата только больше его задорил. – Сдохнем, мать твою!             – Не бойся сдохнуть, – на веселе оскалбился водила.