Тонущий в иле

      У всего есть правила. Даже у того, что притворяется искусной свободой и правом выбора.             Он не называл это отношениями. Роланд — тоже. Им обоим было проще так: без ожиданий, без обещаний, без лишних вопросов.             — Только не задавай вопросов, — сказал Эндрю. — И не ожидай каких-то глубоких чувств.             — Как скажешь, — Роланд усмехнулся, пожал плечами. Всё. В целом был доволен тем, что дают, в прямом смысле этого слова.             Он же знал, что сам не верит в любовь, а заинтересовался сменщиком лишь потому, что тот был красив.             Никаких «мы», никаких «почему», уж тем более никаких более значимых, чем любовь, чувств. Просто способ отвлечься, когда стены давят слишком сильно, чтобы узнать новые грани своих желаний, что не пропали несмотря на прошлое.             И всё было бы терпимо, если бы бармен не забывал, что это не про доверие — где можно нарушать единственный установленный ультиматум.      

Не трогать без разрешения.

      Но люди, даже когда молчат, всё равно лезут ближе, чем должны.             Каждый раз, когда Роланд тянулся чисто механически, чтобы притянуть ближе, утонуть, ответить лаской, доводя младшего до дрожи, Эндрю в два раза сильнее ударял по тыльной стороне ладони, иногда скручивал руки, причиняя жуткий дискомфорт, граничащий с болью, сковывал чужие запястья в наручники.             Каждый раз, когда кожа Роланда касалась его, всплывали руки — чужие, мерзкие, липкие.             И воспоминание, которое давно должно было умереть, снова дышало.             В груди, в голове, под кожей, да даже дыхание сводило, а кровь в жилах стыла.             Бэтси говорила, что это нормально, заваривая ему какао: он пил, чтобы отвлечься и не зацикливаться, а может, из-за крупицы уважения к Допсон.             Что тело помнит то, что ум давно сжёг и развеял пепел над водой.             Но он не верил в это слово.             «Нормально» — оно звучало как насмешка.             Нормально не может быть с ним, не может быть в этом мире; слово «нормально» — объективное и растяжимое понятие.             Особенно для такого человека, как Эндрю «Джозеф» Миньярд. Монстр, психопат, но не человек, знакомый с нормальностью.             Блондин сам тянется первым, как всегда — короткое, решительное движение, как будто отмечает границы, сжимая чужой подбородок в тисках, пока Роланду приходится смириться, не давя на друга.             Поцелуй — не про нежность, не про близость. Это способ доказать, что он может. Что выбирает сам. Внизу живота что-то скручивается пружинкой, мучительно медленно, но от того сладко.             У Роланда губы тёплые, чуть солёные, пахнут мятой и потом, на вкус — как металл. Ничего лишнего, ничего романтичного. Просто чужое дыхание и тихий треск нервов под кожей.             Эндрю не целует, а прижимает, заставляя оставаться ровно там, где нужно, где положено, где безопасно и комфортно ему.             Он ведёт. Контролирует. Знает, что будет дальше и чего хочет.             До тех пор, пока Роланд не тянется в ответ — чуть глубже, чуть настойчивее, будто хочет отнять контроль из рук коллеги.             Рука, что до этого была на подбородке, скользит змеёй к затылку, больно раздирая кожу губы, а уже после вздергивает кверху.             Глаза встречаются лишь на минуту: туманно и жарко, но в тумане младшего затаилось острое предупреждение, которое тут же упирается в рёбра, заставляя лишь кивнуть себе больше, чем блондину, давая понять, что он не забыл.             Дальше треск пуговиц, под губами Эндрю — шея Роланда тёплая, в которую хочется впиться зубами, как вурдалок, что хочет забрать не кровь, а дух.             Он позволяет себе. Когда бармен дёргается, обратно прижимает его к холодному кафелю, тот шипит, ударяясь об стенку, и облизывает губу кончиком языка, давая больше доступа к шее.             Россыпь хаотичных укусов: он не целует, не зализывает, где-то неосознанно прокусывает сильнее податливую кожу, где-то совсем неощутимо.             Пальцы задевают слегка шершавый розоватый ореол соска, крутят меж пальцев, выбивая из бармена стон, затем второй.             После тянется и прикусывает зубами, снисходя до ласки языком, скорее в утеху себе, замечая, как старший вновь дергается.             Руки старшего дергаются, чтобы притянуть ближе, с жадным «больше», но вовремя отдергиваются, закусывая губу и молясь, чтобы никто не ломился в запертый туалет «Райских сумерек».             Брукс уже три раза пожалел, что именно он первым начал эту игру, кидая неоднозначные фразочки и томные взгляды.             Но как же хорошо, когда чужие пальцы скользят к напряжённому прессу: не гладят, а царапают короткими ногтями, доходя до бёдер, а потом с ловкостью справляются с ремнём, стягивая вниз кромку брюк вместе с боксерами.             Где-то за плотной дверью всё так же звучал бешеный темп жизни, музыка била даже по ушам.             Он вздрогнул, когда холодные пальцы провели пару раз вверх-вниз по его достоинству до самого основания, а затем коснулись губами стремительно розовеющей головки. Стиснул ладонь в кулак. Откинул голову. Дыхание срывается. Каждое движение чужих пальцев — блаженный удар по нервам.             На вкус Роланд был ужасно терпким и горьким, с запахом геля для душа.             Сжав основание члена, он прикрыл глаза, обхватывая тонкими губами кончик и утыкаясь языком в маленькую дырочку, отчего дыхание предательски сбилось.             Несмотря на неопытность, Миньярд старший знал, куда нажать, чтобы довести одним горячим дыханием до дрожи.             Оральные ласки всегда были для него чем-то ярким, малец быстро схватывал налету и подстраивал всё под себя, что даже имея опыт, Роланд порой терялся, как сейчас.             Забылся в эйфории, всё же не сдержал порыв и коснулся чужого затылка, заставляя взять глубже.             Мир перекашивается.             Всё в теле замирает, мышцы сводит от того, как знакомо это чувство.             Вкус железа становится гуще, язык ощущает не мяту, а кровь.             Воздух сжимается, в затылке — тонкая вспышка: не настоящая боль, но близко.             Он отстраняется так же резко, как подался минутами ранее вперёд, хватая чужое запястье и больно сжимая до шипения другого.      

*****

Флешбек:

      Эндрю не понимал до конца, когда это всё началось и когда в один миг закончилось.      Как резкая вспышка молнии, что ударила и исчезла, оставив необратимые впечатления: ведь задело ребёнка, оставляя разъедающие ожоги на теле, что прожигают горькие слёзы между обморочным состоянием и желанием даже умереть, лишь бы не чувствовать боль.             В комнате было тихо, но тишина не принадлежала дому — она принадлежала страху. Страх оживал в лице россыпью синяков, незаметных, но ощущаемых через слёзы мальчишки и дрожь с холодным потом. Вкус металла и пота чувствовался на языке, заставляя хрипя в подушку уткнуться, наивно полагая, что если утонуть в её мягкости, монстр и последствия разрушения, что он сделал, исчезнут.             Воздух стал густым, как в воде. Каждый вдох давался с усилием, будто лёгкие забыли, что такое дышать. Тело изнывало от боли, особенно там, внизу: следы ногтей горячо любимого старшего брата расцветали с каждой секундой на его бёдрах, высыхая с остатками его же спермы, что мимо скользнули салфетки, которыми он вытерся, прежде чем покинуть комнату младшего с безмерно довольной улыбкой.             Эндрю невольно слушал собственное сердце — громкое, ненужное, стучащее в горле так, будто хочет вырваться наружу, а слёзы, которых, казалось, не должно было остаться, снова и снова наворачивались, заставляя дрожать худощавое грязное тельце в тихой истерике. Лишь бы не приманить обратно ленчивателя детской хрупкой психики, завершить дело до конца, убив и физически.             Мозг, как пластинка, заставлял слышать собственный голос до сих пор, сотканный из страха. Тогда он не слушался. Только выдохи, похожие на всхлипы, и слова, которые тонули ещё до того, как родились:             — Пожалуйста… — молил блондин, когда лапища исследовали тело, спускаясь ниже, заставляя прижать мальчишку к матрасу сильнее чтобы не брыкался. — Перестань… Ты обещал, Дрейк, пожалуйста, перестань!             Но Дрейк не остановился, стягивая с Эндрю футболку и больно стискивая хрупкую шею, прошептав один раз в губы с нежностью, в которой слышалось возбуждение:             — Ну тебе же нравится, Эндрю. Чего же ты?             Эндрю просил. Вновь и вновь.             Пожалуйста, остановись.             Пожалуйста, хватит.       Пожалуйста, мне мерзко.       Пожалуйста, ты обещал, что остановишься.       Ты говорил, что это игра. Так почему же эта игра приносит лишь тебе удовольствие, а мне — омерзение с попытками вырваться, укусить, ударить, лишь бы это «игра» закончилась?             Он кричал, умолял, звал Кэсс, Лидию, да кого угодно, лишь бы монстра остановили.      

Бесполезно.

      Спир старший прекрасно всё просчитал: в доме кроме беззащитного Эндрю и его самого, не будет ни души минимум четыре часа, а за это время он успеет наиграться новой игрушкой, расширяя грани с новым братишкой.             Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Хватит. Пожалуйста. Больно. Почему больно? Когда это прекратиться?             Мысли будто вязли в стенах, в одеяле, в воздухе, в слезах и детском вопле.             Всё внутри стало чужим — тело, кожа, даже собственное имя.             И в какой-то момент — это и вправду наконец прекратилось, Доу в это не мог поверить . Тело охолодело, будто у трупа, боль в пояснице, тело не слушалось, сил хватало лишь дышать, и то с трудом, выходило всхлипами.             — Вот и поиграли, Эндрю, — голос Дрейка был насмешливым, тягучим, заставляя эхом проноситься до сей минуты в стенах комнаты младшего, что стала тёмной канавой, где он застрял, вглядываясь в темноту.             После он лежал неподвижно. Всё давно закончилось, но тело будто не знало — оно всё ещё сжималось, ловило каждый шорох, каждый шаг за дверью. В ушах стоял гул, неумолкающий, похожий на жужжание раздавленного насекомого. Воздух был липкий, не позволяя почувствовать комфорт, как раньше.             Доу понимал — движения опасны. Если дёрнешься, если вдохнёшь громче, всё начнётся снова. Поэтому он не шевелился, даже когда по щекам скатывался холодный пот со слезами.             Дверь тихо щёлкнула, и сердце сорвалось с места. Он едва не вскрикнул — но в комнату вошла Лидия.             Не Дрейк. Не голос, от которого мутило, но искажённое отражение её старшего брата, с таким же цветом волос, но совсем другими глазами.             Кукольный фасад былого, как казалось мальчику, безразличия спал, уступая место растерянности и страху, показывая неопределённые эмоции, в чертах которых можно было увидеть сожаление и вину.             — Эндрю… — сорвалось подобно неумелой молитве.             Он не до конца понимал, как она приблизилась так быстро, он лишь успел привстать через боль и вжаться в угол кровати, поджав ноги и укутываясь плотнее в одеяло, будто это могло защитить.             Касание к плечу заставило его вздрогнуть, как от удара. Тело знало: прикосновения могут возобновить ту боль. Тело напряглось ещё сильнее, рука уже замахнулась, готовая оттолкнуть постороннюю. Но шатенка не убрала руку. Только прошептала дрожащими губами, уставившись мокрыми глазами на блондина:             — Мне жаль. Прости.             И тогда он сам дёрнулся к ней, подавшись вперёд. Вцепился в её объятия, руки в которых не было сил секундами ранее больно вонзились в девечьи плечи, не ради желания причинить боль или получить тепло и не ради любви. Просто потому что она была ребёнком. Она — не они. И её руки не могли причинить того, что уже сделали. Присутствие Лидии заземляло, давая наконец-то осознать что ужас рассеялся.             Теперь он не один, не с тем грязным педофилом.       Ночь опустилась медленно, словно густая тьма растеклась по комнате, обволакивая каждое движение, каждый звук. Эндрю старался уснуть, лежал с закрытыми глазами, цепляясь за Лидию, которая так и не обронила слов, просто позволяла прикасаться. Сон приходил медленно, в крошечных урывках — обрывках минутного забытья, где сознание тут же возвращалось к первобытному страху, скрипу половиц, тревожным мыслям, к ощущению, что любой звук может превратиться в угрозу.             Каждое дыхание Лидии рядом напоминало, что кошмар уже не повторится — вряд ли Дрейк навредил бы ему при глазах сестры. Да и девчушка не дала бы, по крайней мере так эгоистично желал думать блондин. Но это понимание не давало мгновенного облегчения. Сердце продолжало дергаться, мышцы то и дело сжимались, дыхание было неровным, руки сами сжимались в кулаки.             С учётом того, что Спир то и дело ворочалась, каждый раз, как только зрение его прояснялось от замыленности сна, перед ним возникала одна и та же картина: Лидия не спит, а лишь порой поворачивается с правого бока на левый, с левого — на спину, иногда переворачивается на живот, утыкаясь сильнее в мягкость подушки, словно стараясь заглушить себя. Ей вряд ли было комфортно, чтобы провалиться в дымку сладкого забвения, но в этом лежало хоть какое-то облегчение.             Вот как сейчас шатенка лежит на спине, задумчиво уставившись в потолок, словно ищет невидимые трещины, через которые можно было бы увидеть хоть один ответ на всю ситуацию, вновь разворачивающуюся в этом проклятом доме.             Она не чувствовала карих глаз, что впились в её профиль, или же просто старалась их игнорировать. Поток её мыслей был недосягаем; Эндрю не пытался уследить, и не хотел. Одно было ясно: она думает о происходящем, а он пока лишь пытается существовать рядом.             — Прости, — выдохнул он, не понимая до конца, зачем.             Чувство неловкости и стыда сжимало позвоночник, отдавая лёгким жжением, от которого хотелось потянуть руку, отстраниться. Голос казался чужим, тихим, почти незаметным, губы шевелились так едва, что он сам почувствовал необходимость прокашляться.             Дыхание Лидии рядом было ровным, но его собственное всё ещё норовило сорваться — каждый вдох был осторожным, каждый выдох — медленным, почти со скрипом. Его взгляд скользил по темным углам комнаты, словно ожидая, что тьма оживёт. Он позволял себе чуть ослабить хватку, но мышцы всё ещё не отпускали напряжение полностью.             Спир вздрогнула, как от вспышки камеры, и уставилась на него озадаченно.             — За что? За то, что я позволила этому, — произнесла она тихо, голос дрожал. — случиться?             Блондин не ответил, лишь съежился, закрыл глаза. Мысли всё ещё метались, но теперь медленно, постепенно уступая место ощущению мягкого тепла рядом, тихого дыхания сестры, её осторожного присутствия. С каждой минутой напряжение чуть ослабевало, словно ночь сама вычерпывала страх из тела капля за каплей.             И перед тем, как сон наконец стал чуть длиннее, он услышал тихое:             — Ты меня тоже прости.             Слова были как последняя нота, на которую можно было зацепиться. Медленно, осторожно, сознание позволило себе отпустить страх, дыхание стало глубже, мышцы — чуть мягче. Сон приходил теперь дольше, но всё ещё осторожно, словно проверяя, безопасно ли оставаться в этом мгновении.      

*****

Нынешнее время:

      Воздух в туалете «Райских сумерек» стоял густой, как туман. Пот, табак и остаточный запах секса впитались в кафель, как будто пространство само удерживало их. Наверное так и пахнет воплощение греха похоти, после которого идёт лишь горькое послевкусие.              Роланд первым подался к умывальнику, включил воду, но так и не стал умываться — просто держал ладони под струёй, будто пытаясь смыть не грязь, а что-то глубже, возможно желания избавиться от этого странного опустошения. Когда закатал рукава, на запястьях проступили свежие следы — отпечатки чужих пальцев, пара бледных пятен, похожих на синяки, задержался на них чуть дольше, провел по одному тот отозвался лёгкой болью заставляя его лишь криво усмехнуться.             Молчал некоторое время и только потом тихо сказал, не оборачиваясь:             — Прости.             Эндрю стоял чуть поодаль привалившись в том самом месте где несколько минутами ранее стоял Роланд стараясь выровнить дыхание от оргазма, в руках неизменная никотиновая палочка. Сигарета дрожала между пальцев, и тот тупо уставился на неё лишь раз сделав долгую затяжку позволяя огню сжирать расточительно дальше зависимость.             Даже не поднял взгляд, лишь стряхнул пепел и всё же поднес к губам.             — За что?             – За то, что… — Роланд выдохнул, нервно провёл рукой по затылку, усталость кольнула в самый неподходящий момент заставляя прикрыть на пару секунд глаза чтобы подобрать подходящие слова. — Перешёл грань. Знаю, ты не любишь, когда... трогают без слова.             — Не люблю.             — Да, — усмехнулся тот. — заметил.             Он замолчал, будто надеялся, что в паузе что-то изменится. Но воздух оставался неподвижным. Только пепел осыпался на кафель.             — Я просто думаю, что это не настолько всё...             Затяжка третья, Миньярд медленно выпустил дым в сторону бармена, жаль не задело растворяясь бесследно воздухе.             — Не думай вообще, может умным покажешься.             Парень оттолкнулся от стены, шагнул ближе — не угрожающе, но так, чтобы их взгляды встретились. И в этих двух секундах Роланду показалось, что тот смотрит сквозь него, не видя вовсе.             — Ты ведь не веришь, что я сожалею, да? — тихо спросил бармен.             — Нет. — Эндрю не стал смягчать ответ, смысла не было. — Потому что через неделю ты сделаешь то же самое.             Уголки губ Роланда чуть дрогнули — даже не от злости, а от бессилия.             — Может, ты прав. Но всё равно… я не хотел, чтобы тебе было больно.             — Мне и не было. — коротко, холодно, почти спокойно. — Просто… не трогай без разрешения, если не хочешь чтобы было ещё хуже.             Он прошёл мимо, бросил сигарету в раковину. Дым на секунду снова поднялся вверх, как тень того, что нельзя стереть.             Роланд остался стоять. Поднял взгляд в зеркало — отражение смотрело на него пустыми глазами, губы сложились бесхребетную тонкую нить.             Дверь приоткрывается впуская ревы басов с танцпола, после хлопает и кажется среди всей какофонии мужчина услышал как щёлкает вновь зажигалка