Тонущий в иле

      Ночь вязкая, как сироп, и пахнет мокрым асфальтом. Почти тихая — даже кажется, что птицы боятся нарушить эту тишину, а люди и вовсе не попадаются на глаза, ведь спят уже давно.             Натаниэль тоже бы не отказался от сна, но — это сейчас непозволительная роскошь. Он лишь упрямо вцепился в тёплую руку матери, стараясь поспевать, чувствуя нарастающее чувство вины, что подступало противным, ядовитым соком прямо к горлу. Оно крепло каждый раз, когда он поднимал глаза на родную мать, видя напряжённые черты и глаза, что бегают, как у испуганного зверя, ища шанс на выживание от мощной челюсти хищника, что наступает на хвост.             Возможно, если бы он послушал наказ Мэри — не высовываться, пока она ушла в магазин, — всё было бы в порядке.             Но уже поздно думать, пить боржоми почки отказали. Охота в самом разгаре, а мысли только сбивают.             Лондон в этом переулке спит — но им от этого не легче.             Мэри дышит тяжело, кашляет от сырости и недавно подскочившей температуры, которую старается игнорировать, запивая горькие таблетки почти на сухую.             Хватка на запястье сына — твёрдая, будто боится, что тот растворится в темноте, если она пойдёт хоть на шаг вперёд.             — Почти пришли, — шепчет она, успокаивая не только сына, но и себя. — Ещё чуть-чуть, Нил.             Где-то позади — ударяет свет фар.             Жёлтые, яркие, оттого и пугающие. Слишком близко, слишком знакомо.             Натаниэль не отпускает.             Мэри сворачивает в более узкий переулок, но это не спасает — лишь усугубляет положение. Даже юркому Натаниэлю сложно протиснуться, а как это делает мать — остаётся загадкой.             Они продолжают бежать, не оглядываясь. Звук машины отстал, но мышцы не хотят расслабляться. Рыжеволосый подскальзывается и, может быть, поцеловался бы с мокрым бетоном, если бы не рука матери, что подтянула его на ноги с тихим шипением.             Звук шин заставляет вздрогнуть всем телом. Тишину режет, приближается, заставляет думать — куда бежать дальше, лишь бы наконец оторваться.             Но это всего лишь мусоровоз — огромный, грохочущий, едет прямо на перекрёсток.             Натаниэль первым замечает открытый задний борт.             — Мама, туда! — кричит он и, не дожидаясь ответа, бросается к машине, выскальзывая инстинктивно из рук женщины.             Мокрый асфальт скользит вновь под ногами, он успевает ухватиться за край и обернуться, озарённый торжествующей улыбкой.             Мэри бежит за ним — руки почти встречаются — но фары вспыхивают снова, как глаза хищника в темноте, освещённой лишь стробами фонарей.             Резкий визг тормозов. Вспышка света. И — звук, который он потом слышит во сне снова и снова: выстрел. Запах пороха.             Тело, упавшее на мокрые камни.             Натаниэль не понимает, как оказывается внутри мусоровоза. Сердце колотится где-то в горле, готовое покинуть жалкое детское тельце.             Он тянется к краю, но машина уже трогается. Фары отдаляются, а вместе с ними ложится страх — позловещие, мучительный, липкий.             Перед глазами — только женская фигура, оставшаяся лежать неподвижно. А за ней — силуэты мужчины и женщины, в тени которых угадываются знакомые черты, но разум отказывается верить.             Запах пороха давит, заставляя неосознанно вцепиться в собственное горло, сжимая и разжимая его, стараясь глубоко дышать, несмотря на удушливую смесь вони отбросов, которую он уже и не различает.             Он не плачет.             Просто смотрит. Пока улица не превращается в полоску света.             И шепчет едва слышно, будто старается убедить самого себя:             — Я справился… я нашёл выход…             Перед тем как потерять сознание, всплывают слова матери:             — Нил, ни на что не смотри, беги. Ты не Натаниэль, ты — Нил. Обещай мне, что, несмотря ни на что, не остановишься. Спрячешься.             Натани... Нет, Нил, думает, что не справится без матери. Один он — ничто. Всего лишь песчинка в море зыбучих песков.      

⋯⋆⋯

      Утро наступает слишком незаметно и скоротечно. Где-то уже выключаются фонари, а небо светлеет с каждой секундой. Темнота исчезает, унося с собой холодный свет луны и её звёздный плащ.             Риджентс-парк встречает запахом мокрой травы и глухими шагами редких прохожих. Здесь Мэри обещала прогуляться — если всё будет тихо.             От этой мысли ком в горле становится тугим, а живот сводит спазмом за ним приходит острый осколок понимания.                   Мамы больше нет. Он теперь один. И всё — по его вине.             Нил вылезает из-под мостика, где провёл ночь, сжимая в кулаке смятую пачку денег, которую так и не осмелился пересчитать — просто спрятал поглубже в карман, будто это может защитить.             Глаза щиплет от недосыпа, руки дрожат. Всё кажется ненастоящим: птицы, свет, прохладный ветер. Даже собственная кожа — чужая, хочется содрать, расчесать, лишь бы не чувствовать этого непонятного чувства.             Но он идёт, не глядя по сторонам — шаг за шагом. Будто если остановится, то пропадёт. Шаги наполнены пугающей механичностью.             В голове завывает вьюга, заставляя замерзать изнутри. Руки глубже в карманы — там раскладной нож, который вряд ли чем-то поможет.             Он не знает, куда идти. Просто ноги несут туда, где ещё царит искусственный свет уличных ламп.             Он приходит к фонтану, садится на бортик и безжизненно смотрит в своё кривое отражение в мутной воде. Пахнет мокрым бетоном, бензином, серостью и одиночеством.             Так вот она какая — родная страна матери? До побегов. До его рождения. Раньше Лондон казался другим — ярким, живым, местом, где до тебя не доберутся люди того монстра.      

А теперь?

      В другие страны не попасть — возраст не тот, да и, скорее всего, упекут в приют.             Конверт с деньгами жжёт бок, заставляя захотеть заплакать, обвиняя во всех грехах собственное существование.             Но самобичевание рушится одной незатейливой фразой:             — Скучное место для самоубийства, — лёгкий девичий баритон режет воздух. — Не местный?             Рыжеволосый дёргается, поднимает глаза. Перед ним — девочка, не то чтобы старше, просто другая. Взгляд дерзкий, но не злой — стальной, с чем-то вязким внутри, похожим на болото сочувствия. За её плечом — мальчишка, ниже ростом, с капюшоном и руками в карманах, глаза — цвета жидкого золота, и ровно столько же тепла в них.             — Вам кажется, — выдавливает он, хмурясь.             — Оу, — тонкие брови складываются домиком, будто она действительно верит в этот бред. — Поэтому ты сидишь как слепой котёнок, которого оторвали от груди матери? Видно же, не местный. Потерялся? Может, помочь?             — Не ваше дело, — бурчит он, снова глядя в воду, словно она исчезнет, стоит только перестать смотреть.             — Ну надо же, — усмехается она беззлобно, присаживаясь рядом, не обращая внимания на холод бортика. Лёгким движением заламывает палец и с интересом оглядывает его с ног до головы. — Даже разговаривает. Уже прогресс. Тебя хоть как зовут, туча?             Юноша за её плечом коротко фыркает, с лёгкой насмешкой, будто Нил — просто муха, не заслуживающая внимания.             — Лидия, отстань. Видишь же — не хочет, чтобы его жалели.             Лидия бросает на него короткий взгляд поверх плеча — почти усталый, как у старшей сестры.             — Я не жалею, Эндрю. Я просто спрашиваю. Есть разница.             — В твоём исполнении грань всегда размыта.             Эндрю подходит ближе, руки в карманах, осматривает рыжего оценивающе, без выражения.             — Карманы не пустые, — замечает он. Рыжий округляет глаза, невольно касаясь места, где конверт. — Значит, не совсем бездомный. И помощь, значит, не нужна.             Нил поджимает губы, напрягается, потом выдыхает:             — Я справлюсь. — Справится, — эхом повторяет Эндрю, чуть склоняя голову. — Вот и чудно. Тогда зачем он нам?             — Потому что ты не зверь, — спокойно парирует Лидия, убирая с лица прядь.       — Предпочитаю называть – это реализмим, — мгновенно отвечает он.             Лидия только отмахивается, разворачивается к Нилу:             — Слушай, если хочешь — можешь пойти с нами. Ненадолго. Просто отогреться, поесть. Потом решишь, куда дальше.             Он смотрит настороженно. Губы дрожат — то ли от холода, то ли от того, что давно никто не говорил с ним спокойно. Если бы она знала, что он виноват в смерти матери… была бы всё так же доброй?             Он моргает, сглатывает. Слёзы всё же предательски катятся. Смахивает их. Шмыгает носом. Эндрю лишь поднимает бровь, скрестив руки на груди.             — Почему? — спрашивает он наконец, стараясь не дрогнуть. — Зачем вам это?             Девчонка улыбается чуть устало:             — Потому что ты выглядишь так, будто неделю не ел. И потому что я ненавижу смотреть, как дети мёрзнут на улице.             — А я ненавижу, когда ты лезешь, куда не надо, — Эндрю становится ближе, заслоняя её. — Серьёзно, Лид, это не наша история. Завтра его найдут менты — и привет, нас заметут тоже.             — А если не найдут? — тихо, но твёрдо. — Энди, посмотри на него.             Он смотрит. Взгляд тяжёлый, будто давит. Хочет, чтобы мальчишка исчез и не менял их жизни.             Лидия выжидает. Кожа натянута, воздух дрожит от напряжения. Хотела уже что-то сказать — но резкий звук сирены заставил всех троих вздрогнуть.             Полицейская машина медленно въезжает на аллею. Луч фонаря скользит по траве, выхватывая клумбы, скамейки — и их.             — Дерьмо, — шипит Лидия, прекрасно понимая, что за ними. Они же мать его только утром стырили пару бумажников.             — Отлично, — бурчит Эндрю, закатывая глаза. — Тебе мало было приключений, теперь ещё и копы.             — Эндрю, — коротко, с мольбой.             Сирена вспыхивает снова — уже ближе.             Он смотрит на неё, потом на мальчишку. Что-то щёлкает в глазах — тот самый холодный расчёт, от которого Лидия всегда тяжело вздыхает.             — Хорошо, — бросает он тихо. — Хочешь его оставить? Докажи, что он не обуза.             — Что?             — Вот тебе шанс. — Он делает шаг к Нилу и опускает голос, чтобы Лидия слышала: — Если нас засекут, бросим его как приманку. Сможет с нами убежать — пусть остаётся. Пусть докажет, что не тормоз.             — Эндрю! — резко, но поздно. Он кивает в сторону огней.             — Беги, рыжий. Если не догонишь — оставайся с ними.             И Нил бежит за этой странной парочкой, чувствуя, как сирены воют в спину.             Бежит, не разбирая дороги, чувствуя, как лёгкие рвёт на части воздухом, а сердце будто стучит в горле, вымаливая прощение — за всё, что было и за всё, чего уже не вернуть.             Сирены завывали позади, голоса Лидии и Эндрю терялись в гулком шуме города, но он почти не слышал их — только собственные шаги, громкие, неровные, будто забивали последний гвоздь в крышку гроба его прежнего «я».             Он не оборачивался. Не смел.             Потому что там — позади — остался мальчик по имени Натаниэль, тот кто вряд-ли бы бежал. Натаниэль бы обернулся. Закричал, бросился обратно — к тому месту, где всё закончилось.             Но Натаниэля больше нет.             А новая шкура, что звалась Нилом, сидела неловко, чуждо, но она хотя бы спасала.             Убегая с этими странными ребятами, он оставлял позади ненавистного Натаниэля — вместе с его не нужном мнением на которое чихать все хотели, с его виной, с его матерью, лежащей на мокрых камнях.             И, может, когда-нибудь, он научится дышать в этой новой коже.             Но не сегодня.