Тонущий в иле

      Клуб назывался «Райские сумерки». Название не имело ничего общего с тем, что в нём происходило. И тем не менее данный клуб — место, куда не попадают случайно.             Туда приглашают, туда приходят с чувством, будто пересекают границу — до и после.             Вход — неоновая арка в форме распахнутых крыльев, над которыми переливалась вывеска: Paradise Dusk. Металл сиял тускло, будто потемневшее золото, отражая свет в лужах. На дверях — мягкий кожаный отбойник, как в дорогих клубах, где следят не за порядком, а за имиджем. Всё остальное — после.             Внутри — не то бар, не то оранжерея. Потолок высокий, увитый лианами искусственного плюща, между которыми прятались маленькие прожекторы, заливая всё мягким янтарным светом. Ни раз там, за место Роланда, находился и сам Эндрю, когда он вырос из посудомойщика. Иногда — Ники и Аарон.             Воздух пах не просто алкоголем — карамельным дымом, пролитым ромом, духами и чем-то ещё, чуть сладковатым, с химическим оттенком, заставляющим сморщиться, если ты здесь впервые.             Звук музыки был обволакивающим, не громким — ровно таким, чтобы не мешать разговаривать, но давить на нервы басами. Каждый стол — как остров: чёрный мрамор, золотистый кант, бокалы в тон, заставляющие мечтательно проводить коготком по ним прекрасных див.             На подиуме, ближе к центру, — полупрозрачная завеса, за которой двигались силуэты танцующих. Публика — в основном студенты с деньгами, дети политиков, наследники бизнеса. Они приходили сюда играть во взрослых, и только немногие знали, что в задней комнате пахнет не кальяном, а раскрошенной крекерной пылью.             Ники уже второй раз за вечер возвращался с бара, неся два бокала, один из которых протянул Аарону. У того дрожали пальцы — не от холода, а от потребности, которую он научился маскировать. На запястье — тонкий след от жгута, как старый шрам, что никогда не отмоешь. Тем не менее Эндрю контролировал процесс избавления от зависимости брата по-своему.             — Знаешь, — сказал Ники, садясь, — может, не такая уж плохая идея, что нас пригласили в Пальметто.             — Плохая, — отрезал сухо Аарон, пригубляя виски и с негромким стуком поставив бокал обратно. — Не самой лучшей затеей было и ввязываться в экси, — мрачно подметил он. Выдержав паузу, наградил свою точную копию коротким взглядом, словно ища немую поддержку, разочарованно поджал уста, выдохнув. — И тем не менее — единственный шанс.             — Верно, — кивнул самый старший из компании. — Но не стоит так хмуриться, в конце концов — не похороны, а шанс. Твоей мордой пищевую соду разбавлять, — колкое, но одобрительный для всех них троих комментарий. В конце концов, тренер неплохой, а с частью команды предстоит ещё познакомиться. Но предчувствие нашёптывало, что не так всё плохо. Чуть погодя добавил с ехидной улыбкой: — Или так задевает мысль, что придётся бегать по полю в шортиках? Тебе, я думаю, будет идти, Аарон.             Вышеупомянутый на последнее высказывание кузена показал красноречиво средний палец, сведя в недовольстве брови и уставившись на Хэммика зверем.             Раздражение погасло, стоило юноше невинно похлопать глазками. После — переживания острыми иглами вонзились под кожу.             — Шанс? — вторил младший Миньярд, отведя взгляд к не участвующему в их диалогах Эндрю. Тот молча выпивал, даже особо не следя за нитью разговора. Разглядывал разношёрстную толпу, принимал из руки Ники алкоголь, но дальше не подавал признаков участия. Словно тень, что нависает — и тем не менее не даёт полностью расслабиться. Возможно ли с такой тенью так называемый шанс? Тихо себе под нос добавил: — Ни у кого из нас его нет.             Дальше обсуждаемая уже как последнюю неделю тема распалась карточным домиком, на время затихая.             Эндрю сидел чуть в стороне, в полумраке. Перед ним бокал — полуопустошённый, как реквизит. В отражении стекла плясали огни, но он смотрел сквозь них, как через пелену. На пальцах — мелкие порезы, заусенцы, неровности. Привычные.             Казалось, и вправду пребывает в своём мире — и тем не менее следит.             Слышит прекрасно, как Аарон то и дело выражает недовольные шпильки на что угодно: иногда просто слушает, иногда яростно доказывает кузену своё мнение о любой бытовой мелочи, из-за которой завязывается шуточная ссора.             Ники же шутил громче обычного — он пил не столько ради вкуса, сколько ради возможности хоть на вечер забыть, где он и с кем живёт.             Как ни гляди — родственнички не сахар, и тем не менее какие есть.             Сцена почти идиллическая, мирная, несмотря на живость в клубе. Эндрю не хотел её нарушать — проронить хоть какую-то ненужную мелочь означало пошатнуть эту тихую гладь. А он эгоистично этого не хотел.             Но правда — жизнь всегда плевать хотела, что там какой-то Эндрю Джозеф Миньярд желает. В какой-то момент группа местных студентов уже давно кидала косые взгляды, но Ники, как обычно, не уловил момент, когда шутка стала слишком заметной.             Один из них что-то бросил — вроде бы с улыбкой, но с тем самым прижжённым презрением, которое Эндрю узнавал за милю.             Второй повторил громче, считая себя героем.             Третий — с оскалом.             Ники хотел ответить, но не успел.             Эндрю встал неспеша, Аарон замер, понимая, что будет.             Движение — почти незаметное. Лёгкий наклон головы, шаг.             Потом — лишённый грации или правил удар.             Глухой, точный, с тем звуком, от которого у других сводит челюсть. Барная стойка дрогнула, бокалы рассыпались, звук музыки утонул в крике.             Удары — короткие, точные, не имеющий томления, зато полные смысла. Он бил, как будто исправлял мир, в котором всё ещё позволено плеваться словом «педик». Тот, что сказал это первым, упал лицом в грязь. Ники что-то выкрикнул — кажется, его имя; второй герой отлетел в барную стойку; третий просто не понял, откуда прилетело.             Всё смешалось: запах спирта, крови, раскрошенной пыли, что высыпалась из кармана кого-то из упавших. Порошок лёг на стол, на рукава, на ботинки.             Эндрю не заметил. Внутри — тихо. В мире, где всё гниёт, порядок восстанавливается кулаками — так только и понимают.             Когда ворвалась полиция — в клубе уже не играла музыка. Только чьё-то сиплое дыхание и звуки шагов по осколкам битого стекла.             Эндрю стоял неподвижно, руки в крови — чужой, не своей.             Один из офицеров поднял крик:             — Руки вверх!             Он не сопротивлялся, лениво клапнул глазами, уставившись на перепуганных братьев, что, кажется, от шока не знали, что делать.             А может, они боялись подойти — ведь могут попасть под раздачу? Данная мысль заставила едва заметно усмехнуться. В какой-то степени — измученно.             Миньярд старший сдался без сопротивления. Руки за спину, щелчок холодных наручников.             Снова — тишина. «Райские сумерки» сияли вывеской, как ни в чём не бывало.      

*****

      Комната для задержанных пахла железом и усталостью. Воздух стоял сырой, будто в нём растворили ржавчину и дешёвое мыло. На стене тикали часы — слишком громко, слишком медленно. В каждом тиканье Эндрю слышал отголосок удара — короткий, прямой, механический.      

Тик-так. Так-тик. Тик-так.

      Блондин сидел, сцепив руки между коленей. Костяшки распухли, кожа потрескалась в целом в некоторых местах, а те участки, что ещё пульсировали, только собирались — кое-где засохшая кровь, которую не дали смыть, местами ссадины от чужих зубов. В свете лампы они казались чуждыми, будто это не его руки вовсе.      

Так-тик. Тик-так. Так-тик.

      Взор незаинтересованно скользнул на зеркальную стену. Знал, что за ней кто-то есть — полицейский, может, социальный работник. Но отражение было только его.             Ровное, спокойное, всё те же бездонные в свете яркой лампы глаза, что должно было стать жутко, если будешь смотреть больше положенного.             И всё же на жалкую миллисекунду причудилось вновь другое.             Лидия.

*****

Флешбек:

      Кухня встретила их тишиной и запахом дешёвого кофе.             Утро казалось длиннее, чем обычно — воздух стоял тяжёлый, липкий, как перед штормом, что вот-вот снесёт торнадом всё вокруг.             Дом дрожал от сдержанного хаоса — под первым криком погибло спокойствие, а доверие рассыпалось, как прах на ветру от малейшего, робкого касания.             Кэсс сидела за столом, опершись лбом о ладони. Впервые за долгое время — без макияжа, без той улыбки, что натягивала как маску перед соседями, собственными детьми и своим отражением.             Странно, но, глядя на неё, Эндрю не чувствовал и капли стыда или сочувствия, которые должны были быть. Лишь сильнее вжимался в мягкость дивана. Рука Лидии на его коленке — едва ощутимый сигнал, что всё в порядке, — притупляла чувство страха от сидящего поблизости монстра, что вёл себя как обычно. Напрасно, но хотя бы тише стало внутри.             На локтях Лидии — рваные следы подсохшей крови, затянутые грязноватым пластырем. Футболка натянута криво, ворот разорван, будто кто-то схватил и резко дёрнул. Щека распухла у скулы, кожа вздута, и тонкая синяя тень бежит к виску, теряясь в прядях спутанных волос. Иногда позволяла пробежать пальцам по травмированной коже, невесомо касаясь и всё же искалываясь внутренне, сжимая упрямо челюсть, но не жалуясь.             Она не плакала. Только иногда жмурилась — так, будто боль мешала держать глаза открытыми слишком долго.             На полу под столом валялся осколок тарелки, на краю — бурое пятно соуса, давно засохшее. Казалось, будто в доме никто не ел вечность.             Дрейк сидел напротив, с холодным пакетом из морозилки, прижатым к губе. Взгляд упрямый, раздражённый — как будто пострадавший он.             На предплечье — полосы царапин, тонкие, но злые, от ногтей, что вцеплялись изо всех сил, словно пытаясь вырвать гнилую душу вместе с тонким слоем кожи.             Доу ещё смутно осознавал, что произошло утром. Проснулся от крика, но не успел сложить пазл происходящего — только увидел, как Лидия, бледная и босая, влетела в комнату, а следом Дрейк, с перекошенным лицом. Мать успела лишь схватить девочку, оттащить, закричать что-то, но в этом крике уже не было смысла — только глухая паника билась, как звонкое стекло.             Теперь — звон стих.             Только дрожание пальцев Лидии, когда она незаметно сжимала ткань пижамы младшего, а тот упрямо не смотрел на Дрейка.      

Как там, если не видишь — то и не существует?

      Наконец, женщина выпрямилась. В её голосе звучала усталость, будто сквозь мокрый песок:             — Я решила взять отпуск. Нам... Всем нужно время.             Никто не проронил ни слова.             Только Иуда усмехнулся в угол рта, брезгливо выдохнув:             — Да уж, время тебе не помешает, — камень адресован никому другому как младшей сестричке.             Эндрю поднял взор — не на него, на Лидию.             Она не отреагировала на слова, только повернула лико, и в этом движении было столько злости, сколько не должно помещаться в худом, слабом теле ребёнка.                   Болото в очах затянулось, губы дрогнули, и вдруг стало ясно: если бы не Кэсс между ними, она бы снова бросилась и уж точно попыталась вырвать трахею урода зубами.             Кухня снова погрязла в тишине, которая просто — есть.             Спир старшая не смотрела ни на дочь, ни на старшего сына. Только на Эндрю — нечитаемым взглядом, таким, каким на него когда-то смотрела её родная дочь.             — Иди в комнату, — сказала она ровно. — Без разговоров.             Мальчуган подчинился. Но не ушёл далеко — задержался у лестницы, где слышал всё, что происходило за дверью.             Хлопок. Возглас. Треск пластмассового подноса, будто что-то упало. Потом — снова безмолвие.             Через несколько минут Лидия вышла. Щека пылала новыми пятнами, губа рассечена, но глаза сухие.             Она прошла мимо Эндрю, тихо, не глядя. Только когда миновала его невзрачную фигуру, едва слышно произнесла:             — Всё. Он больше не тронет. — пауза. — А если попытается — я ему лично переломаю пальцы. Ты только не молчи.             Он хотел спросить «как?», но не смог, сил не находилось озвучить столь короткий вопрос. Почему-то верил этой странной девчонке. Возможно, из-за той уверенности, с которой она об этом говорила. А возможно, глядя на её дрожащие, но сжатые в кулаки руки — до белых костяшек.             И он ей поверил. Не до конца понимая, какая ей выгода.             Жалость? Боязнь за собственную шкуру? А может, и более эгоистичные мотивы.             Ведь Эндрю Доу, как ни крути, никому не нужная сирота. И мало что может дать взамен на чистую доброту.      

*****

Нынешнее время:

      Задержанный моргнул — и отражение снова стало его.             Только губы тронула еле заметная тень улыбки. Усталой. Почти нежной, не соответствующей, кажется, ни одной черте его лица.             Он посмотрел на ладони. Всё те же ссадины, только без причины для хоть какого-то чувства, отдалённо похожего на гордость.             Если бы Лидия увидела — не сказала бы «молодец». Скорее всего, врезала бы сама. Не из злости, а чтобы выбить глупость из головы. Правда, глупости она его и сама научила.      

Тик-так. Так-тик. Тик-так.

      Часы на стене будто глумились над всей ситуацией и над презрительным безразличием юноши.             Будущий вратарь откинулся на спинку стула, чувствуя, как мышцы гудят от напряжения, а за веками встаёт глухая пульсация.             Когда дверь открылась, он даже не сразу отреагировал. Свет из коридора полосой лёг на пол.             — Время, — произнёс мужской голос. Офицер, без эмоций.             Эндрю поднялся.             Ни оправданий, ни сожаления — только глухое, ледяное понимание: всё уже случилось.             Он просто сделал то, чему жизнь учила с детства — ударил первым, если того требует ситуация.             Только теперь это стоило ему возможной свободы.             И где-то в глубине, как тень за зеркалом, мелькнула мысль:             Интересно, а чтобы всё же сказала Лидия?

*****

      Зал суда пах затхлостью и кофе из аппарата. Прокурор требовал направления в следственный изолятор, а после — и в колонию. Адвокат говорил о психическом расстройстве, подтверждённом ранее: БАР — биполярное аффективное расстройство с преобладанием депрессии и редкими вспышками мании.             Судья, женщина с усталыми глазами, зачитала постановление без эмоций:             — Суд постановил назначить обязательное медикаментозное лечение с контролем со стороны назначенного специалиста и регулярной отчётностью перед попечителем. В случае нарушения режима — перевод в закрытое учреждение.             Так Эндрю получил свои таблетки. Не по доброй воле, не по рекомендации врача — по решению суда.             Экспериментальные стабилизаторы настроения — «альтернатива изоляции», как сказал врач.             Он не смотрел на них, когда читали вердикт. Просто ждал, когда всё закончится, чтобы уйти.      

*****

      Бэтси пришла первой.             Стояла в дверях, держа в руках пластиковый стаканчик с какао — свой способ сказать, что она рядом, даже если не одобряет.             — Ты мог убить, — сказала она тихо.             — Они начали, — равнодушно ответил он. – Да и не убил ведь, приклеят пластырь и будут как новенькие.             — Иногда начать — не значит закончить так, — вздохнула она. — Ты ведь знал, чем всё кончится.             — Да. — пауза. — Но хотя бы не он пострадал.             Бэтси опустила взгляд, и впервые за долгое время в её голосе послышалась усталость, почти отеческая:             — Ты не спас Ники, Эндрю. Ты просто доказал, что готов сгореть вместо него.      

*****

      Эбби сидела рядом, устало потирая пульсирующие виски, слушая Ваймака, который курил прямо в коридоре больницы — вопреки всем табличкам.             — Я не буду спорить, — сказала она. — Он защищал семью.             — Он защищал не семью, — буркнул Ваймак. — Он защищал то, что от неё осталось. Если б не эти грёбаные таблетки, он бы уже был в тюрьме.             — Ты ведь возьмёшь его всё равно?             — Да, — помолчал. — Возьму. Но не ради него. Ради того, чтобы кто-то, наконец, перестал считать, что насилие — единственный язык, на котором он может говорить.             Эндрю слушал их через приоткрытую дверь — без интереса, просто потому что нечего делать.             Слова звучали глухо, как под толщиной непробиваемого стекла. Он не злился, не радовался — ничего не чувствовал. В руке звякнула аптечная бутылочка — белая, с таблетками внутри.             Первую он проглотил без воды.             Не из послушания — из усталости.             Ники потом шептал, что всё будет нормально, Аарон тяжело молчал, не поддерживая, но и не злорадствуя.             А Эндрю, глядя на них, думал только одно:             Нормально — это когда никому больше не придётся оправдываться за то, кого он любит.             Так начиналась его жизнь под контролем.             И так началась их команда.             Из осколков, злости и чужих постановлений.