Тонущий в иле

      Эндрю никогда не считал себя хорошим человеком — и никогда не собирался доказывать обратное другим. Он слишком хорошо знал цену чужим мнениям, этим приукрашенным отражениям правды.             Мир давно вязнет в лицемерии: каждый переживает лишь за свою жалкую тушу. Так зачем играть в праведника, если мы все, по сути, медленно гниём под гнётом жестокой реальности?             Зачем этот маскарад, если скверна всё равно рано или поздно проступит наружу — как гной, выступающий из раны? Зачем дарить ложные надежды, словно рассказывая ребёнку сказку, в которую не верит уже половина мира, вытворяя всё, что вздумается мерзкой душе?             Эндрю прекрасно знал, что он не лучший человек в этом чёртовом мире, с которого нельзя сойти.             Но и в правильных людей он не верил — они казались ему инопланетными существами, не предназначенными для этого мира.             Такие, как Мэтт Донован Бойд — чудный парнишка, старшекурсник, поступивший в Пальметто на второй курс вместе с кузенами. Весь из себя правильный, что аж зубы сводит от этой карикатурной притворной игры в «всё у меня хорошо», в безопасность, в то, что можно спокойно оголить спину под нож, называемый проблемами, и не ждать удара.             Юноша видел то, что не замечали другие: чуть дрожащие пальцы, задержку дыхания после каждого глотка кофе, слишком выверенные движения, словно он боялся сорваться даже в мелочах. Иногда взгляд Мэтта застывал, терял фокус — на миг возвращаясь туда, где пахло дымом и химией. И тогда вся его правильность рассыпалась, как тонкий слой лака на старом дереве.             Миньярд-старший видел слишком многое, чтобы верить в чистые лица и не ожидать проблем — пусть считают его грёбаным тревожным параноиком.             Первым под раздачу проверки попал Бойд. Незатейливое предложение съездить в Колумбию, остановившись перед этим «у Красотки»; неожиданное согласие улыбчивого Ники, который, казалось, не хотел участвовать в авантюре, но всё же плясал под дудку одного из кузенов, и молчаливый Аарон, что то и дело заламывал собственные руки, лишь бы отвлечься.             Дальше всё пошло по накатанной — по маслу. Роланд без лишних препирательств помог, добавляя наркотик, хотя узнай об этом начальство получил бы по голове.             Эндрю не верил в мягкие методы. Он слишком часто видел, как люди обещают себе «больше не повторится» — и срываются, едва запахнет дождём, усталостью или одиночеством.             Мэтт Бойд был из таких. Слишком хороший, слишком собранный, слишком «порядочный», чтобы признаться — он всё ещё держится на остатках старого кайфа, как на треснувшей костылине.             И вот теперь он сидел в комнате, где не было ничего лишнего: приглушённый свет, глухая музыка, мутное зеркало напротив. Смех Ники и нервный стук пальцев Аарона остались где-то внизу — фоном, напоминанием, что реальность всё ещё существует. Но Мэтт её уже не чувствовал.             Первое, что изменилось — дыхание.             Потом — пульс.             Потом — чувство, словно тебя выворачивает наизнанку.             Мэтт прижал ладони к груди, будто пытался удержать себя внутри, но тело больше не слушалось. Воздух стал вязким, мир распался на фрагменты — свет, звук, сердце, паника. Всё перемешалось в жгучую кашу из боли и страха.             Он выронил стакан — стекло звякнуло, разлетелось. Пытался что-то сказать, но губы двигались без звука; выходили лишь хлюпающие, жалкие звуки. В глазах — растерянность, как у ребёнка, впервые понявшего, что смерть не метафора.             Миньярд наблюдал.             Спокойно. Почти с равнодушием врача, который знает, что боль необходима, чтобы доказать: пациент ещё жив.             Когда Мэтт рухнул на колени, вцепившись в край стола, Эндрю подошёл ближе, медленно присел, чтобы их взгляды были на одном уровне.             — Чувствуешь? — тихо поинтересовался он.             Мэтт не ответил. Только выдохнул — коротко, будто воздух внутри закончился.             — Вот так оно и работает. Сначала ты думаешь, что контролируешь. А потом — оно берёт вверх над тобой.             Он говорил без злобы, без морали. Просто констатировал.             — Запомни, — дальше продолжил толкать речь трезвый. — Ты больше не вернёшься туда. Не потому что нельзя. А потому что тебе станет страшно.             Мэтт закрыл глаза, стиснул зубы. Плечи дрожали, а вены на шее пульсировали так, будто вот-вот лопнут.             Эндрю Джозеф Миньярд не был хорошим человеком.             Но он был практичным — помогал Мэтту избавиться хотя бы от мыслей о возвращении к наркотикам, руководствуясь исключительным желанием защитить брата.             Каждый Лис прошёл проверку от Монстра, чтобы он знал можно ли было допускать из сосуществования близко с его семьёй. Хотя каждый после этого держались в стороне от их группы "Чудовищ" в свободное от экси время.             Только не Натали Рене Уокер.             Металл резанул воздух — тонко, с сипением, как вдох.             Удар — короткий, точный. Эндрю успел отвести клинок, лишь кончиком лезвия задевая хрупкое, на первый взгляд, женское бледное плечо.             Никаких правил, никаких фальшивых «учебных движений». Только они двое и усталое дыхание, отскакивающее от плотных стен спортзала.             Рене отвечала мгновенно. Её движения были выверены, точны — будто не человек, а механизм. Несколько лет в банде не пропьёшь, хотя к выпивке Уокер и не стремилась.             Сталь скользнула по воздуху, впиваясь в ткань его рукава, чуть цепляя кожу.             Эндрю даже не моргнул — лишь слегка стиснул зубы, прикусив внутреннюю сторону щеки.             Сухая боль, запах металла, пота и резины от пола.             Они всегда дрались на равных. Не ради победы — ради того, чтобы помнить: готовы ко всем подарочкам жизни отбросов.             Толчок. Подсечка.             Он падает, перекатывается — и в тот же миг клинок Рене уже у горла. Мышца горла нервно дернулись, на лице у неё улыбка, больше похожая на оскал.             Блондин перехватывает крашеной запястье, выворачивает, удар ногой — не сильный, но достаточно, чтобы она отшатнулась, рефлекторно морщась.             Рене улыбается после короткой вспышки боли — устало, но искренне, с той самой лучезарностью, что возводит её в статус святых.             — В этот раз ты даже лучше справляешься, — тихо хвалит она, хотя звучит как издёвка небрежно брошенная между делом                    — Просто не хотел, чтобы ты расслаблялась.             Монстр встаёт. На щеке — кровь, на ладони — тонкий порез, глубокий, но ровный.             Святоша тоже ранена — лёгкий разрез под ключицей, через тонкую ткань майки проступает капля алого. Ни она, ни он не придают этому значения.             Некоторое время — только дыхание. Потом Рене нарушает тишину.             — Почему Кевин?             Эндрю отвечает не сразу. Рука сжимает рукоять — мышцы под кожей приятно гудят от напряжения, словно моторчик.             — Он явно не тот человек, которого ты можешь назвать своим, — продолжает неспешно она, вымеряя шаги, словно хищник. — Не из тех, кто способен принять правила.             — И?             — И всё же ты его взял. Почему?             Он коротко выдыхает — будто смех без эмоций.             — Потому что ты не сможешь защитить его от клана Мориямы, — произносит он ровно, без вызова. — А я смогу.                   Молчание. Только звук поступи обоих — круг за кругом, как два зверя, помещённые в одну клетку, чтобы перегрызть друг другу глотки.             Рене смотрит в упор. Клинок внизу, но тело всё ещё напряжено.             — Это не единственная причина, — коротко, без лишних эмоций. Лишь интерес, скользящий змеиной кожей меж строк.             — Возможно, — отвечает он уклончиво — и на этот раз не отводит взгляда.      

*****

Флешбек:

      После той злосчастной ночи дом Спиров будто раскололся на две половины.             С одной стороны — привычная обёртка: чистые комнаты, запах кофе, ровные улыбки. С другой — тишина, которая липла к горлу, не давая выдохнуть по-настоящему.             Кошмар не закончился. Он просто растворился в стенах, в шаге по лестнице, в каждом взгляде, брошенном через плечо.             Страх при виде Дрейка становился почти физическим — как холодный ток, пробегающий по позвоночнику. И чем чаще они сталкивались, тем сильнее он чувствовал, как не может отвести глаз, ожидая подвоха.             Дрейк ловил этот взгляд и, будто наслаждаясь, усмехался — чуть, едва заметно, но с тем самым ядом в голосе, который был предназначен только ему:             — Эй-Джей. Что-то случилось? Помощь нужна?             Эндрю неизменно качал головой.             Старался держаться в поле зрения Кэсс — будто её присутствие могло стать щитом.             Но пальцы всё равно предательски дрожали, когда он оставался один.             Постепенно Дрейк стал исчезать из дома. Вечера проводил где-то вне, а разговоры с Кэсс становились длиннее, глуше, тише.             И она тоже изменилась. Та идеальная, собранная женщина, которую все привыкли видеть, будто растворилась, оставив вместо себя уставшую тень, старательно подкрашивающую трещины на фасаде.             Когда она наконец оформила опеку, Эндрю ждал чего угодно — крика, недоверия, равнодушия.             Но услышал другое:             — Эндрю, я не хочу на тебя давить. И очень прошу прощения — за Лидию, за Дрейка. Но… ты хочешь быть моим сыном? – Она говорила тихо, с виной и надеждой, будто боялась услышать отказ.             Он хотел сказать «нет».             Хотелось отказаться, но вдруг пришло осознание:             и так всё будет повторяться.              Вновь и вновь, всё хуже и хуже.      

Хуже, чем Дрейк.

      Он кивнул. Не из желания, не из благодарности — просто потому что знал: сказать «нет» ничего не изменит.             С этого момента всё стало тише. Не спокойнее — именно тише, как бывает перед грозой, когда небо замирает, но воздух уже натянут до предела, готов лопнуть от первого грома.             Следующие недели прошли будто в сюрреалистичном сне, где границы реальности и не правильности смазывались черной в грязной линии.             Дом Спиров снова пытался быть домом.             Кэсс улыбалась чаще — натянуто, но старалась. Она пекла блины по утрам, включала радио на кухне, что-то напевала себе под нос, будто верила: если звучит музыка, значит, всё в порядке, значит мир, дружба, жвачка вновь в доме.             Иногда когда Лидия вставала с матерью рядом у плиты, ловко переворачивая блины, поддразнивая "шеф повара", но стоило Дрейку войти в комнату — улыбка гасла.             Не мгновенно, а будто её тихо стирали ластиком небрежне стряхивая весь сор.                   Шатенка всегда садилась на дальний край стола, так, чтобы видеть его лицо. Очи волком — настороженные, внимательные, сдержанные.             Эндрю замечал. Как не замечать, то что бьётся в глаза слишком отчётливо чтобы казалось не правдой?                   Он не говорил ничего, но чувствовал, как под кожей между ними натянут тонкий нерв — стоит тронуть, и всё рухнет, он старался этого избегать и не смотреть ни на кого из них лишний раз. Особенно на новоиспеченного старшего брата.             Утро начиналось одинаково: стук тарелок, запах кофе и какао, тихие шорохи домашних тапок и пижамы.             Лидия почти всегда садилась рядом с Эндрю, чуть ближе, чем нужно.             Не спрашивала — просто садилась, как будто знала: рядом с ней безопаснее.             Кэсс умилялась:             – Вы у меня такие дружные, — и подливая сок в стаканы, будто хотела этим закрепить новую нормальность.             Иногда она просила Лидию помочь Эндрю с домашним.             Они сидели в гостиной: Лидия, склонившись над тетрадью, что-то объясняла тихо, спокойно, а он слушал, делая вид, что не чувствует раздражения где-то меж рёбер как укол с антибиотиками C.             На самом же деле просто не понимал, как реагировать на это тепло — не натянутое, не жалостливое, а настоящее.             Просто что человек есть рядом, не требует, не ожидает чего либо – а, есть.             Её ладонь иногда касалась его локтя, когда старшая показывала что-то в тетради, и каждый раз он чуть вздрагивал.             Она делала вид, что не замечает.             — Ты неправильно считаешь, — констактировала девчонка плавно, зачеркивая что-то карандашом.             — Я считаю как хочу, — бурчал себе под нос и всё равно прислушивался.             — Вот поэтому у тебя и выходит хаос, а не нужные числа.             — Значит, мне подходит хаос.             Девчушка усмехалась, тихо, почти ласково, но с одобрением.             — Упрямец.             — Без тебя прекрасно знаю.             И всё возвращалось в привычное русло.             Дрейк всё чаще уезжал, проводя вечера “по делам”, а Кэсс лишь с облегчением вздыхала и тем не менее уже через два часа названивала старшему отпрыску интересуясь где он и как.             И всё же мать семейства могла не отметить что дом замирал без его шагов, без его голоса, всё вдруг становилось проще — можно было дышать, наверное это чувство её беспокоило, а может и вовсе не разделяла мнения двоих других членов семьи. Спир младший не знал.                   Иногда Лидия ставила чай и садилась на подоконник, а Эндрю — напротив, молча листал книгу, не читая.             Так и сидели. В безмолвии в котором не чувствовалось подвоха и от того выворачивающим наизнанку.             Иногда казалось, что в эти минуты они понимали друг друга лучше, чем за все разговоры.             Но даже в спокойствии что-то дрожало — как тонкий лёд, на который все делают вид, что можно встать.             Вопросы глядя на странную девчушку всё чаще всплывали в один конкретный снежный ком:      

Как долго это игра в дочки матери продлиться и что за ней кроется на самом деле?

      Однажды когда только солнце размывались за горизонтом стремительно рыжеющий зелени города, а Эндрю сел за домашнее задание самостоятельно решив не беспокоить задремавшую Кэсс иЛидию что казалось ещё не вернулась со школы сама.             Солнце едва пробивалось сквозь пыльное окно, и свет падал как-то криво — алыми полосами, разрезающими всё пополам не требуя включать света.             Эндрю сидел за спиной, чуть сутулив плечи и балансируя на краю ещё крупного для него стула. В руках шариковая ручка что без особых усилий скользила выыодя букву I в прописной тетради, пока нога что не дотягивала до пола свободно болталась под ритм музыки что не была слышна для мира.             Стук нарушил тихую гармонию, ручка замерла, как и нога, спина вытянулась как струна пока взгляд был брошен через плечо ожидая увидеть самое худшее.             Дверь приоткрылась и мальчишка выдохнул неслышно.             — Можно? — тихо спросила она, но уже присела на кровати укладывая блокнот с карандашом на колени.             Он пожал плечами. Это означало «да» — или «всё равно».             Долго молчали. Слышно было, как капает тикают часы в коридоре.             – Почему ты так добра ко мне?             – Что?             – Почему ты так добра ко мне, – повторил он, крутя чуть неукоюже в руках ручку. – Какое тебе в целом дело что будет со мной?                    Она чуть нахмурилась, не поднимая взгляда. Пальцы теребили уголок блокнота.             — Не знаю, — наконец ответила она. — Просто... кажется, если кто-то не будет, то всё опять станет как раньше.             — Как раньше — это как?             Он не издевался, просто не понимал.             Лидия прикусила губу. Помолчала ещё, будто споря с собой.             — Был тут один мальчик, — тихо сказала она. — До тебя.             — До меня? Ты про Тодда, чей портрет рисовала?                         — Угу. Он жил тут недолго и всё равно быстро к нему привязалась, как никак не сильно старше меня был.                   Эндрю отложил ручку, выпрямился.             — И что с ним стало?             Шатенка не ответила сразу. Только перевернула страницу блокнота, будто проверяя, нет ли там чего-то важного. Потом вздохнула:             — Он... вернулся обратно. В приют. — Голос дрогнул, но не из-за жалости — от чего-то странного, глухого.             — Почему?             — Потому что Дрейк сказал, что он врёт. Что всё выдумал. — Она усмехнулась — коротко, безрадостно. — А мама поверила. Мама в целом сама по себе добрая, и очень любит нас... От этого ей и больней будет раскрой она глаза.             Эндрю не проронил и слова.             Он знал, что значит, когда не верят.             Когда правда кажется слишком грязной, чтобы кто-то захотел её слышать.      Это как если столкнуть человека воду и заставить его дышать, но почему-то всё равно обидно, что глаза предательски щипит.             — И что дальше? — спросил всё же одними лишь губами.             Лидия снова прикусила губу, глядя куда-то в сторону, за окно.             — Ничего. Он просто... не выдержал. – Плечи её дрогнули, но голос остался ровным. — Сказали, что он сам решил всё закончить.             Некоторое время они сидели молча.             Воздух стал тяжелее, будто комната сузилась.             — Думаешь, я тоже…             — Нет, — перебила она. — Не смей. — девчонка впервые посмотрела прямо — серьёзно, взрослым взглядом, не по возрасту от того и страшнен. — Ты не как он. И если вдруг... если вдруг опять станет плохо — я не дам. Пожалуйста, только не молчи.             — Зачем тебе? — выдохнул он, не глядя. — Ты ведь всё равно не сможешь ничего поменять.             — Может и не смогу, — Лидия слегка пожала плечами. — Но хоть попробую.             Она говорила просто, без героизма.             Как будто речь шла не о спасении, а о чём-то повседневном — вроде того, чтобы подхватить кружку, если та падает со стола.             Эндрю снова уткнулся в тетрадь. Ручка дрожала в пальцах, оставляя размазанные чернильные следы.             Он не ответил.             Лидия тоже больше ничего не сказала.             Только села ближе, подогнув ноги, и листала свой блокнот.             Тихо, спокойно, будто никакого Тодда никогда не существовало.             Но теперь, каждый раз, когда кто-то в доме поднимал голос, Эндрю непроизвольно смотрел на неё — проверяя, не исчезнет ли она тоже.             – Помнишь я тебе предлагала нарисовать тебя. – пауза. – Всё в силе.             – Если поможешь с уроками.             – Я не буду за тебя всё писать.             – Зануда, тогда жди. – с ухмылкой добавил он.             Лидия усмехнулась, покачав головой.             И впервые за долгое время в доме стало по-настоящему тихо — не мёртво, а живо-тихо.      

*****

Нынешнее время:

      Первый рванул младшекурсник с места. Удар в живот, не полный, но достаточно, чтобы она скривилась.             Ответ — колено под рёбра, шаг назад, и снова — холодный звон стали.             Плечо пульсирует болью, но движения не сбиваются.             Он ощущает каждый свой вдох, каждый сдвиг веса.             Кровь капает с ладони, скользит по пальцам, делает рукоять скользкой — но удержать всё равно можно.             Когда всё заканчивается, оба стоят на равных — тяжело дышат, растрёпанные, уставшие.             Рене первой убирает клинок в ножны.             — Ты всё ещё не умеешь останавливаться, — без какого либо и грамма осуждения.             — Зато ты всё ещё не умеешь не лезть в чужие дела.             Ему хотелось бы сказать что её ценит за это, но это было выше его сил. Да и этого не было.             Она усмехается уголком рта.             — Справедливо.             Тишина.             — Но, Эндрю… иногда тех, кого ты берёшь под крыло, не нужно защищать. Иногда им просто нужно, чтобы кто-то не ушёл.             Он не отвечает.             Только взгляд — короткий, отведённый в сторону.             В этот момент лезвие памяти, невидимое, проходит по горлу сильнее холодной стали — и на секунду он видит не Рене, а другую девочку, с разбитой щекой и дрожащими руками, которая когда-то сказала:       «– Ты только не молчи».