Тонущий в иле

      Ночь уже давно перевалила за середину, небо уже не казалось чёрным густым пятном, и пробивались знакомые тёмно-синие подтоны. Ещё совсем чуть-чуть — и появятся первые лучи солнца, возможно, на небо нагонятся облака, что обещали по прогнозу погоды. Но время будто застряло где-то между вдохом и выдохом.             Комната в Колумбии тонула в излишней откровенной полутьме — только неон с улицы разрезал шторы тонкими лезвиями света, что помогали ориентироваться, как только парень открыл, который раз, очи.             Эндрю лежал на спине, не двигаясь. Простыня смялась под лопатками, матрас будто врос в тело, и спина от долгого неподвижного сна ныла глухо, ровно, как от старого синяка, который был отправлен со всей ненавистью и злостью.             Он не помнил, когда уснул — скорее, отключился. Вакуум в голове был густой, беспорядочный, в котором не уследишь определённой мысли, кроме лёгкой искры раздражения на собственный организм.             Невольно Миньярд прислушался: может, не только он не спит? Хотя, учитывая, сколько потребили алкоголя в «Райских сумерках», Аарон, Кевин и Ники — очень вряд ли.      

Вдох.

Выдох.

      Как и полагалось, тишина.             К его же сожалению, она не была спокойной или сонной.             Скорее — звенящей, будто натянутая струна гитары, что вот-вот лопнет, держась на одном лишь желании вселенной.             В такие ночи Эндрю вспоминал, что тишина может быть громче любого выстрела или крика.             Голова по больной привычке повернулась набок — привычно, словно проверяя, есть ли кто-то рядом.             Конечно, никого. Что он вообще ожидал увидеть?             И всё же какое-то время просто смотрел в пустоту, будто ожидая, что воздух сам ответит, зачем он каждый раз это делает по пробуждению, хотя прекрасно уже давно отпустил.             Рука легко проскользнула по постельному белью — холодной, неровной. Ткань хранила только складки, никаких следов чужого дыхания, никаких следов жизни.             Юноша выдохнул коротко и устало, чувствуя, как в горле саднит от сухого воздуха, и всё же мышцы лица исказила кривая ухмылка, вот-вот казалось, вырвется самоирония над собой же, но блондин воздержался, обходясь короткой вспышкой эмоции.             Но перед тем как она приняла нейтральные тона, пальцы машинально сжались — словно проверяя, что он всё ещё здесь; ткань податливо подмялась под незамысловатые действия.             Потом разжал ладонь и медленно поднялся, чувствуя, как мышцы спины тянет, как ломит затылок. Одеяло сползло на пол, и звук упавшей ткани показался неприлично громким.             Он накинул худи, босиком прошёл, ноги негромко шлёпнули по холодному полу — и открыл дверь на балкон.             Воздух ударил в лицо сыростью и пылью.             Сигарета уже по привычке скользнула меж пальцев и вспыхнула от негромкого треска зажигалки.             Дым смешался с ночным ветром, закружился и растворился где-то над городом, в самые облака.             Эндрю стоял, глядя вниз, где жёлтые огни фонарей плавали в тумане. Внизу всё ещё жила жизнь — редкие машины, гул шоссе, отдалённые голоса.             А здесь — ни звука.             Только дыхание. Только его.             Иногда ему казалось, что он выкуривает не сигарету, а время — тянет затяжку за затяжкой, пока воспоминание само не всплывёт на поверхность.             Иногда это помогало.             Иногда — нет.             Иногда воспоминания приносили спокойствие.             Иногда — отвращение и раздражение на себя.             Сегодня — нет.             Он прислонился плечом к стеклу, прикрыл веки, чувствуя, как всё же мурашки бегут от контраста тёплой кожи с холодной поверхностью окна.             И вдруг ощутил запах — тонкий, чужой, но до боли знакомый: лак, пыль, детский дезодорант с запахом ванили и ноткой лимона.             На секунду всё внутри застыло.             Вдох. Выдох.             Мир дернулся — и смылся, как краска под дождём.             Только музыка.             Мягкий свет.             И она — в белой пачке, стоящая в центре сцены, чуть прикусывая губу перед началом.             Лидия, чёрт её побери, балетка-Спир.      

*****

Флешбек:

      Ему казалось, что запах начинается ещё на лестнице. Что-то едкое, пудровое, чуть сладкое — как будто чьи-то духи смешали с пылью, магнезией и лаком для волос. Ощутив впервые данный аромат, Эндрю забавно сморщил нос, но никак не прокомментировал.             Лишь задался вопросом: как от такого запаха не травилась Лидия? Ведь ей приходилось посещать данное место три раза в неделю — во вторник, четверг и субботу.             Спиру младшему куда больше повезло: он приходил в данное место лишь по субботам, лишь из желания каштановолосой, которую выворачивало наизнанку лишь одна мысль — что Эндрю останется один на один с монстром, проживающим в их доме и носящим человеческую плоть.             Возможно, и не стоило подаваться тому внезапному порыву: как никак у Кэсс заканчивался отпуск всего через пару недель, а сама она просто по выходным разбиралась с мелкой работой за ноутбуком.             Вряд ли Дрейк осмелился бы лезть к младшему, зная, что в доме помимо них имеется ещё и родная мать.             Но Лидия не хотела узнавать ответ на этот вопрос, бережного – Бог бережет. Проверять, насколько безбашен и извращён родственник, хотелось в последнюю очередь.             Повезло же, что Кэсс почти сразу благосклонно отнеслась к этой внезапной идее.             Женщина слушала Лидию, оперевшись рукой об барный столик, и взгляд у неё был тёплый, внимательный — редкий, когда она полностью здесь и сейчас.             — Он просто посидит, мам. Ему скучно одному. А я… — Лидия запнулась, опуская глаза, рука автоматически хотела потянуться к пряди, но отдернула себя. Так с потрохами было ясно, что она не из наивного желания так хочет держать близко к себе мальчишку. Но Эндрю всё равно заметил. Заметил и лишь сжал кулаки, ожидая вердикта приёмной матери. — Я не хочу, чтобы он дома всё время был один.             Тренер, узнав, даже улыбнулся: по его словам, такие тихие очаровательные наблюдатели только пользы приносят — дисциплина вокруг них как-то сама собой собирается.             И Кэсс расслабилась. Усталая доброта легла в голос и коснулась очей, после скользнула к притаившемуся в дверях зала младшему сыну, что старался изо всех сил слиться с тенью коридора, а как только столкнулся взглядом с Кэсс — вздрогнул, но старшая лишь мягко улыбнулась.             — Ладно, солнышко. Если миссис Хилл разрешает — я не против. Пусть ходит. Только смотри за ним, хорошо?             И Лидия кивнула так, словно ей доверили сверхважную миссию.             Сейчас же уверенно тащила его за запястье, будто он чемодан на колёсиках, а не живой человек. Впрочем, никаких возражений младший не имел, хотя касание жгло руку, и тем не менее осознание того, что это просто Лидия, отупляло тревогу, заставляя лишь лениво скользить по местности и прохожим.             — Не отставай. Мы опоздаем, — и снова потянулась к пряди, но левая рука досадливо пробежалась по кончику уха и опустилась на лямку розового рюкзака.             Будь он неладен крепкий пучок, который, казалось, перекрывал весь кислород к мозгу.             Впрочем, на комментарий Лидии Эндрю лишь пожал плечами, не прибавляя скорости шага. Всё равно уже третий раз так говорит — каждый раз, даже если до репетиции было ещё десять минут.             Когда дверь в студию открылась, звук ударил в уши как вспышка света: хлопки пуантов, скольжение вытянутых носков по линолеуму, приглушённые команды стального баритона педагога и тихий шёпот десятка девочек, которые всегда обсуждали что-то очень важное и невероятно скучное.             В эти невероятно скучные темы входило и имя мальчишки, которого обсуждали с живым интересом даже при самой местной сенсации, четно пытаясь заговорить, но натыкались лишь на равнодушные глаза и напоминание от его местной миссии, что оправдывала сенсацию              Внутри было ярко, слишком ярко, что ему порой казалось, что при желании данное место могло осветить весь их город.             Студия тонула в белом свете от огромных окон, а зеркала, казалось, отражали сам воздух.             Пол — серый линолеум, гладкий, но со следами от каблуков и царапин.             Станки — вдоль стен, ровные, как стойки для допросов и такие же студёные.             Запах — плотный, почти осязаемый: лак для причёсок, мята от мазей, резина от обуви, к которой уже подпривык младший.             Лидия моментально разворачивалась, сбрасывая уже на полпути к раздевалке кофту, и выходила в чёрном купальнике, да переобутая в кремового цвета пуанты, здороваясь с искрящейся улыбкой с подругами и знакомыми.             Эндрю сел в угол, как всегда. Там у него был свой молчаливый «пост», при котором он лишь наблюдал, изредка беря в руки прихваченный заботливо Лидией блокнот с карандашами, чтобы младший не заскучал, показывая сожаление за причинённые неудобства и трату одного выходного дня.             Но блондин не жаловался и предпочитал вправду наблюдать за занятиями «сестры» с нечитаемым лицом, в котором едва заметно можно было разглядеть узнаваемо детский интерес.             Девочки тянули ноги, как будто из костей, сделанных из латекса.             Одни болтали, другие спорили, третьи нервничали под взглядом и от комментариев педагога.             Лидия — не относилась ни к одной из этих категорий.             Девчонка становилась перед зеркалом, вытягивалась, вопреки недовольной реакции кожи головы делала ещё выше пучок, поджимая уста.             Делала то движение, которое вчера показывала Эндрю дома.             Смотрела, проверяла себя, делала снова.             А потом тихонько, как будто ничего особенного, но достаточно громко, чтобы он услышал:             — Смотри.             Он смотрел.             Она делала движение.             Спир младший незримо моргнул — и тянул лениво тихо, но чтобы старшая услышала:             – У тебя левая нога ниже, чем правая.             Лидия возводила глаза к потолку, хмуря брови всем своим видом, возмущаясь молчаливо. Эндрю в этом читал следующее возмущение, на что внутренне усмехался:            

«– Это разогрев! Господи. Тебе всё равно нечего делать, так что смотри молча».      

      Но когда педагог подошла и похвалила её за ровную линию, Лидия бросила на Эндрю взгляд, в котором было превосходство:      

«— Ну? Видел?».

      Он сделал вид, что нет, и лишь показал кончик языка, подобно гекону. Лидия покрылась красными пятнами от возмущения, наверняка внутренне восклицая:             «– Ох уж, этот мелкий совсем берега попутал!».             — Раз! Два! Три! Вверх! — в голосе миссис Хейзел Хилл жил редкий баланс: твёрдость, способная удержать, и тепло, которое успокаивает.             Кожа ладоней звенела при каждом столкновении друг с другом, ножки тянулись, спины выпрямлялись.             Лидия выделялась. Не ростом. Не силой. Не внешностью.             И тем не менее приковывала к себе внимание, олицетворяя собой ту непоколебимую сосредоточенность и уверенность в себе.             Как будто каждое замечание тренера она впитывала кожей, подобно губке.             Иногда она позволяла себе бросить быстрый взор на Эндрю. Не спрашивая — просто проверяя, смотрит ли он.             Он смотрел. Не потому что хотел.             Потому что не мог не смотреть — всё было слишком сосредоточенно, слишком отчаянно, слишком правильно. Лидия сама по себе олицетворяла правильность того, как должен выглядеть настоящий взрослый, несмотря на её детскую оболочку.             Это вводило в ступор, заставляло задержать дольше на ней внимание, в конце концов поверить и считать своим человеком.             Бред, не иначе.             И тем не менее Эндрю ненавидел неправду, а Лидия была слишком настоящей. Честнее всего на этой чёртовой планете.             Минуты тянулись вязко и тихо, усыпляя и вынуждая ловить голову, когда она начинала клевать.             Впрочем, чего ещё ждать, если ночь снова прошла без сна? С того рокового дня – сон стал урывистым: он не засыпал, отключался на ничтожные минуты, открывал глаза и прислушивался к пугающей тишине дома, ожидая тяжёлых и уверенных шагов. Но к его счастью, их не мелькало, заставляя вновь отключиться и так по новой.             Но как только прозвучали хлопки и звонкий голос миссис Хилл объявляя о перерыве, девчонки, подобно синхронному улью пчёл, расселись по полу, доставая воду, носки, бутеры. Лёгкий гам кружил в пространстве, заставляя почувствовать чуть больше в колене.             Лидия подошла к нему, вся взмыленная, щёки красные, волосы чуть взлохмачены, но это мало волновало; лишь плюхнулась рядом, потянувшись к рюкзаку возле Эндрю, доставая так и не открытую бутылку холодной воды. Протянула сначала ему, тот качнул головой, и только после открыла с жадностью льня к горлышку бутылки, сделала пару глотков, после вновь протянула младшему, словно за пару минут он мог изменить своё желание.             И всё же согласился, делая один тихий глоток воды лишь для того, чтобы промочить горло, не более. Только после этого девчушка пару раз хлопнула ресницами и ярко улыбнулась, выдавая.             — Ну? — явно ожидая овации в честь своей скромной персоны.             — Ты вся мокрая. — Обычно грубость у него была оружием, но сейчас это была констатация факта.             Каштановолосая фыркнула, надувшись подобно ежу, и позволила чуть сползти по стене, не переживая, что испачкается спина. После назидательно произнесла:             — Это называется трудиться. Попробуй как-нибудь. Может, тебе придется даже по вкусу.             — Спасибо, обойдусь.             — Ты просто слабый.             Его взгляд вскинулся, резкий и недовольный, словно тихое предупреждение. Балетка подняла руки в немом жесте капитуляции, а затем повела плечами, выпрямляясь, будто стряхивая с себя невидимый груз.             — Да не кипятись ты, я же шучу.             Он даже глазом не дёрнул, лишь слегка заломил пальцы, всё же убирая бутылку обратно в рюкзак.             Она вновь фыркнула, чуть ближе придвинулась, будто на зло своему единственному зрителю. Потом, как бы невзначай рассматривая разношёрстную толпу одногруппниц, бросила:             — Слушай, сегодня связка. Сможешь глянуть?             — Я и так смотрю, — буркнул он, молча требуя, чтобы она заметила.             — В смысле настоящим взглядом, а не этим… — она махнула рукой, пытаясь изобразить его вечную мёртвую физиономию. Потом, притронувшись ко лбу в карикатурном жесте несчастья, высказала: — А то лицо, как будто сидишь на похоронах.             На данное высказывание Эндрю выразительно изогнул одну бровь и ничуть не шутя пригрозил:             — Ещё одно слово, и я просто уйду.             — Ладно, — смирилась она, что комплимента в свой адрес ей видимо не суждено слышать. — Просто будь здесь. Хорошо?             Странно, но вопрос был будто важнее, чем её набивание на комплимент; то было шуточное, а сейчас — же вопрошание звучало с надеждой.             Спир младший лёгким, ничем не выделяющимся движением кивнул, крошечный жест, которого было достаточно, чтобы старшая просияла, оголяя для глаз белозубую улыбку, поднялась — и побежала обратно.             И вновь зал ожил своим собственным ритмом, где Эндрю «Джозефу» Миньярду нет места.             Гул старых колонок, скрип линолеума, тёплый запах лака и пудры — всё это смешивалось в один бесконечный круговорот движений, шагов, взмахов.             Там, в центре, среди зеркал, отражающих друг друга до бесконечности, мелькала фигура, тонкая, сосредоточенная, упрямая. С каждым повтором она будто становилась резче — будто срезала лишнее, пока не оставалась сама с собой и музыкой.             Принадлежащая такому миру.             А в тени, у стены, сидела другая фигура — неподвижная, собранная, как чужеродная этому месту. Скрещённые руки, правая щека упавшая на плечо и взгляд снизу вверх. Не заинтересованный — нет. Скорее изучающий. Осторожный. Затаённый.             Поначалу казалось, что оба находятся в разных пространствах: одно — из света, движения и пота; другое — из холода стены, приглушённого дыхания и внутреннего недоверия всему происходящему.             Но постепенно линия между ними стала тоньше.             Неуловимо. Незаметно. Эндрю и сам едва заметил, уж слишком всё естественно.             Как если бы музыка сама протянула мост между сценой и углом.             Юная балетка делала шаг, как и другие сверстницы, и взор из тени непроизвольно следовал.             Лидия поднимала руки — и где-то внутри тихо отзывалась струна, которую лучше бы не трогать.             Лидия ловила темп — а в Эндрю ловил себя на том, что считали удары вместе с ней.             И это раздражало больше всего.             Когда связка подошла к концу, зал будто выдохнул.             Отражения размылись уродливой кляксами.             Шум распался на отдельные звуки: чьи-то шаги, сдержанный смешок, лёгкий металлический стук выключаемой колонки и его собственное дыхание.             Но мальчишка не сразу поднялся, красноречиво намекая своими действиями, что предпочтёт выйти раньше старшей на улицу.             Не удалось сразу вернуться в настоящее. Память упорно удерживала ту секунду — короткую, почти случайную, когда девчонка оглянулась в зеркало ровно под таким углом, что взгляд скользнул не по залу, а по отражению в углу.             Улыбка — быстрая, еле заметная — возникла и исчезла, будто вспышка света. Как будто вся эта музыка, весь этот бег, всё это упрямство — не только ради себя.             Словно ей был нужен там, по ту сторону отражения, что хотел бы иметь место под Солнцем.             Этого было достаточно, чтобы воздух в груди стал тяжелее.      

*****

Нынешнее время:

      Сигарета треснула, к сожалению парня, у фильтра. Балконная решётка морозила через тонкую ткань, цепляясь холодом за кожу, но тот едва это осознавал.             Улица поднималась влажным осенним паром, и город шумел так же, как тогда зал: бессмысленно, без разрешения и без заботы о том, кто слушает.             Вспышка — и тишина.             Запах лака исчез. Зеркала треснули с тихим стоном.             Но ощущение… Оно вернулось полностью, заставляя смять сигарету и выкинуть за ограду балкона.             Не потому, что это было важно тогда. А потому что тогда — кто-то всё-таки был рядом.             А теперь — только дым, холод, усталость, что сидит в костях, и пустота, в которой отражаться больше некому, да и вряд ли сам Миньярд старший позволит.