В твоей истории я злодей

Я не собираюсь его игнорировать. Стайлз пока не понимает, кого он пытается убедить в этом сильнее. Питер не звонит ему. Питер не задрачивает его дурацкими смс-ками. Питер просто есть. А Стайлз просто хочет разобраться с бедламом, творящимся у него в голове. Они по-прежнему пересекаются исключительно в столовке и на школьной лужайке, даже не здороваясь друг с другом, а лишь обмениваются короткими, ничего не значащими взглядами и расходятся, как в море корабли. Дерек постоянно находится рядом. Тот пребывает в прекрасном расположении духа последние несколько дней, и Стайлз подозревает, что общение Хейлов не испарилось, стоило джипу Стилински в тот вечер умчать домой. Этот факт радует его. Стайлз правда счастлив знать, что братья смогли найти общий язык. Он еще не выяснил истинную причину перемен в поведении Питера и почему же тот оказался не прочь восстановить с Дереком их родственную связь. Стайлз уверен, что причина есть. Питер никогда и ничего не делает просто так. Но у Стайлза пока есть более другие насущные заботы. Например, тот дурацкий поцелуй, о котором он сам попросил. Или то, что Питер начал появляться в его мокрых снах практически каждую ночь. Стайлз не знает, что ему делать со свалившимися на него чувствами. Питер обитает в его голове денно и нощно. Это раздражает до зубовного скрежета. Но сильнее всего раздражает то, что Хейл снова выжидает, не делая никаких шагов, чтобы как-то сблизиться с ним. Возможно, Питер думает, что стоит ему лишь попытаться и он попадет в игнор. Стайлз, скорее всего, прекрасно его понимает. В тот вечер он так удирал, что покрышка визжала. Стайлз струсил и ему почти не стыдно в этом признаться. Почти. Он не должен чувствовать к Питеру то, что чувствует. Ему нравится Дерек. Нравится. В его грудной клетке пульсирует приятное тепло каждый раз, когда он видит Дерека. Рядом с ним ему уютно и приятно. Если бы Стайлзу нужно было описать Дерека одним словом, он бы использовал это — дом. Дерек был его комфортным местом и убежищем. Стайлз чувствовал к нему затопляющую нежность, выламывающую ребра. Он хотел сберечь его от всех бед и сделать счастливым, чего бы ему это ни стоило. Питер же полная его противоположность. Питер это пламя и лед одновременно. Стайлз не знает, как адекватно это объяснить. У Питера холодные глаза и горячее тело. Если Дерек готов просто находиться рядом, Хейл словно бы хочет забраться ему под кожу и вскрыть черепушку. Кажется, у него получается. Стайлз все время забывает, что Дереку и не нужно быть ближе. У него есть Пейдж, а у Питера… Смешно, блять, но у Питера, хочет он того или нет, есть Стайлз. Если он станет игнорировать Хейла, тот победит. Именно этого Питер и ожидает от него. И, поступи он так, Хейл снова сможет предъявлять ему, что знает Стайлза так, как не знает никто. Так что хрена с два. Он не отдаст добровольно козырь в руки Питера. Он в состоянии контролировать свои чувства. Проще простого. Что может пойти не так? Стайлз, к своему несчастью, понимает, что его установки идут по пизде в тот же вечер.

***

— Кино? — тупо переспрашивает он. Стайлз удерживает телефон плечом, складывая нарезанные, почищенные огурцы в контейнер. Он чувствует легкую панику, когда Дерек уверенно отвечает: — Да. Питер тоже будет. Ну и Пейдж с Брит. Он кривится и морщит брови, услышав имя Брит. Стайлз в ужасе понимает, что компания Питера ему в сто раз приятнее. Не то что бы Брит ему противна, Стайлз не испытывает к ней ни капли негатива. Она симпатичная, в каком-то роде даже веселая. Но у нее не было шансов изначально. Наверное, правильно было бы сразу сказать ей об этом, но Брит не делала прямых попыток сблизиться с ним и у Стайлза не выпало возможности обрубить все на корню, поэтому их вынужденное общение и вызывает у него теперь дискомфорт. — Отличная новость, — нагло врет, пока помидоры черри присоединяются к огурцам. — Я бы с удовольствием, но мы сегодня ужинаем с отцом… — Я ведь иду на дежурство, сын. Пап, почему ты не можешь быть тише? Стайлз оборачивается на него и одними губами шепчет: «Ну блин». Отец ворует у него лоснящуюся от воды красную помидорку и забрасывает ее в рот, беззаботно пожимая плечом. Предатель. — Ну так что? — с надеждой протягивает Дерек по ту сторону трубки. Стайлз тяжело вздыхает и закатывает глаза. Он не умеет отказывать Дереку. Никогда не умел. Это было кармой за глупую влюбленность в лучшего друга. Отец похлопывает его по лопаткам и делает очередную попытку стащить огурец. — Эй, — Стайлз грозно тычет в него спаржей. Дерек нетерпеливо зовет его: — Стайлз? — Хорошо, — стонет он. — Я буду. Потирает переносицу, прикрыв глаза, а когда открывает их, то обнаруживает, что один огурец все же пропал. Вот же. — Ты лучший, дружище, — тепло произносит Дерек. Это тепло заползает Стайлзу за шиворот и он ворчит больше по привычке: — Будешь мне должен. Дерек тихо смеется. Стайлз думает, что готов потерпеть ужасно неловкий вечер в кинотеатре, если это сделает его счастливым.

***

Неловко становится практически сразу же, как только он оказывается перед зданием кинотеатра наедине с Брит. Везение поворачивается к нему пятой точкой, потому что именно они вдвоем единственные пунктуальные люди из их новосозданной компании. Какое совпадение, да? — Любишь ужастики? — смущенно усмехается Брит, чтобы что-то сказать, поскольку Стайлз молчит, словно воды в рот набрал, хотя обычно его не заткнуть. Стайлз скользит по ней быстрым взглядом и выдавливает из себя извиняющуюся улыбку. — Терпеть не могу. — Я тоже, — с облегчением выдыхает она. Они обмениваются неуклюжими усмешками. Стайлз не уверен, говорит ли она это искренне, или потому, что хочет, чтобы у них было нечто общее. У него дергается уголок рта. Он злится на себя, потому что не чувствует к Брит ничего, кроме скуки. Она правда симпатичная. И эта розовая юбка, очень и очень короткая юбка, открывающая стройные ноги и немного костлявые коленки, ей очень идет. И каре, которое она сделала совсем недавно, делает ее милой. Но внутри Стайлза при взгляде на нее не дергается ни единый нерв. Это несправедливо. Иногда, в особо тяжелые дни, Стайлз мечтает влюбиться в девушку. Мечтает проснуться и понять, что его тяга к кому-то вроде Хейлов исчезла, как слишком правподобный сон перед рассветом. Но затем реальность обрушивается на него, как снежная лавина, погребая под собой. Как вот, например, сейчас, когда Питер появляется из-за поворота в этой своей белой обтягивающей футболке, плотно облепляющей каждую мышцу, и в черных джинсах, идеально сидящих на бедрах. Он давится ударом взбесившегося сердца. Но внешне лишь сводит брови на переносице и прячет подрагивающие ладони в карманы толстовки. Один только Питер вызывает у него тахикардию и ненавистную дрожь в коленках, хотя, ха-ха, не Дерек ли, в которого он влюблен, должен удостаиваться подобного? Стайлз плевал с этим разбираться. Неа, не сегодня. Брит рядом с ним нервно поправляет связку браслетов из разноцветного бисера на запястье. Ее скулы пачкает алый румянец. Конечно же. Какая еще реакция может быть на Питера Хейла. И, как ни странно, это остужает его собственный пыл. Стайлз ей даже немного благодарен. Ему удается взять себя в руки и спокойно посмотреть в серые, изучающие его с легким прищуром, глаза. — Я думал, вы приедете все вместе. До сеанса осталось пятнадцать минут. Наверняка нам достанутся самые отстойные места, — набрасывается он на Питера, хотя понимает, что тот как раз соизволил явиться раньше сладкой парочки. Хейл сохраняет безразличие, только вздергивает бровь. — И тебе привет, Стилински, — елейно растягивает слова. — Они передо мной не отчитываются, если что, не маленькие ведь дети. Они скрещиваются взглядами. Стайлз глазеет из чистого упрямства, а Питер явно забавляется. Ничего нового. — Я могу написать Пейдж, — предлагает вдруг Брит и принимается рыться в маленькой, блестящей сумочке в поисках телефона. Питер, наконец, переводит на нее взгляд, хотя до этого просверливал в Стайлзе дыру. Уголки его губ приподнимаются в обворожительной улыбке. — Очень мило с твоей стороны. Брит одаривает его ответной, смущенной улыбкой, а затем утыкается в телефон. Стайлз собирается закатить глаза, но замирает, когда Питер неожиданно оказывается рядом и перекидывает руку ему через плечо, притягивая к себе. Его обволакивает запах Питера. Мурашки собираются на загривке и в рассыпную бросаются вдоль лопаток. Стайлз настолько обескуражен подобным выпадом, что у него уходит секунд пять перед тем, как впечататься локтем в бок Питера. Хейл, чертова глыба, игнорирует его удар, как комариный укус и даже не морщится. Питер пахнет мятной жвачкой и чистотой. А еще дурацкими цитрусами. Наверняка недавно был в душе. У Стайлза горит шея и кончики ушей. Господи боже. Он изо всех сил старается не думать о голом Питере Хейле. Получается из рук вон плохо. — А мы со Стилински купим билеты, пока еще места остались. — Что? — таращится на него Стайлз, пока Питер подмигивает Брит. — Тебе надо ты и ид… Питер утаскивает за собой, ясное дело, оставляя его возмущения без должной реакции. Они пробираются сквозь толпу к кассе, в носоглотке смешиваются запахи попкорна, пота и самых разнообразных духов. Ладонь Хейла теперь сжимает его запястье, он ведет вперед и Стайлз двигается по инерции, потому что не хочет устраивать скандал в людном месте. Похоже, Питер на это и рассчитывает, не отказывая себе в удовольствии управлять им, как вздумается. Стайлз скрипит зубами и почти клюет носом затылок Хейла, когда они останавливаются возле кассы. Питер сохраняет хладнокровие, усмехаясь измученной девушке за кассой, которая тут же расцветает, стоит ей увидеть его улыбку. Стайлз раздраженно возводит глаза к потолку. Что за пижон. — Не вздумай брать билеты на последний ряд, — шипит ему на ухо. Хейл ведет плечом, словно отгоняет невидимую, назойливую муху. А потом дарит девчонке соблазнительную ухмылку и без зазрения совести заказывает пять билетов на последний ряд. Стайлз прибил бы его на месте, не будь здесь столько людей. Стайлз ненавидит людные места. И совершенно точно ненавидит Питера Хейла.

***

— Ты уверен, что не было других мест? — спрашивает Дерек, когда они проталкиваются в самый дальний угол зала. Он заботливо придерживает Пейдж за руку и хмурит брови, обращаясь скорее к спине Питера, нежели к нему самому. Хейл прет упрямым бараном, расталкивая всех и освобождая им пространство. — Уверен. Стайлз фыркает под нос. Это ж надо, врет и не краснеет. Он замыкает их процессию специально, чтобы сидеть подальше от Питера, идущего впереди. Отлично он придумал, правда? Стайлз обламает все его планы, что бы тот ни задумал. Какой же он наивный. Потому что Питер любезно пропускает Дерека, Пейдж и Брит перед собой. Ты ведь не серьезно, — одними глазами говорит Стайлз, когда они пересекаются взглядами. В серых радужках привычный штиль, пока в карих плещется буря. Поебать, — сдается Стайлз. Он сегодня слишком истощен, чтобы заморачиваться из-за всякой херни. Поэтому он молча устраивается между ним и Брит, сведя колени вместе, как смущающийся первоклашка. Другое дело Хейл, который разваливается на кресле, словно он у себя дома. Однако, стоит отдать тому должное, на личное пространство Стайлза не покушается. Дерек и Пейдж воркуют о чем-то своем, Стайлз чувствует волны влюбленности, исходящие от них, и ему слегка тошно и грустно, но, кажется, он уже свыкся с их отношениями, потому что у него получается затолкать свои чувства подальше и сосредоточиться на предстоящих релизах фильмов, которые мелькают на экране. Отовсюду слышен гул голосов и хруст попкорна, через два ряда от них кто-то с громким щелчком открывает газировку. Брит трогает его за локоть и с сомнительным успехом пытается разговорить. Стайлз замечает краем глаза целующихся Дерека и Пейдж и все понимает. Боже, зачем он вообще согласился. Он не акцентирует внимания на неприятном покалывании в грудной клетке и отвечает Брит односложными предложениями, не особо вникая в смысл вопросов. Он выдыхает почти с облегчением, когда начинается фильм, ради которого они здесь все и собрались. Кажется, это очередная часть Астрала или что-то подобное, Стайлз вообще не фанат хорроров и, не будь это инициативой Дерека, хрен бы вообще сюда пришел. Первые пять минут не происходит ничего интересного и Стайлз сползает по креслу, подпирает щеку кулаком. Он убеждает себя, что это получается случайно, когда скашивает глаза на Питера. Ему просто скучно. Хейл смотрит на экран немигающим взглядом из-под полуопущенных ресниц. Его лицо не выражает абсолютно никаких эмоций. Стайлз позволяет себе задержать взгляд на расслабленной линии губ. У Питера красивый рот, Стайлз умеет признавать очевидные вещи. Он некстати думает о том, что при поцелуе его губы всегда мягкие, даже когда Питер целует с напором. Боооже. Это совершенно точно не то, о чем он должен думать сейчас. Щеки предательски вспыхивают и Стайлз рад, что их окружает полумрак. Он честное слово собирается отвернуться, но его внимание приковывает к себе небольшой шрам на правой скуле Питера. Стайлз не в курсе, при каких обстоятельствах тот его получил, но он напоминает ему, что Питер тоже живой человек, которому может быть больно. Эта небольшая светлая полоска делает его реальным, во плоти и крови, а не красивой, идеальной картинкой. — У меня что-то на лице? — вкрадчиво спрашивает Питер, не поворачивая головы. Он продолжает смотреть фильм, а Стайлз в это время краснеет до корней волос. Блин, как же стыдно. Внутри Стайлз сгорает от смущения. Но, когда он отвечает Питеру, его голос звучит аномально ровно: — Да, у тебя на лбу написано «самовлюбленный индюк». Хейл криво улыбается, изгибая свой красивый рот. Стайлз хочет стукнуть его по башке. — Брось, Стилински, я знаю, что ты находишь меня привлекательным. — Ты только что подтвердил свое звание самовлюбленного индюка, — шепотом произносит Стайлз, склонившись к Питеру. Это становится его ошибкой. Хейл как раз поворачивает голову и они встречаются глазами в который уже раз за вечер. Это начинает раздражать. И странный трепет, бегущий по венам Стайлза, тоже. — Правда? — насмешливо выгибает бровь Питер. Тот заметно потешается. Стайлз веселит его, как может веселить букашка, перевернувшаяся на спину и отчаянно дергающая лапками, чтобы вернуться в исходное положение. — Правда, — без секунды промедления. Питер хмыкает под нос. Они слишком близко. Стайлз улавливает мяту в дыхании Питера. Он тяжело сглатывает, когда внимательный взгляд опускается на его рот. Воздух вокруг них вибрирует от напряжения. — Ты такой говнюк. Стайлз злится. И в этом нет никакой логики. Питер не виноват, что Стайлза тянет к нему, словно тот огромный магнит. — У тебя мои очки, — хрипло шепчет Хейл, опять смотря на него в упор. — Хочешь их обратно — забери. Нет, блять. Нет, нет, нет. Ты ведь не флиртуешь с ним на самом деле. Стайлз разрывает зрительный контакт и обратно откидывается на спинку кресла. Он старательно пялится на экран, пока на него так же старательно пялится Питер. Что за хрень он только что сморозил. Господи, пусть его мозги, наконец, встанут на место. — Хочу, — вдруг отзывается Питер. Стайлз никогда еще так бездарно не проебывал сеанс в кинотеатре. Все, о чем он думает, это твердое «хочу». Ведь Стайлз знает — если Питер что-то хочет, он это получает.

***

— Твой дом в другой стороне, Хейл. — Привет, Стилински. — Виделись. Провали… Эй. Стайлз сказал бы, что удивлен, но он не удивлен. Питер легко подвигает его плечом, практически не встречая сопротивления, чем Стайлз совершенно не гордится. — Отец дома? — лениво бросает, даже не поворачиваясь. — Ты прекрасно знаешь, что он на дежурстве, засранец. Стайлз практически закипает от злости. Питер насмешливо хмыкает под нос и направляется в гостиную. — Если ты по свои дурацкие очки, тогда я сейчас же отдам тебе их. Можешь подождать в коридоре. Его слова пропускают мимо ушей. Стайлз медленно выдыхает, раздувая ноздри. Питер садится на диван и берет с журнального столика газету, которую сегодня утром читал отец. — Я просил тебя ничего здесь не трогать, — раздраженно чеканит он, печатая шаг к Хейлу. Питер молча кладет газету обратно. Стайлз бесится, потому что он собирался драматично вырвать ее из длинных пальцев, а затем скрутить рулоном и надавать Хейлу по шее. — Не предложишь мне ничего выпить? — спрашивает Питер, облокачиваясь на спинку дивана. Серые глаза выражают лишь скучающую пустоту, даже искры веселья потухли. Стайлз ненавидит это. Ненавидит, когда не может прочесть на смазливой роже Питера никакой эмоции. Это ж надо уметь такой талант. Он даже слегка завидует. Лицо Стайлза — открытая книга. Читай сколько хочешь. — Смолы разве что. Питер вздергивает брови. Стайлз закатывает глаза и сваливает на кухню, с остервенением хлопая дверцами шкафчиков. Его пальцы отбивают чечетку. Он не до конца разобрался от злости ли это или потому, что они с Хейлом находятся дома совершенно одни. На миг он прикрывает глаза, выдыхает, пытаясь взять себя в руки. Если Питер завалится к нему на кухню, как в тот раз и вторгнется в его личное пространство, Стайлз за себя не отвечает. Он вмажет Хейлу, вкладывая в этот удар все, что жрет его изнутри. Питер будто чувствует, по какому краю сейчас шагает Стайлз. Остается сидеть на диване и кидает короткое «спасибо», когда Стайлз возвращается и со стуком ставит перед ним стакан обычной минеральной воды. — Я принесу очки. У тебя минута, чтобы допить и свалить нахрен из моего дома. Хейл смотрит на него, не моргая. Голос звучит тотально безразлично и спокойно, когда тот говорит: — Я знаю, почему ты злишься. — Да? — фыркает Стайлз, скаля зубы. — Не потому ли, что ты завалился ко мне домой без приглашения и ведешь себя, как… Он не находит слов. Он задыхается, как астматик, пока все слова перемешиваются в голове в кипящий коктейль. — Ты сам меня пригласил, Стилински. Успокойся и выпей воды, — Питер подвигает к нему стакан костяшками пальцев. Стайлз сдерживает желание вылить его содержимое Хейлу в рожу. Они смотрят друг друга в глаза и искры напряжения между ними накаляют воздух. — И почему же я по-твоему злюсь, Хейл? Он боится услышать ответ. По правде говоря, больше всего на свете он хочет, чтобы Питер не отвечал. Хейл прожигает его взглядом парочку долгих секунд. Эмоции — чистый бумажный лист. — Я нравлюсь тебе, Стилински. И ты боишься принять это как очевидное. Стайлз находится в таком шоке, что забывает колюче рассмеяться, как только первая фраза виснет в воздухе. Давай, блин, засмейся ему в лицо и скажи, что он, этот самовлюбленный придурок, заблуждается. — Мне нравится Дерек. Он понимает, что это всего лишь жалкая попытка задеть и поставить на место. Лучшее, на что он способен в данный момент. Питер тоже понимает. На его лице не дергается ни единый мускул. — Я влюблен в Дерека дольше, чем знаю тебя. Мудила. Последнее слово звучит неуверенно. Оно будто лишнее и когда Стайлз его произносит, то позорно спотыкается на нем. — Знаю, — легко соглашается Питер. — А еще я знаю, что совсем скоро ты влюбишься в меня, Стилински. Уже начинаешь. И это бесит тебя до чертиков. В голове щелкает тумблер. Растерянность уходит со сцены и возвращается спасительное раздражение. — Херовая тактика, Хейл. Я без понятия, что ты там себе нафантазировал, но тебя и меня связывает только физическое влечение. На этом точка. Я признаю, что ты привлекательный. Видишь? Мне не тяжело сказать, что меня тянет к тебе. Физически, — с нажимом акцентирует он. — Если бы ты мне действительно нравился, стал бы я так легко об этом говорить? Можешь не отвечать. Потому что нет, черт подери, я бы не стал. Я бы не смог сделать тебе больно, как не могу сделать больно Дереку. Ты отвратителен, — говорит его совесть. Стайлзу по барабану. Ясно? Лучше сразу рушить песочные башни, чтобы они не превратились в полноценный замок. Сердечная мышца противно дергается, когда на миг глаза Питера темнеют. Один лишь жалкий миг Стайлзу кажется, что Хейл может чувствовать что-то, что его можно ранить. И он почти упивается этим чувством. Стайлз сумел. Сумел пробраться за каменную броню и уколоть. Но эфемерная иллюзия тает так же быстро, как и возникла. Питер улыбается. Ядовитая ухмылка растягивает губы и Стайлз чувствует, как горячий воздух лижет затылок. — Ясно. И это все? Все, мать твою? Разочарование заполняет собой каждую пору. Стайлз стискивает зубы. Питер берет стакан и за несколько глотков осушает половину. Словно загипнотизированный, он пялится на дергающийся кадык и сильную шею, на влажные губы и загорелую, бархатную кожу скул. Хейл красив настолько, что это отзывается болью в каждой кости. Стайлз беззастенчиво пожирает Питера глазами и не испытывает ни капли стыда. Он ведь сам признал, что тот привлекает его. Незачем скрывать очевидное. Взгляд скользит ниже — по рельефным грудным мышцам, подтянутому животу, по широко разведенным крепким бедрам, затянутым в тугую джинсу. Рот наполняет вязкая слюна. Стайлз инстинктивно сглатывает и стискивает пальцы в кулаки. Кровь пульсирует в ушах, а низ живота ноюще тянет. И вот теперь он согласен с внутренним голосом — Стайлз отвратителен до тошноты. Питер ловит его взгляд. И считывает Стайлза и переполняющие его эмоции слишком просто. Это реально стремно. Он думает, что правильно было бы уйти в свою комнату, найти гребаные очки, которые стали случайным пропуском в его дом для Хейла, и выставить мудака, наконец, к чертям собачьим. Стайлз не уходит. Питер небрежно подвигает журнальный столик ногой, освобождая пространство. Это действие в его исполнении выглядит почти элегантно. И возбуждающе. Это все гормоны. Стайлз молод и любопытен, а от Питера пышет сексом за милю. — Чего стоишь, Стилински? — Хейл ухмыляется в угол рта, прищурив серые глаза. Его голос звучит низко и хрипло. Горло Стайлза — палящая пустыня. Он делает попытку протолкнуть туда хоть немного слюни. Безуспешно. — Я весь твой, — добавляет на тон тише. — Забирай. Стайлза будто обухом огревает по темечку, а сердце в груди скачет галопом. Лукавые глаза Хейла удерживают его как магниты, не позволяя отвернуться. Он замечает, что двигается только тогда, когда оказывается между разведенных коленей Питера, который смотрит на него, задрав подбородок и не переставая кривить губы в понимающей усмешке. Я вижу тебя. Я знаю тебя. — Садись, — хлестким приказом. А после уже мягче: — Если хочешь, Стайлз. Он собирается возмутиться, видят небеса. Стайлз давится словами, когда Питер ласкает своим голосом его имя. И он садится. Аккуратно забирается на бедра Питера, впиваясь пальцами в широкие, выпуклые плечи. Жар заливает его лицо и опускается вдоль позвоночника. Хейл не прикасается к нему. И это ощущается каждой трепещущей и жаждущей клеткой тела. Боже. Стайлз сводит брови на переносице и закусывает внутреннюю сторону щеки. Взгляд Питера пронзает его насквозь. — И какого хрена? — получается скорее обиженно, нежели сердито. Стайлз мысленно ругает себя. Дурак, дурак, ду-рак. Питер остается беспристрастным. Его руки опущены по бокам, а глаза неотрывно следят за Стайлзом, которого выворачивает наизнанку от контраста горячего тела под ним и холодного взгляда напротив. — Наказываешь меня, придурок? — выпаливает Стайлз. И теперь обида льется через край. Питер, скотина такая, подается вперед и опаляет дыханием его губы: — Мне это и не нужно. Стайлз замирает, переставая поглощать кислород. Рот Хейла слишком близко, чтобы он мог это игнорировать. Но губы Питера ускользают, едва Стайлз успевает мазнуть по ним своими. Козлина, а. — Прекращай играть со мной. — Разве я играю? — протягивает Питер со сладкой ухмылкой. Стайлз мечтает сомкнуть свои ладони вокруг его шеи. — Ты не прикасаешься ко мне, — уязвленным выдохом. Позорище. Господи, Стилински, заткнись. И тогда происходит это. Радужки Питера вспыхивают знакомым огоньком веселья. Мурашки испуганным стадом проносятся по коже рук, приподнимая волоски. — Потому что ты не попросил. Сущий дьявол. Стайлз готов поклясться, что сейчас он сидит на коленях самого Люцифера. Он пытается соскользнуть и бежать без оглядки. Он знает, во что это выльется. Он знает, на что подписывается, если останется. Ладони Питера опускаются на его бедра и сжимают, требовательно подтаскивая ближе. Тот держит прочно, но не сильно. Стайлз может вырваться в любой момент, если захочет. Хейл всегда оставляет за ним право выбора и из-за этого Стайлзу приходится ненавидеть его немного меньше. Расстояния между ними почти нет. Ему невероятно жарко. Стайлз дышит через раз. Запах Питера проникает в носоглотку и мышцы внизу живота судорожно сжимаются. У него стояк. Но кто бы, блять, сомневался, это было лишь вопросом времени. — Я ненавижу тебя, — произносит пересохшими губами. Питер не улыбается. Питер ведет ладонями по его бедрам, вызывая сладостную трясучку в кончиках пальцев. — Проси, — задевает губами ушную раковину. Стайлз зажмуривается до горячих звезд под веками. Из него вырывается дрожащий выдох. Он будто кусок мягкого пластилина, который растекается в умелых руках Хейла. Лепи, что душа пожелает. Он так отчаянно хочет его губы. Его руки. Его тело. Всего Питера целиком только в свое распоряжение. Ничего не случится, если он попросит еще один раз. Правда ведь? Земля ведь не сойдет с орбиты. Стайлз всегда может притвориться, что… Но нет, не сможет. Он трезв, как стеклышко. В этом весь смысл. Но Стайлзу плевать. Глубоко и с высокой колокольни. — Не будь задницей, Хейл, и поцелуй меня. Это мало похоже на прошлую просьбу. Но Питер почему-то уступает. Его губы беспрепятственно находят губы Стайлза. Хейл целует сразу глубоко и с языком, не нежничая, как тогда. Стайлз постыдно стонет — протяжно и удовлетворенно, но ему плевать, как он звучит со стороны. Он цепляется за Питера, обхватывая руками и стискивая бедрами. Они горячо сталкиваются языками, пальцы сжимаются на талии Стайлза, заставляя прогнуться в пояснице, прижаться еще ближе. На мгновение его опаляет сумасшедшая мысль — Стайлз хочет, чтобы прикосновения Питера оставили след. Стайлз хочет его зубы, смыкающиеся на коже. Каждую часть тела Питера и все, что тот может ему дать. Ты больной. Внутренний голос звучит где-то на периферии сознания жалким эхом. Стайлз не обращает на него никакого внимания. Он зарывается лицом в изгиб шеи Питера, втягивая пьянящий запах, и впивается зубами совсем близко к яремной вене. Хейл сдавленно выдыхает и вминается пальцами в его бедра. Стайлз слизывает вкус Питера — горько-сладкий и опять тянется к жаркому рту. Его тело потряхивает, словно в лихорадке. Он жадно льнет к пылающему Хейлу, когда тот обхватывает скулы, надавливает большим пальцем на челюсть. И Стайлз распахивает рот шире, разрешая ворваться глубже. Питер трахает его рот своим языком, но Стайлз не против. Стайлз позволяет, отвечая на требовательную ласку и всасывая язык Питера, вонзаясь ногтями в напряженные плечи. Они целуются, как сумасшедшие, физический голод пожирает их дюйм за дюймом, воспламеняя нервные окончания. Член в штанах Стайлза болезненно ноет. Ему мешают лишние куски ткани, сдерживающие его, что на нем, что на Питере. Ему тесно в собственной коже. Он не дает себе отчет, кто же первым начинает избавлять другого от одежды. Был ли это Стайлз, судорожно стаскивающий с Питера футболку? Или же Питер, с остервенением рвущий змейку толстовки, а затем стягивающий ее со Стайлза с удвоенным энтузиазмом? Стайлз не помнит. Стайлзу поебать. Он широко растопыривает пальцы и нетерпеливо гладит ими плечи Питера, его шею, грудные мышцы, поджавшийся от прикосновений живот. Питер горячий, как вулканическая лава. Стайлз обжигается об него, но касается снова. И снова. И снова. Пока Питер не подминает его под себя одним быстрым, ловким движением. Стайлз побежден, он оказывается на лопатках, но ему не хочется убегать. Он обвивает Хейла ногами, наверное, прижимается чересчур сильно, сдавливая коленями бока Питера. Но тот не возмущается. Хейл гладит скулы Стайлза и этот жест, наполненный неправильной нежностью, так резонирует с бедрами — горячо притирающимися, толкающимися. Он стонет Питеру в губы. Он царапает гладкую кожу его спины, наверняка оставляя отметины. Пусть будут. Хейла никто за язык не тянул. Я весь твой. Забирай. И Стайлз берет. А затем рот Питера вдруг исчезает. Он слепо тянется за ним, из груди рвется разочарованный стон. — Куда ты, вернись. Стайлз бы провалился со стыда под землю, если бы понял, что произнес это вслух. Питер тут же возвращается, легко целует, захватывая в плен то верхнюю, то нижнюю губу, вынуждая их пылать от почти целомудренного прикосновения. — Где твоя комната? Стайлз едва узнает его голос. Возбужденно-хриплый, пропитанный чем-то щемящим и болезненным. Стайлз отказывается искать этому "чему-то" объяснение. Питер не может говорить так. У Стайлза просто помутнение рассудка из-за крови, прилившей в пах. — Вторая дверь справа, — на автомате отвечает он, разморенный неторопливым движением губ. — Ладно, — шепчет Питер. Похоже, тот улыбается. Стайлзу все равно. Стайлз оглушен, побежден, он думает, что если Питер бросит его сейчас в таком состоянии, то сердце рванет и повиснет лохмотьями на ребрах. — Сам пойдешь или… — Сам. Но Стайлз не уверен. Он не против повиснуть на Питере, как панда и не отлипать до тех пор, пока тот не исправит то, что с ним натворил. Питер помогает ему подняться на несгибающиеся ноги, придерживая Стайлза за предплечье, будто он может свалиться в любую секунду. Что, кстати, недалеко от правды. Хейл выглядит…иначе. Стайлз понимает это, когда мажет осоловелым взглядом по его лицу. Мягкий румянец проступает на щеках Питера, расширенные зрачки блестят пульсирующей чернотой, а непослушные, взъерошенные пряди волос падают на лоб. Внутри Стайлза происходит короткое замыкание, потому что Питер кажется слишком открытым и непривычно уязвимым. И дело тут не в наготе тела, а в наготе глаз и выражения лица. Отвернись, — вопит внутренний голос. Прекрати глазеть на него. Тебе не нужно все это. Стайлз хватает Питера за запястье и тащит в свою комнату, едва переставляя ватными ногами. По пути зацепляет свою скомканную толстовку и такую же помятую футболку Хейла, потому что у него же отец шериф и он знает, что нельзя оставлять следы на месте преступления. Он старается не думать об отце в данный момент, потому что собирается сотворить с Питером то, что явно не понравилось бы ни одному родителю. Так что на хрен. Стайлз не будет загоняться муками совести, пока у него член колом стоит. Вся смелость Стайлза улетучивается, стоит лишь им переступить порог его комнаты. Присутствие Хейла ощущается здесь гораздо интимнее, тот будто бы заполняет собой все пространство. Есть только Питер и ничего больше. Они за закрытой дверью, вокруг царит полумрак, лишь лунный свет заползает и мутно освещает комнату. Питер здесь впервые и он наивно предполагает, что тот захочет оглядеться, но у Хейла другие планы. Стайлз сдавленно мычит, когда тот вжимает в дверь и снова обрушивается на его рот. Наверное, он намеревается сказать что-то вроде «притормози» или «добро пожаловать в святая святых». Какая, блин, разница. Чудеса, но Питер без проблем находит кровать даже с закрытыми глазами и опять укладывает на лопатки, накрывая своим телом. Стайлз зарывается пальцами в волосы на его макушке, ерзая под ним и самозабвенно позволяя вылизывать свой рот, жадно ощупывать каждый дюйм находящегося на пределе терпения тела. Он не останавливает Хейла, когда тот скользит с нажимом по бедру, а после сжимает ягодицу, толкая на себя, проезжаясь пахом по паху. У Стайлза от удовольствия закатываются глаза. Он не сдерживает стон, рвущийся из грудной клетки. — Стилински, — шепчет-хрипит Питер между поцелуями и поступательными движениями, которым Стайлз подмахивает, сам того не осознавая. — Я хочу прикоснуться к тебе. Можно? У Стайлза рдеют щеки, хотя куда уже больше. Лицо пылает огнем. — Мы не будем трахаться, — испуганно вырывается из него. Питер нависает над ним, изогнув бровь и закусив нижнюю губу. Ни дать, ни взять сдерживается, чтобы не заржать. О Боже, пристрелите его кто-нибудь. Стайлз закрывает лицо, чтобы спрятаться от насмешливого взгляда. — Пшол нахуй, — получается задушено. — Я не собирался…— начинает было Питер. Его голос слегка подрагивает от сдерживаемого смеха. Но затем тот быстро исправляется. Убирает ладони от лица Стайлза и заглядывает в глаза. — Я хочу подрочить тебе, Стилински. Так понятнее? — Оу, — отзывается Стайлз. Огонь румянца расползается и по шее тоже. — Хорошо. Можешь…ну…подрочить. Я не против. Мне, конечно, никто никогда не дрочил, но… Питер спасает его, затыкая рот поцелуем. Стайлз почти благодарен, иначе бы его понесло окончательно. — Не нервничай, — отрываясь от него произносит Хейл. — Похоже, что я нервничаю? — язвит Стайлз. Окей. Да. Он нервничает. Не каждый ведь день тебе хочет подрочить парень вроде Питера Хейла. Губы Питера возвращаются. Они оставляют успокаивающий поцелуй в уголке его рта и опускаются на челюсть, прочерчивают влажную дорожку вдоль яремной вены. Стайлз зажмуривает глаза. Он никогда в жизни не мог бы подумать, что Питер способен на нежность. Это открытие обезоруживает и вгоняет в легкую панику. Хейл не обязан быть с ним таким…понимающим и ласковым. Стайлз надеется, что тот ведет себя так лишь потому, что он нервничает. Но даже так, господи, даже так Питер не должен нежничать с ним. Ты ведь знаешь ответ. Внутренний голос выныривает из глубин подсознания, находящегося в блаженной отключке. Стайлз устало просит его свалить и теряет нить мыслей, потому что зубы Питера прикусывают его сосок сквозь ткань футболки. Он сильнее стискивает пальцы в его волосах, наверняка дергая чересчур больно, но Хейл не реагирует, задирая мешающую ткань и оставляя очередной укус под ребрами. Стайлз сдавленно шипит и выгибается в пояснице, неосознанно предоставляя Питеру больше кожи, куда можно вонзить свои зубы. И Хейл этим благодарно пользуется, впиваясь ими в тазовые косточки. Стайлзу нравится до трясучки. Да, завтра он будет отрицать это, но сейчас он наслаждается тем, как зубы Питера исследуют его тело. Как язык после зализывает каждый след — горячо и влажно. У Стайлза от кайфа поджимаются пальцы на ногах. — Сейчас я раздену тебя. Он с трудом слышит, что Питер ему говорит. Это всего лишь белый шум. Стайлз слишком увлечен губами, целующими низ его подрагивающего живота. Хейл в это время действует так ловко, будто каждый день расстегивает пуговицу и молнию на джинсах одной рукой, тратя на действие секунды три. Стайлз приходит в себя ровно в тот момент, когда Питер стаскивает джинсы с его щиколоток вместе с трусами. — Эй, что ты… Питер вынуждает заткнуться привычным способом, подминая своими губами и телом. Ладно, Стайлз готов признать, что Хейл опытный и умелый говнюк. И он честное слово не хочет знать, как тот этим опытом обзавелся. Ему плевать, слышите? Плевать. Он не станет омрачать мыслями такой ответственный момент. Тем более, невозможно здраво мыслить, когда твой член обхватывают горячие пальцы. — Блять, — ошарашенно выдыхает Стайлз. Это ощущается…по-другому. Слишком хорошо. Слишком приятно. Он судорожно вгрызается в губу, когда Питер совершает первое скользящее движение. Ему больно и приятно одновременно. Стайлза разрывает от ощущений. — Сухо, — Питер не обращается ни к кому конкретно. Хмурит брови и складка прорезает его идеальную, ровную кожу. Стайлз знает, что не должен этого делать, но тянется и разглаживает морщину пальцем. Питер поднимает на него удивленные глаза и застывает. На лице Хейла появляется озадаченное выражение, а затем тот неуверенно опускает веки и тычется лицом в его ладонь. Сердце Стайлза пропускает удар. За ребрами начинает жечь. Он на пробу гладит большим пальцем острую скулу и забывает, как дышать, когда Питер вдруг трется носом о его запястье. Нет, нет. Это уже перебор. Стайлза охватывает животный ужас. Зачем он сделал это? Зачем Питер позволил? Он одергивает пальцы и его никто не останавливает. А в следующую секунду Стайлза выламывает в позвоночнике, потому что губы Питера опускаются на его член. — Черт, стой, стой, блин… Стайлз лихорадочно путается в словах. Во рту Питера так жарко, тесно и влажно. Он закусывает костяшку указательного пальца, но его стон все равно сотрясает собой тишину комнаты, когда язык Питера скользит по всей длине, надавливая на проступающие венки. Выдержка Стайза на нуле. Он убежден, что если Хейл сейчас коснется его головки, он кончит ему в рот. И нет, господи, он явно не собирался так опозориться перед ним. — Пожалуйста, прекрати, все… Его мольба действует. Питер выпускает его член со своего рта с влажным звуком. Стайлза всего потряхивает, он облизывает пересохшие губы, его глаза наверняка лихорадочно блестят. — Теперь не сухо, — обыденно объясняет. Стайлз бы заржал с этой идиотской ситуации, но ему не смешно. Ладонь Хейла действительно скользит легче. И он бы рыдал вслух от того, как же ему хорошо, но крупицы гордости помогают хоть немного сохранить лицо. Пальцы Питера обнимают его член сильнее, а темп ускоряется. Стайлз понимает, что долго не продержится. Он был готов спустить минутой ранее, когда его член был во рту Хейла. — Помедленнее, — просит он подрагивающим, охрипшим голосом, но Питер впервые не внимает к его просьбам. Большим пальцем оглаживает головку, пока его кулак плотно обхватывает и движется-движется-движется по всей длине так приятно и горячо. Стайлз плавится, как олово. Олово бежит у него по венам. Под веками взрываются разноцветные кляксы и в ушах шумит. Пылающий жар собирается в позвоночнике и прокатывается прямо к пояснице, а низ живота знакомо сладко щекочет. О нет, нет, нет. Его хватает всего на два последних выжимающих движения, чтобы кончить так ярко и сильно, что на мгновение закладывает уши. Стайлза будто бы выдергивает из собственного тела и когда он возвращается назад, реальность отвешивает ему звонкую оплеуху. — Боже, — дрожаще выдыхает он. У Стайлза обжигает слизистую. Не подумайте, он не собирается расплакаться, как невинный девственник (коим, собственно, и является). Просто ему очень, очень и очень хорошо. Стайлз хочет улыбаться и хочет плакать. Он ощущает себя полнейшим дураком, что испытывает так много всего, пока его сперма подсыхает у него на животе. — Это всегда так? — тупо спрашивает он. Стайлз не решается посмотреть Питеру в глаза. И вопрос он тоже, наверное, адресует кому-то другому. Космосу, например. — Не знаю, — честно отвечает Хейл на вопрос, заданный не ему. — Мне было хорошо. Спасибо. Блять, закрой рот. Стайлз прокашливается. Питер молчит, но он чувствует его взгляд. Не смотри на меня так. Пожалуйста. — Я должен… Ну, знаешь… — Нет, — резко перебивает его Хейл — Не должен. Скулы Стайлза вспыхивают от горячего стыда. Он все еще голый ниже пояса и Питер все еще смотрит. Стайлз предпринимает безрезультатную попытку обтянуть футболку и прикрыться. Питер накрывает его простыней. — Спасибо, — бормочет он. — Пожалуйста. Стайлз вздрагивает от прохлады, но в комнате душно. Он по-прежнему избегает встречаться с Питером глазами. — У меня есть спагетти. Если хочешь, можем поуж… — Мне пора. Талия будет задалбывать, если я не вернусь в ближайший час. Питер скатывается с него и, не оборачиваясь, идет к двери, поднимает возле нее с пола свою футболку. Когда он одевается, Стайлз завороженно наблюдает за перекатывающимися под смуглой кожей мышцами спины. Он, наконец, смотрит на Питера, но тот уже избегает смотреть в ответ. О чем Хейл думает сейчас? Жалеет ли? Стайлз очень хочет, чтобы жалел и считал глупой ошибкой. Их обоих просто занесло. Ничего страшного, бывает. Это все гормоны. Ебаные гормоны. — Уже поздно, я могу тебя подвести, — он предлагает из вежливости. Стайлз врет, конечно, он действительно переживает, как Питер будет добираться. — Не волнуйся, я вызову такси, — Хейл звучит до ужаса официозно, словно не дрочил и не отсасывал ему несколько минут назад. Стайлз заводится, не понимая, а какого, собственно, хрена. Он резко садится, с остервенением подтягивая простынь к груди. Сердечная мышца качает кровь, словно заведенная. — Все нормально? — спрашивает громче, чем следует. Питер замирает, уцепившись за дверную ручку, будто она его спасительный круг. Его плечи под белоснежной футболкой напрягаются. — Наверное, это идеальный момент, после которого ты снова начнешь меня игнорировать. Стайлзу будто бы ледяной водой хуярят в лицо. Но щеки почему-то горят. В груди становится холодно и тошно, словно из нее выкачали что-то важное. Кислород, позволяющий огню, обжигающему его изнутри совсем недавно, гореть. Бойся своих желаний, да, Стилински? Он жалеет, как ты и хотел. А Стайлз вот, оказывается, не жалеет. И чувствует себя из-за этого в миллион раз паршивее. — Спокойной ночи, Стилински. — Пошел на хуй, — выплевывает Стайлз. Глотку сдавливает спазмом, а слизистую пощипывает. Ну уж нет, он не станет распускать нюни из-за Питера Хейла. Ни за что. И Стайлз не плачет. Он гордится собой, потому что когда за Питером закрывается дверь, он скручивается в позу эмбриона, накрывшись простыней с головой, а его глаза остаются полностью сухими.