Cosmic Hero

      ЗАКРЫТО.       Большая пластиковая табличка с жирно выведенными черным английскими буквами прижимается к стеклу изнутри, но Ёна это не убеждает: он смотрит на нее уже около минуты. Стоит прямо перед дверью, ведущей в боулинг-клуб, на пустой и тихой парковке, с перегоревшей неоновой вывеской по правое плечо и воплощением типичного городского вандализма по левое.       Все так же, как и там, дома, – почти все.       Сухой затхлый воздух залезает под растянутый воротник рубашки, обдает холодом лицо и шею, и Ён жалеет, что не вспомнил про пиджак, когда покидал дом Хумина. Может, теперь его судьба это замерзнуть на улице, прижавшись спиной к стене где-нибудь в подворотне, и больше не проснуться. Может, он уже умер и теперь находится в этом паршивом промежуточном состоянии, подвешенный вверх ногами, или Вселенная вдруг раздвоилась и швырнула его бренное тело туда, где ему не место.       Что бы ни было по одну сторону уравнения, на другой его стороне – дома, – все должно быть хуже некуда. Там, дома, Союз победил: значит, победили На Бэкджин, жестокость и страх, и Ён Сиыну еще повезло оказаться здесь, у входа в заброшенный клуб на заброшенной парковке, с неприличными надписями на серых стенах и пустыми пивными банками и бутылками из-под соджу, подпирающими каждый столб.       После неочевидного нервного срыва, который он устроил в доме человека, слишком сильно похожего на Пак Хумина, только это слово и просится на ум – «повезло». Повезло, в самом неиронично ироничном смысле.       Да, он думает об этом – не может не думать. Гоняет по кругу чужие слова и перебирает смыслы, как застрявшую в голове мелодию без начала и конца; и именно потому, что у нее нет ни начала, ни конца, в итоге ничего не меняется – в конце концов Ён просто стоит на месте, приросший к асфальту.       Он смотрит перед собой, на эту табличку за стеклом, и продолжает смотреть, пока все не расплывается и не смешивается в одну грязно-серую массу, из которой его выдергивает звонкая мелодия телефона. В глаза бьет черный экран и оранжевый овал посередине – будильник. Ежедневное напоминание о том, что нужно сделать перерыв от учебы и поесть, принять душ, проглотить успокоительное – в общем, сделать что угодно из того, что входит в его рутину; в ту, которой здесь просто не существует.       Восемь тридцать.       С момента самого его пробуждения прошло почти три часа, и все, что Сиын сделал, это едва не заработал справку в отделение психически нездоровых и разозлил Пак Хумина достаточно, чтобы тот выкинул его из своего дома – а потом бродил по темным улицам, думал и вспоминал, пока мысли и воспоминания не свели все к одному месту, где он и топчется сейчас.       Ён гипнотизирует взглядом цифры. Он мог бы быть дома, в приятном торшерном освещении материнской гостиной, если бы только не дрался; не дрался сам и не подпитывал любовь своих сверстников делать то же самое. Слова, сказанные Пак Хумином – хотя Ёну и в пору у себя в голове называть его псевдоХумином, – почти физически мелькают перед глазами.       «Инчан больше не дерется с Союзом»       Тогда, в гостиной, Сиын ничего ему не сказал, но теперь несказанное так и давит на грудную клетку, подступая к горлу.       Будь оно так, все вы не оказались бы на том несчастном поле. Все мы.       Произнесено голосом Сухо; снова.       Если бы школа Инчан действительно не дралась с Союзом, Ён Сиыну не пришлось бы шастать по хмурой вечерней улице в восемь вечера, разбирая по кучкам различия и схожести двух реальностей, меж которых застряло его тело; и если бы школа Инчан действительно не дралась с Союзом, Пак Хумин узнал бы его, дверь в квартиру ему открыла бы мать, а Сухо лежал бы в палате, как и лежал все то долгое время до этого.       И Ёну не пришлось бы торчать тут, в дверях уже не функционирующего боулинг-клуба, некогда Союзного штаба. Нет смысла обманывать самого себя, теперь уже точно: из всех мест, что могли прийти ему на ум, он отправился сюда только чтобы найти На Бэкджина, и из всех мест На Бэкджина здесь нет.       Прохладный парковочный воздух гоняет по кругу его дыхание, пока он думает. Ён даже не знает, есть ли На вообще – и если есть, каков именно.       В этой искаженной версии мира точно есть Пак Хумин – отчего-то обозленный и сломленный, презирающий школу Инчан и все, что с ней связано, – и Гым Сондже, который, вопреки всему, что помнит о нем Сиын, не дерется. Здесь точно есть больница Сухо, как и боулинг-клуб, и Инчан, и сам Союз; может, здесь есть все то же, что есть дома – даже сам Ён Сиын.       Хотя он и не должен быть здесь.       Это стало ясно с первых секунд, как он очнулся, и теперь только усиливается с каждой новой мыслью.       Ён опускает взгляд к телефону, который все еще сжимает в руке. Здесь этот кусок металла и переплетенных между собой систем никак его не выручит – ни один из номеров в контактном списке теперь не наберет ему, – так что он отключает его насовсем и прячет обратно в карман. Потом он немного стоит на месте, повернув голову куда-то в сторону; смотрит так, на исписанные стены и бутылки, заляпанными стекляшками украшающие асфальт, а потом ноги его вдруг получают сигнал движения, и он идет – к выходу, туда, откуда пришел. К улице с ее вечерним воздухом и пьяными криками где-то за горизонтом, вне его сегодняшней досягаемости.       Если и есть что-то, что отличает его Пак Хумина – на вид безмятежного, но смелого и отчаянного, как самый настоящий герой, – от того, в чьем доме Ён только что побывал и кто сжал его рубашку так сильно, что на воротнике как вены выступили заломы, то это его отношение к дракам.       И сейчас, когда ноги ведут его в неизвестном направлении, а мозг вот-вот отключится – если не от работы в целом, то от изнуряющего мыслительного процесса, – он наконец-то это признает.       Он где угодно, только не дома, в привычном его понимании.       И это признание лишь усиливается, когда недавно отдаленные голоса оказываются на одной с ним улице: сначала крепкие грубые слова, потом проспиртованный смех, а затем и несколько тощих фигур в джинсах и куртках, придерживающие друг друга и все равно заваливающиеся в сторону.       Пьяницы, возможно студенты, думает Ён. Пьяницы-студенты, может даже инчановцы. Еще час назад ему хотелось встретить кого-то, кого он знает, – или просто кого угодно, – но сейчас, глядя в лица едва стоящих на ногах молодых ребят, которые под мягким оранжевым светом фонаря кажутся неестественно бледными, Сиын хочет остаться незамеченным.       — Эй, пацан!       Его все же замечают.       — Пацан, погодь!       Подзывают к себе рукой, энергично и дергано, и делает это кто-то с ближайшего к нему края, парень, который выглядит трезвее прочих; прочие – это другой крайний, с прикрытыми глазами и блестящими капельками пота на лице, держащий за талию парня посередине: тот либо надрался, как в последний раз, либо умер – он почти висит над землей, его голова вот-вот встретится с асфальтом, и в момент, когда Ён останавливается и несколько секунд смотрит на него, ему кажется, что он никогда прежде не видел, чтобы кто-то напивался до такой степени.       Хумин и Хёнтак иногда выпивали в кафе старшего Пака, обсуждали девчонок и хохотали так, что сотрясались стены, Ён знает, но ему всегда удавалось слинять домой прежде, чем он застал бы их в виде, в каком совсем не хочет.       Как, например, в том виде, в котором находятся эти ребята: троица по правую от него сторону, шагающая в опасной близости к проезжей части и менее опасном расстоянии от стен чужих домов и заборов. Картина почти вызывает ностальгию, но недостаточно сильную, чтобы Сиыну захотелось открыть рот.       С Ёном снова разговаривают, и это все та же подзывала:       — Мы тут клуб ищем, э-э-э…       Голова незнакомца поворачивается в сторону приятелей, пока сам он пытается подобрать нужные слова. Можешь даже не просить их помощи, думает Ён. Они все равно не в состоянии ответить.       — Блин, да как его там? Новый открылся, там еще название какое-то пафосное… А, черт.       Он щелкает пальцами в воздухе несколько раз, звонко разрезая вечерний воздух.       — Точняк! — он вскрикивает. — «Олимп»!       Тот, что с другого края, вздрагивает и распахивает глаза.       — Не ори на всю улицу, дебил.       Кажется, он вот-вот даст приятелю затрещину, но руки его заняты, поэтому он просто мечет глазами молнии; это видно даже в такое время суток, в свете уличного фонаря. У него холодный грубый голос, какой обычно бывает у типичных вышибал и задир, но сам он невысокий, с телосложением школьника вроде самого Ёна.       — Про это, типа, нельзя трепаться, забыл? — он спрашивает у приятеля, хмуря брови и вскидывая подбородок, и вся эта перепалка напоминает Ёну обычный разговор Хумина и Го: на секунду что-то в его груди снова сжимается, и он почти делает шаг вперед.       — Да хер с ним! — Разговорчивый смотрит на приятеля и вдруг указывает на Ёна рукой. — Он же вообще не отгружает ни черта. — Потом поворачивает к нему голову. — Малой, ты реально не в курсе?       Сиын стоит на месте. Говорящий выкатывает на него глаза, второй пялится с обычным пьяным осуждением, прищурившись, и до сих пор Ён не вступал в разговор ни с одним из них.       Даже не собирался.       Нечего и начинать.       Ноги его по инерции движутся вперед, в этот раз точно, и он уводит взгляд от незнакомцев, теперь смотря прямо перед собой, на дорогу.       — Эй, оборзел?       Его хватают за плечо – недостаточно грубо, чтобы причинить боль, но неожиданно, вбивая его пятками в асфальт и разворачивая слабое тело к себе.       — Отвечать надо, когда с тобой разговаривают, офигевший, — тот, что болтливый, тараторит возмущенно; он вытягивает губы в трубочку на каждом слове, и Сиыну он напоминает мелкую сошку, вроде тех, что работали в Союзе, – одну из многих, по выдуманной иерархии ниже, чем На или Гым, но выше обычных бренных. — Раз не знаешь, то так и скажи, нечего строить из себя хренового терминатора!       Рука на его плече тяжелая, но Ён все равно дергается, чтобы сбросить ее.       — Отпусти.       Игра в молчанку закончилась раньше, чем успела начаться, и теперь-то все кажется Ёну таким, каким оно было всегда. Прямо сейчас его попытаются отделать, он попытается защитить самого себя и схлопочет несколько крепких ударов, и эта искалеченная реальность заимеет еще одну схожесть с той, откуда он пришел; по крайней мере, он видит так ближайшие несколько секунд, гипнотизируя выпивших незнакомцев взглядом и стискивая кулаки. Под рукой нет ничего, что могло бы пригодиться в бою даже в теории, поэтому он просто смотрит на то, как меняются эмоции на чужом лице.       Болтливый выругивается:       — Вот же…       Ён глазами следит за его руками: как он тянется одной к другой, задевает пальцами рукав куртки и поднимает – один из первых сигналов к драке. Он видит, как парень шаркает к нему и замахивается, а потом его локоть лениво перехватывает второй, и все это выглядит как что-то, что он видел много раз.       — Погодь, — зовет он. — А если он один из этих?       Одной рукой парень все еще держит обмякшее тело пьяного приятеля – его колени уже согнулись достаточно, чтобы тушу можно было посадить на землю и оставить так, – а сам смотрит на Ёна.       Тот, что еще секунду назад рассчитывал подраться, опускает руку. Он крутит головой, глядит то на своего друга, то на Сиына, а потом выплевывает смешок:       — Ты его видишь вообще? — Он произносит последнее слово как подросток, угрожающий толпе взрослых людей, и на выходе получается «ваще». — Это ж школота без…       — А если он сейчас кинет своим дружкам эсэмэску и всем нам поотрывают яйца?       Резкий вопрос имеет смысл, кажется, только для самого этого парня и его приятеля-задиры, потому что последний тут же вздрагивает и на секунду выпучивает глаза. Ён не помнит, чтобы терял нить разговора, но сейчас ему вообще ничего не понятно: ни о каких этих идет речь, ни какую эсэмэску он должен отправить, ни что должны сделать его гипотетические «дружки», ни даже что происходит в этом «Олимпе», который они ищут даже будучи под градусом.       — Да не может он… — Незнакомец нервно посмеивается, но потом осекается. — Черт. Да нет же…       Шепот второго:       — Даже взгляд дикий, отойди лучше.       Своим «диким» взглядом Ён едва видит, как драчун отступает назад на несколько шагов, магнитом пристраиваясь обратно к приятелям. Пора бы разжать кулаки, но он не торопится, все еще напрягается всем телом и наблюдает за тем, как незнакомцы перешептываются между собой.       Он разбирает только часть реплик, пока остальное утопает в их же невнятных голосах и вечернем ветре. Они говорят что-то о его синих штанах и мятой, грязной рубашке, упоминают Инчан и обсуждают ссадины на его лице, а потом до Ёна вдруг доходит.       Бьет ему в голову резко, как кулак На Бэкджина, – осознание.       Он делает шаг навстречу, шумно, так, что незнакомцы оборачиваются на него.       — Эти, — Ён шепчет. — Кто они?       Парни переглядываются.       — Чего?       — Те, про кого вы говорите. — Не моргая, он глазами мечется то на одно лицо, то на второе; чувствует себя глупо и беспомощно, но незнакомцы, кажется, таким его не считают. Он ощущает, как непроизвольно вздрагивает плечо, когда повторяет: — Кто они?       — Пацан, слушай. — Перед ним выставляют две руки, как перед диким псом или вооруженным разбойником. — Нам проблем не надо. Мы…       В Сиыне, кажется, дернулся какой-то рычаг, и он не может остановиться:       — «Олимп». Что это за место?       Кажется, что один из незнакомцев вот-вот отшвырнет своего бессознательного приятеля в сторону и сгребет вместо него болтливого друга. Ён видит, как некрепко они оба стоят на месте – не из-за выпитого алкоголя, а из-за желания дать деру как можно быстрее.       — Мы вообще ничего не знаем! — вдруг оправдывается тот, что заговорил с Ёном первым и до конца держал дерзкий настрой; голос его теперь звучит отчаянно, словно Ён коленом прижался к его горлу и теперь запугивает. — Мы не хотим проблем с Союзом, чел, мы уже уходим…       Каждая мышца в теле Ёна вдруг вздрагивает и вместе с тем ликует: осознание, его чуйка – ничего из этого не подвело. Конечно, если здесь есть Союз, то есть и место его обитания – и это не заброшенный боулинг-клуб на парковке, нет; в такой вселенной, где все идет наперекосяк и где Ён продолжает ошибаться снова и снова, Союз может существовать только в месте настолько неожиданном и в то же время логичном, что даже заплутавший Ён догадается.       И он догадался: сразу, может, даже с того самого момента, как услышал слово «Олимп»; такое пафосное название для маскировки криминала может придумать только кто-то вроде На Бэкджина.       Ёну вдруг хочется смеяться – от абсурда всего случившегося, от облегчения и от правоты в собственной догадке тоже, – но все его тело устало, и лицо его не меняется в выражении.       Он спрашивает резко, без возможности пьяницам сдать назад:       — «Олимп» – это база Союза?       И рычаг, вдруг, переключается уже внутри незнакомцев. Они почти синхронно переглядываются: один с хмельным запозданием, хотя в его глазах Ён даже сквозь сумерки видит понимание, то, которое обычно отрезвляет быстрее, чем хотелось бы.       — Ч… чего? — спрашивает один из них, обращаясь не то к Ёну, не то к своему приятелю; он понижает голос, но Ён прекрасно все слышит. — Так он Союзный или нет?       — Мне нужно туда попасть.       — Боже, — смешок, — да что с ним за херня такая?       — Отведите меня в «Олимп».       — Да не знаем мы сами где этот…       — Мне нужно туда.       Диалог беспрерывный, как игра в пинг-понг: они бросаются фразами друг в друга, не набирая очков и не проигрывая тоже, и когда Ёну надоедает эта бесконечная ничья, он цепляется за чужой воротник – почти так же, как держался за куртку На Бэкджина на поле, только крепче, используя остатки сил.       — Нужно найти его, — он шепчет, заглядывая в глаза незнакомца; тот повыше, но от пальцев на своем воротнике пятится назад и выглядит почти как загнанный в угол кролик.       Ёну не нравится, кем он стал в этом перевернутом мире: не нравится, как за три часа в новой реальности он почти убедил всех в своей психологической нестабильности, почти нарвался на кулак от того, кто ни за что в жизни – в его привычной жизни – не тронул бы его и пальцем, а теперь вдруг разбудил в себе что-то угрожающее и отчаянное.       Константа все еще не найдена, но она существует, пока существуют Союз и На Бэкджин: и именно поэтому он готов найти «Олимп» и перевернуть это место вверх дном, если понадобится.       Все совсем не так, как он думал: неброская вывеска – бледно-розовый провод неона, по форме напоминающий гору, – широкое двухэтажное здание и ступенчатый спуск вниз, и все это на оживленной и хорошо освещенной улице прямо за контрастно темным переулочным поворотом. На это место легко выйти случайно, но Ён подозревает, что каждая танцующая, выпивающая, спящая где-то в углу и просто сидящая фигура в этом клубе не забрела сюда просто так.       То, что он искал, фактически не «Олимп» – но почти.       Союз обитает не в пафосном фэшн-клубе с названием греческого массива, а чуть ниже: на цокольном его этаже – за тяжелой дверью, подпирающей ступеньки, там, куда не додумываются заглянуть посетители самого клуба.       Людей здесь в два раза больше, чем он видел в боулинг-клубе, музыка приглушенная, стены темные, свет ослепительно синий, и Сиын по всем пунктам ощущает себя больше под водой, чем под землей. Кем бы ни был На Бэкджин в этой реальности, его вкус здесь явно утонченнее, если Ён хоть что-то смыслит в утонченности. Это место трудно назвать клубом, но и «бар» имя не совсем подходящее; он провожает взглядом чужие спины, растворяющиеся в синем неоновом освещении, а его самого никто не замечает. Если у него остались хоть крупицы того, что обычно называют «шестым чувством» – и если оно было у него хотя бы когда-то, – то сейчас все они рассыпались по полу; ему не нужно спрашивать – ни верзил у стены, ни случайных гостей, ни барменов у стойки, – чтобы просто знать, что это база Союза. Музыка, которую он слышит, запах алкоголя и чьих-то духов, застрявший у него в носу, человеческие фигуры повсюду, – все это и есть Союз.       Он не слушал, о чем перешептывались те пьяные ребята весь их путь до «Олимпа», – но все равно слышал и понимал бóльшую часть. Например, их напускную уверенность в том, что они смогут обмануть охрану на входе и провести в Союзном логове всю ночь, напиваясь и «подлетая к цыпочкам».       — Просто ведем себя естественно, чел, — пробормотал один из них, мотая головой по сторонам, и на секунду Ёну показалось, что он обращается к нему: казалось ровно до того момента, как не ответил второй.       — Да тебя выпрут оттуда еще на полуметре от входа, дебил. — Голоса у обоих уже стали трезвыми. — Тебя, меня, Хо, – Сиын прикинул, что это имя бессознательного парнишки, – и этого шизика тоже. Если он Инчановский, то ему там вообще делать нехер.       — Да завались ты! Придумаем что-нибудь!       Теперь же они внутри, вошедшие сюда благодаря Бог знает чьей помощи: Ён, как на автопилоте, шаркает впереди, а его новые приятели плетутся сзади – он слышит их шепот и смешки.       Если он Инчановский, то ему нечего делать в «Олимпе». Это Ён Сиын понял еще до того, как разузнал про само существование клуба, и как иронично, что он оказался здесь именно потому, что он из Инчана, и теперь идет навстречу неизвестно кому, ожидая неизвестно что.       Точнее, шел.       До того, как перед ним не встал кто-то габаритный – закрыл собой синие огни и белые мерцающие лампы и, кажется, даже заглушил всю музыку.       — Имя.       Довольно высокий голос для такой физики, кажется Ёну. Он взглядом проводит невидимую линию от пояса парня до его лица – на две головы выше, – и убеждается в своей правоте: да, это не мужчина, это парень, молодой, возможно не намного старше самого Сиына. Он одет в черную футболку и белую рубашку, руки его скрещены на груди, и он смотрит то на Ёна, то назад, на прибившихся к нему пьяниц.       В эту же секунду на плечо Сиына опирается рука: пьяницы подошли сбоку.       — Здорóво, мы свои! — восклицает один из ребят, тот, что уже запомнился Ёну как болтливый. — Можешь звякнуть О-Су, мы знакомы. Каждую неделю тут тусим.       Он говорит и говорит, так уверенно, что Сиын бросает на него взгляд.       — Вижу вас впервые, — хладнокровно отвечает вышибала.       — Говорю же, набери О-Су…       Верзила перебивает, так же спокойно:       — О-Су сегодня не в городе.       Ёну кажется, что он хочет сказать что-то еще, но тот замолкает.       — Чувак, мы здесь постоянно, — вдруг вмешивается другой парень: он все еще держит своего друга Хо, то и дело поднимая его выше от земли, чтобы не упал. — Наш друг вообще разносит танцпол каждый раз как в первый.       На них всех смотрят, пристально, но на Сиыне взгляд вдруг задерживается.       — А ты? — спрашивает охрана, кивая подбородком на Ёна. — Какая школа?       Ён не видит смысла врать: в конце концов, он здесь с целью.       — Инчан.       Глаза над ним прищуриваются, а разговоры сбоку, кажется, все как один встают на паузу.       Его переспрашивают:       — Инчан?       — Мне нужен На Бэкджин. — Чужая рука предупреждающе стискивает плечо, но он дергается и стряхивает ее, крепко стоя на ногах: забавно, как в такие моменты в нем появляется сила. — Где он?       Он и не заметил, как к верзиле перед ним подошло несколько таких же крупных парней, все в таких же футболках и рубашках, и теперь они все стоят и смотрят на него, как на умалишенного, иногда перебрасываясь взглядами между собой.       — Парень, — зовет один из охранников. — Ты обкурился?       Примерно то же самое у него спросил Пак Хумин там, у двери его дома. Ён напрягает стиснутые кулаки: он даже не помнит, как сжал их.       — Мне нужен На Бэкджин, — повторяет, глаза в глаза самому высокому, тому, что подошел к ним первым. — Отведите меня к нему, или я разнесу весь Союз.       Он говорит спокойно, возможно тише, чем хотелось бы, поэтому, может, они и начинают усмехаться один за другим – смеются над ним и его наивностью. Пьяницы справа переглядываются между собой с удивленными лицами; Ён видит это краем глаза и когда бросает на них быстрый взгляд.       Терять еще больше времени он просто не может, поэтому начинает анализировать. Если ударит главного, того, что посередине, остальные не заставят себя долго ждать. Может, к нему подключаться его пьяные «приятели», тогда получится выиграть хоть пару секунд и просочиться дальше, в толпу – Ён видит затемненные балконы под потолком, видит, как там сидят люди, как подземный бар продолжается в длину и скрывает от его глаз что-то, до чего он обязательно доберется. Он может кинуться в сторону и потом вперед безо всяких драк, но соперников много: один школьник против пятерых верзил даже звучит заведомо провально.       Или же он может сделать так, как сделал бы гипотетический Гым Сондже, которого здесь нет, – отвернуться, пойти назад, сбив всех с толку, а потом напасть и забрать несколько секунд в свою пользу; или поступить как Сухо и сначала поговорить, посмеяться с ними и над ними – и после тоже кинуться.       Вариантов дальнейших действий полно – больше, чем у тех, кто против него, – но все они ломаются и крошатся у него на глазах по одной простой причине: он простоял слишком долго и потерял момент.       И он убеждается в этом еще больше, когда на плечо высокого ложится маленькая ладонь, а потом из-за его спины выныривает миниатюрная девушка с коротко стриженными волосами и в черных солнцезащитных очках. Она выглядит так, словно наблюдала за всей этой картиной издалека и точно знала, когда стоит подойти: рука поднята к чужому плечу и постукивает по нему пальцами с выкрашенными в темный ногтями – из-за синего освещения Ён не может сказать, в какой цвет точно, так же как и не может назвать цвет ее волос. Девушка обращается к охраннику, но почему-то Ёну кажется, что смотрит она именно на него – под стеклами очков это невозможно проверить, но он доверяет своему инстинкту и смотрит в ответ.       — Что за возня, Хан? — она спрашивает, рисуя кончиками пальцев линию по всему предплечью высокого парня и опускаясь ниже, к его запястью, прежде чем убрать руку. — Почему не встречаем гостей у входа?       Она слегка повышает голос на последнем слове – намекает на непрофессионализм охраны, догадывается Ён.       Верзила откашливается:       — Гостей на сегодня больше не запланировано.       — Что это за ребята? — Она пропускает реплику мимо ушей, бросая быстрый взгляд на сборище.       — Эти просят позвонить О-Су, — кивком высокий указывает на ребят справа от Ёна. — А этот, – сам Ён, — говорит, что он из Инчана и разыскивает На Бэкджина.       Девчонка заметно дергает плечом, когда слышит имя. Тонкие ее пальцы касаются оправы очков и приспускают их на нос, открывая Ёну знакомые узкие глаза, и он едва не давится спертым воздухом.       Бодрый высокий голос, мальчиковое телосложение, лисий разрез глаз – во всем этом столпотворении Сиын проглядел человека, которого не видел уже давно, но которого без труда узнал бы среди всех прочих. Короткая стрижка и темные очки, может, и сбили его с толку, но раз уж он здесь, в этой вселенной-двойнике, окруженный почти всеми, кого он знает, у него нет шанса сомневаться.       — Ён-И.       Имя девушки вырывается из него само собой, и на мгновение ему кажется, что он ошибся, но девушка прищуривается на полсекунды, и в этом прищуре – эмоция, которую нельзя спутать ни с чем другим. Озадаченность – та, какая бывает, когда в плотном человеческом сгустке метро тебя окликает коллега по работе, или давний знакомый, и ты замираешь, пытаясь понять, знаешь ли человека напротив.       Ён-И – точно она, – смотрит на Ёна, кажется, оценивающе, но потом отворачивается и снова обращается к верзиле:       — Дружков на улицу, и стойте у входа. Неизвестно, сколько еще шпаны успело залететь, пока вы тут разбираетесь с… — губы ее искривляются, — со школьниками.       Вмешивается кто-то из новых приятелей Ёна, но он не смотрит, кто именно – весь его разум сейчас сфокусирован на девушке.       — Слушайте…       Ён-И звонко шлепает одного из верзил по предплечью:       — Вышвырните их уже!       А потом, когда охранники хватают веселую тройку и ведут их к выходу, а рядом с ними никого не остается – кроме танцующих и выпивающих гостей, что держатся от них двоих на дистанции, – она снисходит до того, чтобы снова взглянуть на Сиына.       — Инчан?       Голос у нее привычно легкий, хотя она и старается звучать строже, но может, Ён просто привык видеть ее другой.       Он отвечает не сразу, и ему кажется, что звук выходит из его рта с неловким опозданием:       — Да.       — Класс, — Ён-И кивает самой себе несколько раз, словно переваривая информацию. — Да, отлично. И кого ты, говоришь, ищешь?       — На Бэк…       — Слушай, пацан. — Она неожиданно хватает его под руку и тянет на себя – так, как уже делала однажды, в магазине; пусть то была другая Ён-И, его Ён-И, хватка у нее такая же, поэтому Ён вздрагивает. — Тебе капец как повезло, что О-Су сегодня нет на месте, иначе… — она шепчет, озираясь по сторонам, — тебе просто прострелили бы голову. Понимаешь?       — Кто такой О-Су?       Этот вопрос сидит в его голове с того самого момента, как их поймал охранник: кажется, все здесь знают и остерегаются какого-то О-Су, но Ён не может провести никакой параллели. Если это кто-то, кто стоит выше самого На, то почему все так отчаянно игнорируют его попытки достучаться до Бэкджина?       — Ты, парень, вообще без тормозов, — усмехается Ён-И, — или прикидываешься?       — Отведи меня к На Бэкджину.       Девушка устало стонет; она полностью снимает очки и обращает взгляд к потолку на секунду.       — Да что вообще с тобой, придурочный? Мне О-Су шею свернет…       Она отпускает руку Ёна и что-то бормочет себе под нос, отворачиваясь; как бы ему не хотелось подольше постоять здесь, с кем-то, кого он знает давно – достаточно, чтобы испытать легкую ностальгию, – ему нужно двигаться. Если Ён-И не отведет его к На, он найдет его сам, даже если придется…       — Какого хрена!       Визг Ён-И утопает в нескольких других таких же, когда Сиын падает на пол. Сначала его тело врезается в чью-то спину, а потом приземляется на чужие ботинки, но когда толпа расступается, под ним остается только холод наливных полов. Он поднимает голову.       Тот, кто схватил его за воротник и швырнул в сторону всего несколько секунд назад, неподвижно возвышается над ним – в черной толстовке и медицинской маске, с наброшенным на голову капюшоном, это точно не регулярный гость бара и не охранник; когда Ён пытается приподняться на локте, человек опускается и снова сгребает его за рубашку.       — На выход, — он шепчет – слишком знакомым тоном, от которого у Ёна внутри все сжимается, – но не дает и секунды на раздумия: встает сам и тянет за собой слабое тело, как тряпичную куклу.       Пока чужая рука грубо протаскивает Ёна к тяжелой двери сквозь расступающуюся толпу и потом наверх, по ступеням и к морозному ночному воздуху, он пытается понять, зачем кому-то выпроваживать его так, с шумом, односложными репликами и резкими движениями, но когда его плечо неловко сталкивается с асфальтом близь мусорных баков, он перестает размышлять и принимается смотреть на своего похитителя.       Они на задворках бара, здесь темно и глухо, но даже так Сиын узнает фигуру: высокую, худощавую, прихрамывающую на одну ногу. Он стоял точно так же еще недавно – на мокром поле за школой, вцепившись в кисть Ёна и держа ее трясущейся рукой.       Из Ёна уже выбили все живое, осталось только поднажать, и он рассыплется прямо тут, на асфальте – но фигура не двигается с места: только тянется пальцами к маске и опускает ее на подбородок.       Ён Сиын блуждал по городу весь вечер, но На Бэкджин нашел его сам — и теперь следующий ход за ним.