Cosmic Hero

      Может быть, Хумин стал тем, кто он есть сейчас, еще задолго до смерти отца – как раковая опухоль начинает разрастаться по организму прежде, чем это осознает тело, так и он менялся до того, как эти изменения заметили все вокруг, – но если бы он сам имел право голоса, он бы предположил, что она сыграла не последнюю во всем этом роль.       Чуть менее важную, чем вторая смерть – та, что оставила след куда более гигантский, и с которой он уже никогда не сможет примириться, – но все же роль.       Они никогда не ладили.       Даже не старались.       Ругались и швырялись друг в друга вещами еще до того, как у мужчины появились проблемы со здоровьем. Он много пил, много курил, у него было неисправное сердце, неспособное не только как следует качать кровь, но и проявлять что-то хоть отдаленно похожее на доброту, и даже со всем этим нелестным набором он как-то смог взрастить Хумина и растил его до семнадцати лет.       Хотя Пак никогда не считал себя примером.       Иногда по вечерам он закрывался в ванной комнате и смотрел на себя в зеркало до тех пор, пока не начинало двоиться в глазах: проводил кончиками пальцев по собственному отражению на стекле и пытался понять, почему он такой – громкий, с мнением, которое вечно встает другим поперек горла, драчливый и прямолинейный. Потом он шел к своей спальне через темную гостиную, смотрел на отца – на то, как он кряхтит в пьяном сне, переворачиваясь с одного бока на другой, задевает пальцем ноги пустые бутылки из-под соджу, – и ложился в кровать только с одной мыслью в голове.       Каким бы он ни был, он не похож на своего отца.       Если только внешне.       Вьющиеся волосы, оленьи глаза, которые в последнее время вызывают у старших только жалость, широкие плечи. Лицом, ростом, телосложением он всегда был весь в отца, так что ни у кого даже не возникало вопросов об их родстве – и глубоко внутри Хумин надеялся, что это единственная их схожесть.       И все равно он плакал, когда пришло время. Плакал, прожигая глазами осунувшееся лицо на похоронном портрете – на нем отец выглядел таким по-живому холодным и презрительным, что казалось, что он вот-вот моргнет, – плакал, когда вернулся в пустой дом, осел на пол и осознал, что остался один, и даже когда ночевал у других людей, пока ему наконец не исполнилось восемнадцать, тоже плакал – лежа на чужом матрасе на полу, проглатывал слезы и блестящими глазами пялился на потолок.       Горе и страх не должны сосуществовать, но когда все же сосуществуют, то создают убойную смесь.       Поэтому в белых пакетах на столе сейчас то же, что всегда было у отца в достатке – алкоголь.       Хумин не алкоголик; по крайней мере, не был им до недавнего времени. Когда слишком часто теряешь важных для себя людей – если два раза для восемнадцати лет это «часто», – в жизнь приходят новые привычки. Например, больше никогда не застилать чужую постель, и избегать зеркал, и обходить стороной опустевшее кафе отца, отводя глаза от поцарапанной таблички с надписью ЗАКРЫТО, а еще хранить бутылку крепкого алкоголя на полке, просто на всякий случай. Иногда он осушает все прежде, чем успевает начаться неделя, а иногда бутылка собирает пыль, пока он не ставит рядом с ней другую; в любом случае, присутствие алкоголя в доме успокаивает его, возможно так же, как успокаивало отца.       И теперь, скрестив ноги на полу, Пак гипнотизирует взглядом пакеты и деревянный стол, а потом поворачивает голову назад, туда, где на старом диване лежит Ён Сиын. Это звучное имя – он запомнил с первого раза, хотя никогда раньше его не слышал.       По крайней мере, этот парнишка так представился.       Хумин садится боком, так, чтобы лучше видеть бессознательное тело на потрепанной диванной коже. Он странный, этот Сиын. Рука перебинтована, из-под челки выглядывает белый прямоугольник пластыря, фирменный пиджак школы Инчан заляпан кровью и грязью; сам он вел себя, как псих, прежде чем потерял сознание и проехался спиной по стене. Может, Пак сгреб его сильнее, чем планировал, – случайно ударил головой о дверь, может, напугал так, что его психика не выдержала, но произошло то, что произошло.       А Пак, что бы ни произошло, не похож на своего отца – он занес парня в дом.       Пусть тут и пыльно, не прибрано, воздух спертый и тяжелый – пахнет горем, потерянностью и смертью, как ему самому кажется, – но это все, что он может предложить заблудившемуся инчановцу вроде него. Может, позже он даже нальет ему выпить или поделится остатками завтрака из холодильника – сам он мало ест в последнее время, – а пока будет заниматься тем, чем собирался изначально: сидеть, молчать и думать.       В последние месяцы у него это отлично выходит – думать.       Так что он думает, думает, думает, но его взгляд пытается прожечь дыру на чужом синем пиджаке, который он повесил на спинку дивана. Темно-синий, с багровыми разводами и ярко-красной нашивкой, прямо под выстроченным белой нитью именем ЁН СИЫН. Хозяин пиджака – в брюках и белой рубашке, он все еще без сознания, и со стороны вся эта картина выглядит так, словно Хумин привел к себе друга, уставшего после занятий. Когда умер отец, никто, кроме самого Пака, не ступал за порог этого дома, и как же до безумного иронично, что первым, кто нарушил этот устой, стал какой-то инчановский дохляк.       Как ударенный током, Хумин поднимается с пола. Этот пиджак, ему хочется схватить его, сжать в руках, расправить и поближе взглянуть на красную эмблему на правой его стороне, но он стоит на месте, стискивая челюсть и напрягая кулаки. Он не помнит, куда подевал свой собственный пиджак. Когда-то Инчан был для Пак Хумина вторым домом; когда-то – то есть полгода назад, прежде, чем все оборвалось, как на поврежденной пленке.       Если смерть отца научила его самостоятельности и сделала холодным, то другая смерть – то, что произошло чуть больше шести месяцев назад в одном из тысячи одинаково узких и темных переулков города, – уничтожила все, за что он так упорно держался. Пак был лидером своей школы – тем, к кому обращались и кого слушали; тем, кто мог прекратить драку одним только словом и кто ставил на место всех несогласных. Может, некоторые инчановцы до сих пор так считают – считают, что он главарь, что может еще взять себя в руки и прекратить беспредел, творящийся на территории школы и за ее пределами, – но он бы с ними не согласился.       Когда Бэ умер – нет, когда его убили, – борьба за мирное существование вне Союза потеряла всякий смысл, и хотя из двух главарей не стало одного, Инчан потерял обоих в ту же секунду, как семья На сыграла похороны.       Хумин прогуливает уже несколько месяцев: появляется в школе только на последних уроках и важных контрольных, уходит, когда ему вздумается, не отвечает, когда его зовут по имени – и по имени, и по звучному прозвищу. Экзамены – последнее, что волнует его сейчас, когда он остался один, без семьи – кровной и названой, – и как бы он не противился самой мысли о том, что убитым горем все сходит с рук, в последнее время он все больше в этом убеждается. Ему действительно все сходит с рук; просто потому, что он скорбит – по отцу, по лучшему другу, по былому счастью и борьбе за справедливость.       Он все не сводит глаз с синей ткани, смотрит так интенсивно, что взгляд теряет фокус, поэтому когда на периферии его зрения вдруг появляется кто-то, он вздрагивает от неожиданности.       Ён Сиын очнулся так же внезапно, как и отключился десять минут назад, и теперь он сидит, сжимает пальцами бордовую обивку и смотрит на Хумина влажными глазами – едва моргая, словно пытается понять, настоящий ли он. От этой игры в гляделки по спине у Пака проходится целое стадо мурашек: что-то странное есть во внешности Ён Сиына – в его бледном, нездоровом лице, глазах, которые были на мокром месте еще когда Пак за воротник рубашки прижимал его к двери, осунувшейся позе, в которой он сидит. Инчановец выглядит так, словно его вот-вот побьют, но его взгляд – взгляд того, кто готов сам в следующую же секунду подняться на ноги и выбить из Хумина все живое.       И он застает его врасплох, когда говорит:       — Время.       Голос у него тоже странный – сдавленный, какой обычно бывает у того, кто проспал полдня, и Пак не уверен, что расслышал его правильно, и поэтому спрашивает:       — Что?       — Сколько я был без сознания?       Хумин зачем-то оглядывает комнату, так, словно это может ему помочь: смотрит на потемневший пейзаж за окном, на приоткрытую дверь в коридор, на стол с пакетами – на самом деле, куда угодно, кроме Ён Сиына. Где-то на поверхности сознания он никак не может понять, боится ли он этого парня или жалеет. Хумин помнит, как увидел его у собственного дома, сотрясающего дверь кулаком без остановки; он выглядел накуренным, разговаривал, как сбежавший из больницы, и, возможно, наговорил бы много чего еще, если бы не потерял сознание.       И Паку не по себе от того, что потерял он сознание, возможно, по его вине.       — Минут десять, — он отвечает, когда заканчивает экскурсию по собственному дому и возвращает взгляд на своего гостя: он сидит в том же статичном положении и пялится на него так же, как до этого – разве что глаза теперь блестят больше.       Если бы кто-то увидел их со стороны минутами раньше, когда они еще стояли снаружи, Хумин провалился бы сквозь землю. Он кричал на Ён Сиына так, словно был готов прибить, и, видит Бог, прибил бы, если бы не пришлось затаскивать его бессознательное тело в дом. От этой мысли ему становится гнусно.       Ён приоткрывает рот, моргает несколько раз, и глаза его с лица Пака перебираются куда-то вниз: взгляд бегает по всему его телу от головы до ног, и с каждой секундой он все больше похож на жертву панической атаки. Хумин никогда не был силен в эмпатии и умении читать человеческие эмоции по лицу, но сейчас ему как день ясно одно: что бы ни происходило в голове у этого парня, с ним точно не все в порядке.       Он не собирался пить – не сегодня, может и не завтра тоже, – но если и есть что-то, что может спасти Ён Сиына от приступа истерики и его самого – от необходимости выдерживать на себе чужой взгляд и терпеть это подлое чувство вины, то это алкоголь; так что Пак оборачивается на стол и ныряет рукой в один из пакетов.       Потом кивает подбородком на стеклянную бутылку:       — Будешь?       Брови Ёна дергаются, когда он переводит глаза туда же, как если бы он вспомнил что-то – что-то неприятное, может, травмирующее. Пак узнает эту эмоцию на лице парня: готов поспорить, что сам выглядит так же, когда иной раз ловит собственный взгляд в зеркале, хоть и отчаянно этого избегает.       Ён отвечает медленно и еле слышно:       — Я не пью.       Хумин хмурит лоб на долю секунды.       — Что?       — Я не пью.       Паку нечего на это ответить.       Конечно, он не пьет: потрепанный, с разбитыми лбом и руками и в грязной одежде, бледный, как труп, и почти плачущий – и отказывается от выпивки. Пак раздраженно опускает бутылку на стол; ее дно глухо стучит по деревянной поверхности, а потом комнату наполняет шуршание – это он тянется обратно в пакет, чтобы вытащить все то, что купил, но голос Ён Сиына заставляет его замереть на месте: и его самого, и его руку, стискивающую пачку сигарет, и любой звук в помещении.       — Ты сказал, что Инчану нельзя подходить к твоему дому. — Ён разговаривает медленно, как если бы читал текст с бумажки, но когда Пак поворачивает на него голову, тот смотрит куда-то на стол, не моргая. — Почему?       В его глазах – безразличие, и сам вопрос звучит сухо, словно ему не требуется ответ, но Хумин замечает, что пальцы парня впились в диван до побелевших костяшек.       И если Ён Сиын борется с истеричным припадком и собственной странностью, то Хумину ничего не остается, кроме как закипать: в груди у него вдруг появляется чувство, и это чувство сдавливает все его внутренности вместе с костями и бьющимся сердцем, поэтому он усмехается – хотя это больше похоже на нервный выдох.       Никто не виноват в том, что он злится всякий раз, когда разговор заходит о школе Инчан, – даже если сам он считает виноватыми всех, кто только попадется под руку. На самом деле, в этом не виноваты учащиеся, и директор, и преподаватели не виноваты тоже; не виноват этот Ён Сиын, которого он видит впервые в жизни, не виноват он сам, не виноват и Бэ.       Во всем – всегда, в любое время и в любом месте – виноват только Союз.       Но Хумин все равно стоит так, замерев над столом, еще несколько секунд, пытаясь подобрать слова, пока в конце концов из него не вырывается:       — Ты сам из Инчана. И сам должен знать, почему.       Ён Сиын непробиваем: он не двигается с места, даже не моргает. Его, кажется, не беспокоят резко сменившийся тон голоса Хумина и долгая пауза перед его ответом – глазами он все еще уткнулся в стол и белый полуразобранный полиэтилен и ничего не отвечает.       Проходит две секунды, три, пять, и Пак выпрямляется. Этот Ён Сиын – настоящий мазохист, раз решил задавать такие вопросы и никак не реагировать на полученные ответы. Сигаретная пачка в левой руке сжата настолько, что сигареты одна за одной вот-вот попадают на пол и от нее останется только помятый картон.       — Эй, — Хумин зовет, пытаясь обратить на себя внимание парня, и тот наконец смотрит на него: поворачивает сначала голову, а потом и блестящие глаза. — Ты воо…       — Послушай меня.       Ён Сиын снова застает его врасплох, когда начинает говорить: два слова, которые звучат нелепо в душном воздухе чужой гостиной чужого дома, но почему-то пригвождают Хумина к месту и сдавливают горло – так, что уши горят, челюсти сжимаются, но ни единое слово не может больше выйти наружу.       — Мой друг пострадал в драке больше года назад. — Большие глаза Ёна то расширяются, то сужаются, пока он говорит. — Его отправили в кому. Я ходил к нему каждый день, но сегодня в больнице мне сказали, что они не знают, кто это. Когда я пришел домой, дверь открыли незнакомые люди, которые посчитали меня психом. Мой телефонный номер не обслуживается. Я больше не могу дозвониться ни до кого из своих друзей.       Слова медленно, но уверенно выползают из Ёна по одному, пока Хумин стоит на месте.       — До того, как все это случилось, я подрался с Союзом. — Плечи Пака дергаются, когда он слышит последнее слово, но Ён продолжает говорить, ни на что не реагируя: — Я подрался, чтобы защитить тебя. Я видел, как ты лежал на земле без сознания, но не смог тебе помочь.       Хумин и сам не понимает, почему задержал дыхание, наблюдая за чужим лицом и малейшими его изменениями, но когда подрагивающие уголки губ Ёна опускаются вниз и он рвано вздыхает, в груди снова что-то сжимается.       Ён Сиын ставит точку в своем монологе:       — Мне очень жаль.       И внутри у Пака – где-то между страхом и жалостью, – рождается новое чувство. Это похоже на благоговейный ужас, на то, что человек испытывает, когда видит что-то неправильное.       Все, что говорит Ён Сиын, ощущается неправильным.       Бледный, побитый, жалкий – Ён Сиын не должен находиться здесь.       Хумин едва узнает самого себя, когда подает голос – слишком тихо и неуверенно для того, кто знает, о чем говорит:       — Инчан больше не дерется с Союзом. — Он сглатывает. — Я запретил вам драться. Я сказал, что драк больше не будет, сказал, чтобы вы не смели даже смотреть в сторону Союза.       И когда напротив не раздается никакого ответа, его пальцы, как отдельно от разума, цепляются за чужой воротник и поднимают слабое тело с дивана; руки Ёна обмякли по швам, он не сопротивляется, едва стоит на ногах, поэтому Паку приходится напрячься, чтобы удержать его на месте.       Теперь он цедит сквозь зубы прямо в лицо инчановца:       — Где ты был, когда я говорил, что Инчан больше не будет драться? А?       С каждым новым словом он резко дергает Ён Сиына на себя и обратно, но даже так парень молчит, позволяя Хумину делать все, что угодно; в голову Пака закрадывается мысль, что он может ударить его – ударить так сильно, что он сложится пополам прямо в этой гостиной и останется лежать тут до утра, и эта мысль одновременно пугает и отрезвляет, но он не разжимает хватку на чужом воротнике. Слишком много непонятной злости скопилось внутри него не просто за сегодняшний вечер – за все то время, что он вынужден был возвращаться в пустую школу – пустую, хоть и заполненную учениками, – а потом приходить в пустой дом, и так ежедневно, на протяжении времени, которое кажется одновременно коротким и невыносимо долгим.       Если он отпустит Ён Сиына сейчас, если не побьет его за чушь, которую он только что сказал, бой можно будет считать проигранным.       А может, он был таким с самого начала: бой – заведомо проигранным, а сам Пак Хумин – таким, какой он есть.       — Господи, что за хрень, — Пак выругивается себе под нос, вдруг расслабляя руки и позволяя Ёну тяжело осесть обратно на диван. — Что за хрень у тебя в бошке? Почему не даешь сдачи?       Может, это то, что интересовало Хумина с самого начала: еще когда этот парень испуганно глядел на него в уличных сумерках, прижатый к двери. Может, оттого он и злится – не потому, что он приперся сюда в форме Инчана и несет бред, а потому, что стоит, хлипкий и бесхребетный, проглатывая слезы и все, что ему говорит Хумин.       — Почему торчишь тут, как псих, позволяешь таскать себя из стороны в сторону и ничего, блин, не делаешь? — Пак отчитывает его – хочет верить в то, что отчитывает, – и все это напоминает ему что-то далекое, что-то, что он совсем не хочет вспоминать.       И он не вспоминает – потому что Ён Сиын вдруг сам поднимается на ноги; поднимается и стоит твердо, смотрит на Пака несколько секунд, прежде чем нырнуть рукой в карман мятых темно-синих брюк.       — Включи его, — он говорит, протягивая Хумину мобильник.       Экран смартфона потрескался в некоторых местах, на нем нет ни чехла, ни любой другой защиты; телефон выглядит почти как украденный, но Пак все равно принимает его из рук Ёна и жмет на кнопку сбоку.       Из четырех людей на фотографии он сначала узнает себя – с белой повязкой на голове и соломенной шляпой, радостно показывающего большой палец, – а потом и Ён Сиына: тот вяло смотрит в камеру справа от самого Пака, как если бы его заставили к ним присоединиться; цвет лица у него здоровее, он не такой растрепанный, как сейчас, и выглядит хорошо – совсем не так, как этот побитый самозванец.       Два других парня на снимке – он может поклясться, что уже видел их однажды; может, они ходят в Инчан, может, он пересекался с ними в Союзе – обычно он не запоминает тех, кого отметелил, а в Союзе он отметелил многих. Оба парня улыбаются – один широко, с зубами, а второй более сдержанно, выглядывая откуда-то сбоку от первого.       Все на фото кажутся Паку знакомыми, только вот он не помнит, когда делал что-то подобное – зачем бы ему?       Он кивает на смартфон в своей руке:       — Что это? Когда… Когда было сделано это фото?       Ён Сиын смотрит на него молча – взглядом, полным сочувствия, и Хумина это только раздражает.       — Откуда взялось гребаное фото?!       И тогда Ён делает шаг вперед – тянется указательным пальцем к своему телефону, мягко касается подушечкой собственного лица на снимке и произносит:       — Я.       Спускается на голову ниже и теперь нажимает на лицо улыбчивого парня в очках:       — Со Джунтэ.       Затем ведет вправо:       — Го Хёнтак.       Пак следит за его пальцем, пока он вдруг не останавливается и не указывает на него самого:       — Ты.       И когда он поднимает взгляд с экрана обратно на Ёна, то видит, как тот смотрит на него в ответ.       — Я не хотел фотографироваться. Вы сказали, что это отличные воспоминания, поэтому я не возражал. Мы были в музее. Ты все говорил о девушке, которая дала тебе номер, а Го тебе не верил. Ты уронил палочки на мою кофту, и я пошел в туалет, чтобы отмыть пятно. Там на меня напал Сондже.       Ён Сиын говорит связно, но в голове Пак Хумина его рассказ все равно звучит, как полный бред: он не может уловить суть, не понимает, кто такой Го и причем здесь Сондже. Он не помнит ничего, что могло бы хоть отдаленно связывать его с ребятами на фото и тем более – с самим Ёном. Он выставляет вперед ладонь, чтобы инчановец замолчал.       — Ты вообще понимаешь, что несешь? — Хумин выдыхает, прикрывая глаза. — Я без понятия, откуда у тебя это фото, я… Я не помню ничего из этого. И Сондже? — Он устало усмехается. — Господи, этот придурок охотнее сломает себе обе ноги, чем ввяжется в драку. Что за хрень ты вообще придумал?       Пока Ён молча пялится на него, Пак задумывается о том, что потратил слишком много слов и времени на этого парня: видит Бог, он старался быть добрым, уложил на свой диван и позволил прийти в себя в своем доме, предложил выпивку, не выбил из него все живое, хотя мог бы – за весь театр, что он устроил, – и теперь у него болит голова от этой болтовни.       — Инчан дрался с Союзом на поле, — Ён вдруг продолжает так, как если бы ему было плевать на любые слова Пака. — На Бэкджин, он…       — Выметайся.       Имя, такое простое и близкое, всегда провоцировало Хумина на поступки похуже, чем просто послать кого-то куда подальше. Он толкал, пинал, ломал конечности и разбивал лица, отмывал кровь со своих рук и валялся на асфальте – и все это было ради На Бэкджина.       Ради Бэ.       Он был готов рушить человеческие жизни, сколько угодно, чтобы Бэ не приходилось драться; но вот уже полгода он не шевелит и пальцем. Он не заступается за чужую честь, не заступается за свою, не делает вообще ничего – просто позволяет Инчану жить своей жизнью и влачит собственное существование, так, словно он был таким всегда.       Прямо сейчас ему до зуда в кулаках хочется разрушить эту слаженно сочиненную им самим сказку, но с губ срывается только одно слово.       И еще два:       — Проваливай отсюда.       И Ён Сиын понимает – хочется верить, что понимает, потому что опускает взгляд в пол и поджимает губы. Мобильник его исчезает в кармане брюк, и он медленными, шаркающими шагами движется по коридору к выходу – так, словно уже был в этом доме и знает, куда именно идти. У Хумина как по толстому гвоздю в каждой пятке, или по веревке вокруг каждой руки, – в любом случае он не двигается с места: не провожает Ёна до двери, не смотрит, куда тот пошел, не следит за тем, чтобы он не прихватил какую-нибудь вещь с собой.       Он смирно дожидается глухого стука – закрылась входная дверь, – а потом летит в прихожую, даже быстрее, чем ожидал от самого себя. Он щелкает замком, теперь уже наверняка ограждая себя от Ён Сиына, от пустой вечерней улицы, от собственного района и школы Инчан в особенности, а потом прижимается к двери лбом и тяжело дышит несколько минут.       Когда он возвращается в гостиную и взглядом впивается в нетронутый на спинке дивана темно-синий пиджак, в голове мелькает одна-единственная мысль.       Сегодня он напьется до беспамятства.