Темный Мир Тьмы

В дороге я размышлял о пользе, какую мог принести другим и самому себе. И приходил к неутешительным выводам: в общем-то проблем от меня было больше. Какой прок был унижаться перед тем лохматым гарру, если в конечном счёте это ничего не решило? В чём был смысл охотиться под стать первобытному дикарю, если выкачанную кровь у нас всё равно отняли? Что хорошего я успел сделать, пользуясь своими связями — кроме как влезть в долги ради прогоревшей операции? Я постоянно жалуюсь и усложняю всем вокруг жизнь. Анархи. Сет. Тома. Анри. Говард.? Ну разумеется. Я предал его, переметнувшись на чужую сторону. Сколько раз ещё ему нужно будет простить меня, прежде чем я вконец изгажу его честь? Я скучал по нему. К позднему вечеру мы остановились где-то на западной окраине Монреаля, у заброшенного здания, похожего на скотобазу. Выйдя вслед за своим сторожем, я увидел ещё трёх мужчин — на этот раз каинитов. В стиле одежды и развязных позах угадывалась порода бруха. Гуль открыл дверцу салона, и его напарники вытащили гружёные телами мешки, почти аккуратно опустив их на землю. — Открываем. Солдаты высвободили моих товарищей. Такая транспортировка их немало разозлила, но никто не торопился сопротивляться. Даже Этьен. Мне показалось, что он держится необыкновенно вяло. — Не рыпались? — поинтересовался один из бруха. — Комми что-то там шевелился, но мы его успокоили, — отчитался гуль, стоявший около Монтаня. Остаётся лишь догадываться, как именно. — Ладно, пошлите. Вас уже заждались. Нас сопроводили в здание. Внутри оно было похоже на ангар для самолётов: тут и там стены и пол были укреплены листами металла и стальной решёткой, образующей несколько галерей под самым потолком. Там сверху невинно зияли амбразуры и скрытые за баррикадами снайперские позиции. Сейчас там, правда, никто не сидел. На встречу, с другого конца скотобазы, к нам подошёл уже знакомый по Трибуналу бруха Корделл. — Вот, посягатели на власть Камарильи и чужую собственность, — представил нас боец с места штурмана. — Гуль, кстати, ещё ваши консервы сожрал. — Как будто бы я эти консервы жру, — басовито засмеялся Корделл. — Пойдёмте посадим вас где-нибудь. Корделл не выглядел обходительным, ни напоказ, ни подспудно. Скорее, наоборот, не воспринимал нас всерьёз, видя в произошедшем досадное недоразумение. — Босс, а можно с тори ботинки забрать? Мне с твоей зарплаты на такие лет пять копить. — Нельзя, Кит. Мне потом за него перед Стайном отчитываться. Нас посадили в комнате, смахивающей на заводскую столовую. Запоздавший Старк, присоединившись к нам, достал из маленького холодильника несколько пакетов крови. — Поешьте, пока совсем не одичали, — сказал Корделл. — Тебе, гуль, принести что-нибудь? — Нет аппетита. — Я-то думал, все упыри троглодиты. Когда каиниты утолили жажду, Папаша Глен сел во главе стола, сложив крепкие волосатые руки. — В общем, объясняю, зачем вы здесь. У Примогена сейчас появились новые дела, и ему пока не до кучки анархов. Поэтому вас какое-то время отдельно подержат в свободных убежищах. В сносных условиях. Ты, гошист, — он ткнул пальцем в Этьена. — останешься у меня, а то больно шебутной. — Что, прямо всей армией будете меня охранять? — глумливо уточнил Этьен. — Не выпендривайся, — невозмутимо ответил старейшина. — Одного-двух бруха вполне хватит. Но вообще, я рассчитываю, что мы с тобой просто поговорим. — О чём мне с тобой говорить, реднек? — оскалился Этьен. — Босс, может, покатаем его на дроп-тауэре? — Один раз можно, для профилактики. — Каком к чёрту дроп тау… А-а-а-а!!! Вампир схватил Этьена под мышки и рывком метнул его вверх. Достигнув семиметрового потолка, тот так же резко рухнул вниз. Какое-то время бруха лежал плашмя, и я опасался, что он уже не сможет подняться. — В следующий раз следи за базаром, — скучающе произнёс Глен Корделл. К сожалению, продолжение этой сцены нам не было суждено увидеть. К нам вновь приставили по одному конвоиру, чтобы отправить в названные убежища. Я не успел даже помахать рукой. На лёгком седане меня доставили в маленький исторический особняк, уже близко к центру города. В нём находилось несколько тореадоров, показавшихся мне смутно знакомыми. Они услужливо разместили меня в небольшой комнате на верхнем этаже со смежной ванной. — Своя спальня, трёхразовое питание — будешь жить как в санатории, — весело проговорил белокурый тори. — Только, пожалуйста, не выходи из комнаты. Ты не хочешь, чтобы два гуля с дробовиками проводили тебя обратно. По правде говоря, я уже устал бегать. Но сказать это новым тюремщикам — значит в очередной раз уронить лицо. — И, пожалуйста, возьми из шкафа одежду. С тебя снег падает. С этими словами приторный тори в несколько оборотов запер дверь в мою комнату и удалился. Я долго смотрел на заблокированный выход, пока не пришёл к пониманию, что не все закрытые двери нужно открывать. Корделл и те тореадоры не соврали по поводу условий содержания. Еду подавали исправно, к вечеру даже со спиртным в пластиковом стаканчике. Когда я односложно пожаловался на мигрени и проблемы с дыханием, мне принесли аспирин и ингалятор. Но скудные дозы алкоголя были единственным развлечением в четырёх стенах. Комната была страшно стерильна, не содержа никаких интересных деталей интерьера, ни единого пятна на обоях и скола на потолке. Окна в ней само собой тоже не было. Но мне не было одиноко. Напротив, я мог наконец-то отдохнуть от постоянного вмешательства Другого, от необходимости всё время находиться подле кого-то. Только это не приносило ожидаемого умиротворения. Через несколько дней, помимо стандартной вежливой скороговорки, гуль, подававший мне еду, произнёс как бы между делом. — К тебе, кстати, гость должен вечером прийти. — Кто? — бормочу я, принимая тарелку. — Увидишь. Всё оставшееся до сумерек время я был взвинчен, способный лишь стремительно пересекать камеру из одного угла в другой, нетерпеливо дожидаясь этого самого гостя. А время уже перевалило за полночь. Дверь распахнулась резко и совершенно неожиданно для меня. Я перевёл одичавший взгляд на неё и увидел в проёме высокую статную фигуру с большим портфелем. — Говард… Он прошёл в середину комнаты и, не говоря ни слова, совершил уже хорошо знакомый жест: полоснул по запястью кинжалом и слегка вытянул руку вперёд. Я рухнул перед ним на колени и охватил губами свежую рану. Где-то глубоко на задворках сознания возникла мысль о том, как двусмысленно выглядела моя поза. Но по всему массиву черепной коробки набатом била экзальтированная благодарность. В эту минуту я вновь боготворил своего домитора. — Я очень рад тебя видеть. — Взаимно, Мел, — он обаятельно улыбнулся и присел на край кровати. — Подожду, пока ты придёшь в себя, прежде чем продолжить. — Продолжить… что? — Обсуждать, как у кого дела, — невинно произнёс он, после чего открыл сумку. — Пока организую тебе небольшую передачку, чтобы совсем тоскливо здесь не было. Он изъял несколько книг и три тетради. Первые я видел впервые, но последние знал слишком хорошо: это были объёмные записные книжки, в одной из которых я делал черновики для романов, в другой — вёл обстоятельный личный дневник, а в третьей, уже законченной — когда-то давно писал рассказы и повести, пока не взял долгий перерыв после обращения, после уже к ней не притрагиваясь. — Я не читал их, честно. За вычетом этой, — Говард чуть приподнял третью тетрадь. — Много лет назад. Я взял у него книжку и механически полистал страницы. Часть из них была необратимо испорчена засохшей кровью и истёршей бумагу влагой. Только сейчас я вспомнил: это была моя кровь, пролитая в том переулке. — Даже если бы читал, едва бы ты узнал что-то новое, — утомлённо произнёс я, чувствуя, как постепенно возвращается трезвость мысли. — Как и другие. Я не понимаю. Такое чувство, будто многие живут на час вперёд, уже зная, что я предприму в следующие двадцать минут. Или, наоборот, я живу с часовым отставанием. — Власть уже не интересуется контролем над пространством. Она начинает повелевать временем, — произнёс Говард почти нараспев. — Временем, которое она отводит тебе на спокойную жизнь. Которое она у тебя отнимает. — К чему ты клонишь? Встряхнув головой, как от неожиданности, Говард усмехнулся. — Не обращай внимания, иногда неудержимо хочется пофилосовствовать о чём-нибудь. Жалко, что так и не успел обмолвиться словечком с твоим другом-тремером. Витэ наконец-то усвоилась. Я смог открыть глаза во всю ширину, сделать вдох во весь объём легких. Снова стать собой. — Без принуждения Флоран вряд ли захотел бы тратить на тебя время… — О, вижу, ты окончательно оправился, — хлопнув меня, слегка ошалевшего от собственных пертурбаций, по плечу, Говард сосредоточил на мне свой пронзительный взгляд. — Самое время объявить хорошие новости. — Я уже не верю в то, что может произойти что-то хорошее, — проворчал я. — Ну, мальчик мой, не нужно быть таким пессимистом. В конце концов, ты же сам посодействовал этой череде неприятностей, — он щелкнул пальцами. — Но об этом, может, потом. Глен Корделл уже успел вам что-нибудь рассказать? — Только то, что Примоген подержит нас по камерам, пока будет решать свои проблемы. — Кратко и без конкретики — как всегда в своём репертуаре… А если углубляться в детали, то выходит куда более интересная картина. Когда ваш пламенный революционер поджёг здание суда, то это запустило целую череду событий. Поскольку князь Стюарт, ответственный за безопасность своих сородичей, допустил этот цирк и сам поддался панике, Примоген ещё сильнее разочаровался в своём избраннике. Какой же это князь, если он в истерике топчет своих подданных, завидев огонь? Поэтому сейчас мы со старейшинами готовим ультиматум и думаем, что делать с виновниками торжества, — он иронично ухмыльнулся. — В салонах говорят, что вы стали народными героями. А история показывает, что в казнях популярных фигур рождаются священномученики и мстящие за них фанатики. Поэтому я предполагаю, что вас с друзьями сильно наказывать не будут. — Как удобно вышло для Примогена, — буркнул я. — Получается, мы уже не злостные террористы, а хорошие парни? — По крайней мере, я постараюсь убедить остальных, что вы заслуживаете уважения. Я помолчал, обрабатывая информацию, после чего спросил: — И как долго нас будут держать в заточении? — Подозреваю, не больше недели, до нового Трибунала, уже над Князем. Вы, кстати, тоже приглашены. — Радость-то какая… — Разумеется, — Говард встал, цокнув по полу каблуками. — Ну, что нужно, я тебе рассказал. — Уже уходишь? — с непонятной тревогой ответил я. — Наша с тобой софистика всегда отнимает много времени, а выхлопа не даёт никакого. — Подожди! — я одёрнул его за полу пиджака. — Мы же толком ничего не обсудили, кроме Трибунала. — А что ты ещё хотел бы узнать? Я хаотично пытался извлечь из памяти хотя бы один из тысячи мучивших меня вопросов, но всё, что приходило в голову — это его клевета на нас с Анри. Явно не лучший повод продолжить разговор. — Ну… Ты никогда не рассказывал мне, есть ли у тебя другие дети, кроме нас с Анри. Не самая очевидная для меня мысль вмиг стала животрепещущей. Говард вдумчиво разглядывал меня, точно размышляя, достоин ли я ответа. — Разумеется, за двести семьдесят лет я успел ими вначале обзавестись и затем… надолго проститься? — Они умерли? — Только один. Из… кажется, семи? — он резко расправил веером пальцы. — Ты, вероятно, уже подумал, какой я безответственный родитель? — Если с ними случилось нехорошее, я бы не хотел повторить их судьбу. — Тогда тебе не о чем беспокоиться. Покуда ты, как они, не решишь претендовать на то, что тебе не предназначается. — То есть.? — Они пали жертвами собственных амбиций, — патетично заключил Говард. — Они пресытились Монреалем и уверовали, что на другой земле их ждёт больше возможностей. Наивно полагая, что новая родина будет так же добра к ним. К сожалению, в Нью-Йорке нету Сообщества, которое защитило бы их от произвола идущих по головам анцилл или Шабаша. — То есть, клуба каинитской элиты, где очень желательно иметь связи? — И вот в который раз ты, негодник, пользуешься моим великодушием… После встречи с Говардом прошло что-то около недели, которые я провёл за фиксацией прошедших за время с задержания событий и работой над уже пресытившим романом. Это оставалось единственным развлечением, поэтому, когда я совсем утомлялся от писательского труда, то переходил на рисование маргиналий. Временами я пытался по памяти воспроизвести портреты своих знакомых. Получалось не очень. Особенно плохо удавался нос Сати. «С места, где проходило подпольное собрание, можно было писать сюжетное полотно. Лица собравшихся не имели ни своей внешности, ни возраста, утопая в полумраке комнаты. Огарок свечи указывал на говорящего: Дрейка, на чьём лице в такт пылкой речи плясали жуткие тени. Я стоял рядом с ним. — Ведь поймите, что нельзя прирастить благо в одном месте, отнимая его в другом. Когда вы пируете своей жертвой, задаёте ли вы себе вопрос, что, насытившись, вы сможете сделать вместо этого несчастного? Вы отняли жизнь, но породите ли вы новую? Вы оборвали чужую судьбу, но продолжите ли её путь сами? Из теней поднялся хриплый женский голос. Его владелица шагнула вперёд, и я смог увидеть болезненное лицо женщины. — Мораль должна соизмеряться с тем, как живёт общество. Если наш вид нуждается в человеческой плоти, как мы можем осуждать то, без чего невозможно наше выживание? — Разумеется, можем. Так же как нормальные люди осуждают чревоугодие и, рьяно верующие, стремятся к аскезе, так же и у нас эта тема стала местом правил и предписаний. В каком размере, с какой регулярностью? — ведь это не искупление, а подчинение своей власти. Никакого противоречия не снимается: это лишь становится удобным поводом навязать свою волю. — И что решает такое наивное обвинение? — Моя идея в другом, — Дрейк встал, опираясь ладонями на столешницу. — Я слышал много возгласов недовольства и видел много насилия, учинённого охваченными слепой яростью. Никогда это не давало бунтовщикам желаемого. Я предлагаю другое. Я предлагаю уничтожить для нас сам конфликт. Я ищу исцеления от нашего недуга, способа отказаться от человеческой плоти. И я знаю, где его искать».       На второй Трибунал, кажется, собралась половина монреальского Сообщества. Среди многоликой толпы попадались и те физиономии, которые я предпочёл бы навсегда забыть. Доктор Калигари следил за мной с чутким интересом. Композиция зала претерпела значительные изменения. Вместо свечных канделябров — электрические бра под плотным абажуром. Вместо полупустой боковой галереи — две параллельно идущие галерки с выставленными вплотную рядами кресел, чтобы уместить всех зрителей. Вместо шестерых анархов по центру зала — один Князь, беспокойно мотающий головой по сторонам, точно в попытке понять, куда его занесло. В вывернутом наизнанку Трибунале мы не стали главными обвинителями, даже сколько-нибудь важными фигурами — в этой пьесе нам даже не выделили реплик. Но теперь кара настигала не нас, а того, кто официально собирался нас покарать. Бал правили двое: Морис Мартел и Говард Стайн. Первый был гласом разума, отстранённым и тем безжалостным. Второй был зовом возмущённой совести, звенящим в ярких образах и риторических фигурах. — Князь Монреаля Эжен Стюарт продемонстрировал низкую лояльность к охраняемому им Сообществу, когда допустил поджог зала Трибунала и не предпринял никаких попыток оказать помощь оказавшимся внутри вместе с ним подданным. — Вместо этого он вопил от страха и пытался спасаться позорным бегством, расталкивая своих верных слуг, которые тоже рисковали погибнуть в пучине пламени! Под пятами Князя погиб вентру Эдмун Бернар, служитель Конвента, но разве охваченному паникой Стюарту было дело до каких-то слуг? Попавший в окружение и лишённый, по традиции Трибунала, адвокатской помощи Стюарт не мог сколько-нибудь серьёзно противостоять наваливающимся на него обвинениям. — Но ведь мы горели заживо — все были в панике! По вине анарха, который сейчас сидит живой на трибуне, когда его должны были казнить! — Два возражения, многоуважаемый Князь. Первое — ваши покорные слуги сумели сохранить спокойствие и вместе потушить пламя. Анархи, устроившие этот пожар, сумели воспользоваться огнём как оружием, защищая свои не-жизни. Не все вели себя подобно вам, — Говард коротко подмигнул в нашу сторону, спровоцировав конвульсию на физиономии Этьена. — Второе: у нас есть серьёзные основания сомневаться в справедливости правосудия Князя, к которому Камарилья относится с недоверием. Позволю себе, возможно, громкое заявление, но я проникся уважением к Этьену Монтаню и его товарищам, которые отважно боролись за своё право на свободу. Это настоящие каиниты. Не вызывало сомнений, что процесс был тщательно отрепетирован: слишком единодушен в вотуме недоверия князю был Примоген, слишком слаженно работал дуэт Мартела и Стайна. В жизни они никогда бы не стали приятелями. Это тот случай, где схожие цели рождали не дружбу, а непримиримую вражду. Морис Мартел был неподвижен: только тонкие губы шевелились в оглашении пунктов обвинения. Он внушал подсознательный страх одним своим видом. Говард разливался соловьём о попранной чести, пряча в рукавах белого пальто окровавленные руки. Он казался куда человечнее своего партнёра по дуэту, но едва ли вызывал больше доверия. Остальные участники были удостоены лишь единичных реплик. Их не перебивали и не пресекали попытки заговорить: просто сами желающие высказаться понимали, что не имеют на это морального права. Но исключением стал незнакомый мне молодой вампир, похожий на вентру. — Уважаемые сородичи! Я рад тому, что среди вас нашлись те, кто поставил на обсуждение давно назревавшую в нашем Сообществе проблему. Те, кто не побоялся выступить против несправедливости, — он повернулся к двум обвинителям. — Я сердечно благодарю месьё Стайна и месьё Мартела за то, что они нашли смелость заявить о произволе Князя. Ведь по его вине погиб мой чайльд, Эдмун Бернар. — Это вина того, кто устроил пожар! — запальчиво возразил Стюарт. — Я не обвиняю Этьена Монтаня. Он сражался за свою жизнь. Так же, как юный Эдмун. И, вероятно, он бы мог сохранить её, если Князь так не пёкся о собственной. Сочувственные и наравне с ними скептические, но все взоры были обращены к говорившему вентру. Негласно безутешный отец стал выразителем мнения третьего сословия Камарильи. — На голосование Примогену ставится вопрос о смещении старейшины вентру Эжена Стюарта с поста Князя Монреаля, — объявил распорядитель. — Свою позицию высказал клан Вентру и один из представителей клана Тореадор. Примоген по давно усвоенному правилу достроил клановую очерёдность. — Клан Тореадор единодушен в поддержке обвинения, — сказала Люсиль после короткой паузы. — Клан Тремер не поддерживает смещение Князя, — высказалась Сесилия, морща лоб. — Вы, господа, занимаетесь самоуправством! На миг мне показалось, что Мартел и Стайн занервничали. — Бруха не против, — прогудел Корделл. — Поступайте как знаете. — Носферату воздерживаются от голосования, — произнесла маска Мозеса. — А? Что? — Дешан оглянулся по сторонам. — Что мы обсуждаем? — Голосуем за решение о смещении князя, — терпеливо пояснил распорядитель. — Князя? Этого? — Нет, месьё Дешан, это Примоген Тореадор. Князь стоит в центре зала. — А, этот? Ну давайте. Да очистит его священное пламя! — Гхм, — откликнулся Горм: сколько бы ни старались другие участники процесса (а старались они без особой энергии), добиться детализации реплики гангрела им не удалось. — Один голос «против»… Один воздержавшийся и пять голосов «за». Решение принято. Не то из напускной гуманности, не то за предыдущие заслуги приговор Стюарту вынесли мягкий: изгнание с лишением всех титулов и собственности. Насколько это было милосердно — вопрос дискуссионный, ведь без гроша за душой у него практически не было шансов закрепиться в другом городе. — Служители, приведите приговор в исполнение, — приказал Морис Мартел, вставая со своего места — Трибунал был окончен. Нас с Анархом всерьёз занял вопрос о собственной судьбе, но никто так и не решился вынести его на обсуждение. Можно просто посмотреть, кто затормозит нас перед двустворчатыми дверьми, тактично покашливая. На удивление, этой персоной оказался Лео. — Это самое… У нас афтерпати в «Магнуме», — шепнул он, боязно косясь на Монтаня. — Ждём всех вас. — «Мы» — это у кто? — уточнил я. — Говард, Мартел, Люсиль. Ну и почти вся публика отсюда. — А не проще тогда это с трибуны объявить, после приговора? — недоумённо спросил Этьен. — Ну… Люсиль сказала, что ей не очень хочется видеть некоторых отсюда. — Детский сад, — произнёс я, закатив глаза. — Ну что, господа, пойдём на рейв? — Конечно, пойдёте! — вмешался Говард. — Мы же пока так и не решили, что будем с вами делать. Стало быть, опция уйти с официальной части отсутствовала. Равно как и дойти до места вечеринки своим ходом: нашу банду вновь торжественно сопроводил кортеж. Почему-то корпоративы Камарильи всегда носят принудительный характер. Кажется, я уже наизусть выучил планировку «Мести Магнума», но с таким количеством разношерстных каинитов он преобразился до неузнаваемости. Проводив нас до входа, корделловские наёмники разбрелись по сторонам, чтобы уступить караул ненавязчивой публике «Магнума» — этаким чутким соседям Джейн Джейкобс, следящим за сохранностью матерей из своего добрососедства. Стоило пройти несколько шагов, как к нашей кучке устремились толпы неонатов (в любой другой ситуации их бы сюда и не пустили). Всё их внимание, разумеется, было приковано к Этьену. — А ты правда поджёг здание суда? Чёрт, это было круто! — Он ведь до этого напал на банду Шабаша и поджёг канцелярию! Слухи о бруха расходились быстро и приукрашивались на каждом звене бесконечной цепочки. С одной стороны, я был рад, что назойливые фанаты оставят остальных анархов в покое. С другой, я, пожалуй, слегка завидовал Этьену, вызывавшему всеобщее восхищение. Тот, похоже, также пребывал в смешанных чувствах относительно своего нового статуса. — Дадите новую лекцию, месье Флоран? — шутливо обратился я к тремеру, с которым мы поспешили продвинуться к менее людной барной стойке. — Боюсь, я не удостоюсь и крупиц внимания в окружении столь влиятельных лиц. — Не думаю, что это что-то принципиально изменит. Вас и в прошлый раз мало кто слушал. — Видите ли, Мел, сородичи — да и не только они — используют речь не для выражения мыслей, а для внушения и выражения намерения, которое ею же реализуется. Речь идеологична и перформативна. И когда, к примеру, Мартел и Стайн вели Трибунал, они не доносили до сведения зала информацию, а демонстрировали властную позицию и своим отточенным словом уже отправляли приговор Князю. И, поскольку я не претендую на переформатирование умов слушателей и изменение положения вещей, мне, в общем и целом, безразлично, до какой части аудитории дойдут мои слова. Меня интересует лишь процесс речи, с напряжением голосовых связок и когнитивных ресурсов, ни на какой результат я не рассчитываю. — …и как, получили сейчас удовольствие от процесса? — Пожалуй, что да, — он едва заметно улыбнулся. — Социальность властвует даже над некоторыми сородичами, и нести вынужденный обет молчания эти две недели были изнурительно. — Месьё желают выпить? — услужливо наклонился к нам бармен, видимо, находя наше сидение за стойкой вхолостую неэтичным. — Госпожа Ла Пуант распорядилась угостить вашу, м-м, группу. Всё, что пожелаете — разумеется, в пределах разумного… У бармена был жеманный голос старого педераста и соответствующая внешность. Одним словом, образцовый отпрыск Тореадор. — Надо же, — говорю я Марселю. — Целый депозит в баре открыли. Надо будет ещё какой-нибудь дебош устроить. — Не думаю, что два этих события связаны прямой каузальной связью, — сухо ответил тремер, после чего обратился к бармену. — Чем вы располагаете? — Месьё предпочитает женщин или мужчин? Молоденьких или зрелых? — Просто скажите, что у вас есть… — Красотка Жюдит, студентка филологии и активистка… Но по вечерам эта примерная девочка превращается в… ц-ц! Джессика, начинающая актриса и фотомодель… она особенно хороша в жанре ню, — бармен похотливо облизнул губы. — Эмили, горячая штучка с пятым размером… — Прошу прощения, — перебил его Марсель. — Но у вас есть доноры, которые, кхм, ведут не такую активную половую жизнь? Мне предпочтительнее кровь, которая гарантированно не заражена СПИДом. — Ну… у нас есть и более скромные особы, — протянул бармен, причмокивая. — Например, Питер, мужчина слегка за тридцать. — Группа крови, здоровье, работа? — продолжил напирать Марсель. — Вы, как большинство сородичей, слишком прагматичны, — с обидой произнёс горе-сутенёр. — Доноры интересуют вас только тогда, когда это влияет на вкус их крови! — А вы их не дегуманизируете, описывая как проституток в борделе? — вступился я за боевого товарища. — Только предваряю настоящее знакомство с этими мужчинами и женщинами — пусть вы и не видите друг друга. А что, если не страсть, способно взбудоражить воображение, помочь представить каждую деталь вашего невидимого визави? — Теперь мне ясно, откуда проистекают слухи о распущенности тореадоров, — сказал Марсель, вертя в руках стакан с «горюющим во вдовстве» Питером. — Чувствуете себя лишним на этом празднике жизни? — спросил я, прихлёбывая пиво: его мне, на благо, подали без предваряющих эротических описаний. — В большей степени неуместным. И, по всей видимости, это ощущение разделяют и многие здесь присутствующие. Я огляделся по сторонам. Марсель был прав: танцпол был занят лишь рядовыми тори и некоторыми худородными вампирами, тогда как остальные ютились по углам и вдоль стен, хмуро цедя кровь из тонкостенных бокалов. Говард и Мартел удалились в альков вип-зоны — вершить судьбы всех собравшихся и недошедших. Бруха Корделл о чём-то говорил с Монтанем за столиком. На удивление, никто из них ещё не взмыл к потолку. Ирен и Анри выбрали место на противоположном конце зала. Те, очевидно, не строили никаких козней, а просто хотели побыть наедине. Катрин расположилась рядом с нами, но никак не участвовала в беседе. Даже, можно сказать, в происходящем вокруг: её застывший взгляд был намертво прикован к мраморной столешнице барной стойки. — Кажется, по пути к Магнуму потерялась половина Примогена, — поделился я с Марселем наблюдением. — Сесилия, Мозес, Дешан и… тот гангрел? — Ага. Сразу видна политика организаторов торжества. Но уверен, у них уже готово изящное оправдание за отсутствие каждого. Д’Эстер слишком занята делами в своей капелле и просто не нашла времени присоединиться к торжеству. — Мозес и его котерия, со всей очевидностью, рискует навредить Маскараду в случае, если здесь случайно окажутся люди, — Марсель с прищуром оценил свой бокал. — В существенно большей степени, чем остальные сородичи. — Дешан — ради его же душевного спокойствия, чтобы его хрупкую психику не поломала обильная иллюминация. — В свою очередь Джон Горм — поскольку предпочитает безлюдный лес толпе в замкнутом помещении. Тот случай, где декларируемое другой стороной намерение вполне может совпасть с реальным. Эту реплику бросил не Марсель. Я резко обернулся назад и обнаружил примостившегося ко мне со спины Калигари. Только я успокоился, не заметив его среди толпы… — Простите, я случайно подслушал ваш разговор. И обнаружил его интересным, так что взял на себя смелость потревожить вашу компанию. — Сплетничают и зубоскалят по всем углам, — пробормотал я сквозь зубы. — Если вы так охочи до слухов, то можете подслушать их в любом другом месте… А если захотите шантажировать нас, то не расскажете заинтересованным лицам ничего нового. — Во-первых, Мел, я хотел поприветствовать своего знакомого. И, возможно, завести нового, — он приподнял шляпу в сторону Марселя. — Во-вторых, ваш диалог привлёк моё внимание не из-за возможностей использовать его для шантажа, а, если угодно, по причине его внутренних свойств. — К каким экспликациям вы пришли? — спросил его Флоран, не меняясь в лице. — Меня привлекло, что вы говорите не о присутствующих, но о тех, кто отсутствует. Вы делаете содержательные выводы, оценивая не то, что вас окружает, но то, чего сейчас нет. Признаюсь, мне это идейно близко. И, по всей видимости, вам тоже. — Только вот не надо устраивать сеанс психоанализа. Мы в сейчас в баре, а не у вас в кабинете. — Вы психоаналитик? — с зарождающимся любопытством уточнил Флоран. — По роду деятельности, но не идейным взглядам. Я посещал лекции Фрейда, работал у Юнга, был на семинарах Лакана, но так и не проникся ни одним из них. — В каких же положениях вы с ними не согласны? — Я буду слишком банален, если укажу на противоречие в их попытке детально описать психику и место бессознательного в ней, когда они определяют бессознательное принципиально непознаваемым. Так что, пожалуй, назову своей основной претензией некорректное смешение структуры психики и процессов в ней. Стадии психосексуального развития, стадия зеркала, все эти стадии — они предполагают динамику, прохождение через них, но я считаю, что они являются именно структурой — если хотите, генеалогией уже сложившихся атрибутов. Это значит в том числе, что их гипотетически бесконечно много и что они не подчинены какой-либо последовательности. — Пока мне не очень ясна структурность ваших стадий. Не могли бы вы пояснить? — Разумеется. В нашей психике постоянно происходят какие-то процессы, обусловленные внутренними или внешними, социальной среды, факторами. На самом деле они никогда не разрешаются в полной мере, но уже, сочетаясь с другими аналогичными, складывают нашу личность. И все предпринятые в этих стадиях шаги оказывают влияние: важен каждый ваш выбор, каждый откат, каждая регрессия. И условная эдипальная стадия становится постоянным вопросом, который фиксирует все данные на него ответы, а психика — суммой такой анкеты. — У вас любопытная теория, — чуть ухмыльнулся Флоран. — Но я позволю себе сделать несколько критических замечаний… — Вы сейчас серьёзно будете обсуждать чёртов психоанализ? — взроптал я. — Мел, не перебивайте, пожалуйста… Так вот, даже если игнорировать ваше вольное использование психоаналитического концептуального аппарата, не вполне понятно, как в такой конфигурации может существовать бессознательное, функционирующее на вытеснении конфликта в психике, без которого не могло бы быть субъекта? Из-за конфликта элементов вашей структуры? Из-за конфликта самих стадий-структур? — Вы мыслите в верном направлении! Симптом возникает из-за конфликта структурных элементов. Он вскрывает эту структуру и перезадаёт её так, что симптоматические свойства подсвечиваются, затеняя остальные элементы. В результате пациент имеет складную историю о своей болезни, где, однако, пропущены важные детали — целая структура, которая оказалась замещена одним этим нарративом. — Твою ж мать… — Не кажется ли вам, что возможность запустить реструктурацию одним лишь составным элементом структуры ставит под вопрос само её существование? Мне понятен ваш пафос: поместить в одну модель все потенциально возможные психические процессы. Но в таком случае, когда именно они в конечном итоге, формируют симптом, вы делаете бессознательное дисфункциональным, признавая за ним лишь возможность каталогизации структурных элементов. Не проще, следуя за Лаканом, представить бессознательное, структурированное как язык, где вместо бесконечных актуальных стадий — структура различий логических позиций в символическом порядке? Определить стадии именно в таком смысле, а не в довольно прямолинейной трактовке? От этой словесной акробатики плавилось всё нутро. Я злился: от чувства исключённости, когда, как обезьянка посередине, безуспешно пытался поймать перекидываемый мяч дискуссии, от уязвлённого чувства справедливости, когда был вынужден слушать, как мой приятель с неприкрытым интересом болтает с каинитом, подпортившим мне жизнь. — Тогда придётся принять на веру наличие некоего символического порядка. А я в него не верю: именно бессознательное организует этот порядок через упорядочивание описанной психической структуры. — Но как вы предлагаете выстроить рестриктивное Символическое, если оно подвержено произвольной конфигурации и появляется лишь в симптоме?.. — Марсель, ты совсем охренел?! — потеряв всякое терпение, заорал я. — В чём твоя проблема? — тоже прикрикнул он, не скрывая раздражения. — *Моя* проблема? О, ну пожалуй, есть та мелочь, что волнует одного только меня: ты сейчас мило болтаешь с малкавианом, который довёл моего друга до помешательства, а сейчас ведёт себя так, словно ничего не произошло! Но это же мелочь, правда? Давайте перейдём на более высокий уровень обобщения: вот так рассуждая о психике людей, вы делаете вид, что лучше них знаете, что они чувствуют и почему. Этим психоаналитики всегда меня бесили. Какой смысл строить эти грёбаные структуры, если они существуют только в вашем больном воображении? Чтобы внушить их человеку, которому просто хочется избавиться от дерьма в своей жизни? Ну так я тоже могу решить, что моя черепушка — это карта политических координат или игрушечная пирамидка. И что это изменит? Я просто буду заниматься самовнушением вместо того, чтобы решить проблему. — В каком смысле довёл до помешательства? — непонимающе переспросил Марсель. — Вы мыслите довольно бесхитростно, — не обращая внимание на прямое обвинение, заявил Калигари. — Как раз-таки понимание причин своего симптома, если уж обращаться к практике, является необходимым условием, чтобы решить проблему: имея неразрешённый конфликт, вы парализованы и не способны предпринять эффективных действий. — А почём вы знаете, что внушённое понимание верно? Вы не переживаете ту срань, на которую к вам приходят жаловаться, вы не можете залезть людям в голову. — Я — как раз могу, — самодовольно улыбнулся доктор. — В этом моё преимущество перед коллегами-психоаналитиками. — Своими тремерскими фетишами? Это попахивает гипнозом. — Мел, без структурной организации психики не могло бы идти и речи о наличии у вас каких-либо проблем, с какими вы пытаетесь справиться, — возразил мне Флоран. — Вы не булыжник, нагревающийся на солнце и охлаждающийся в тени. Вы рефлексируете проблему в схеме, детерминированной структурой вашего бессознательного. Ваше поведение упорядочено за счёт структурной конфигурации. — То есть если я сейчас врежу вам в лоб бокалом, то это будет эффектом структурной конфигурации? — Возникшая у вас идея врезать мне бокалом и её конечная реализация или отказ от неё будут обусловлены ею, — уточнил тремер. — Я правильно понимаю, что вы беспокоитесь о том, что вас можно описать как некую структуру, отвергая всю вашу индивидуальность? — поинтересовался Калигари. — Меня это не беспокоит, а возмущает! — выпалил я. — Как и весь наш спор. — Помилуйте, разве можно назвать хорошую дискуссию спором? — охнул доктор. — Возможно, для вас она действительно обрела такой характер… — В таком случае можно ли устанавливать факт дискуссии, если не был достигнут консенсус всех задействованных участников относительно определения ситуации таковой? — пробормотал Марсель. — Не буду портить ваш консенсус. Это можно рассматривать как позорное бегство, а можно преподнести внутреннему оценщику как демонстрация самоуважения. Не спорю, я люблю спорить, но только не на чужом языке. Французский ещё можно стерпеть: сколько я препирался на нём с Этьеном, принципиально отказывающимся изучать язык империалистов, — и даже порой это приносило удовольствие. Но наречие сумрачных структуралистских было мне глубоко чуждо, было сплошной «уга-бугой», хотя, нужно полагать, это именно меня так слышат. Глупый курьёз лишил интереса и к остальной части праздника. Но правила приличия редко спрашивают о личном желании. Я почти оправдывался перед Люсиль и Говардом, рассказывая, в какие передряги успел угодить за это время. Почти то же самое излагал Калебу и Лео: видимо, от Этьена они не дождались никаких пикантных подробностей. Я всё ещё изображал неловкий флирт с Марион, чтобы Говард и его незримые наблюдатели продолжали верить в мои наивные чувства. Ирен, став этому случайной свидетельницей, кажется, нашла мои потуги странными, но оправдаться перед ней сейчас было непозволительной роскошью. В какой-то момент я удалился в выложенную чёрным мрамором уборную — сразу с несколькими побуждениями. В этих изящных кабинках, шедевре экстравагантного дизайнерского гения, неоднократно прочищали желудок и кого-то сношали. В отражении зеркала я уловил странное искажение. Прежде чем я успел оценить объём выпитого, на этом месте из ниоткуда материализовался сутулый Сет. Кажется, я взвизгнул, захваченный врасплох. — Ты решил «Хэллоуин» спародировать? — выкрикиваю я, хватаясь за сердце. — Прости. Не хотел напугать, — примирительно сказал носферату, попутно окинув взглядом кабинки. — Но и другим попасть на глаза тоже. Меня — понял уже, наверное — здесь вообще быть не должно. — Тогда… что ты здесь делаешь? — Разведываю обстановку, очевидно, — он хмыкнул. — Хотя мне, как самому высокому и красивому, положено сидеть в офисе и не рисковать своей жопой. Обещание не искать на голову проблем, которое я давал ему. Очередное несдержанное слово. Я продолжал смотреть на него через зеркало, робея развернуться лицом к лицу. — Ты уже обо всём в курсе? О двух Трибуналах? — Всё Сообщество уже в курсе. — Послушай, мне жаль, что так вышло, — сдавленно говорю я, ощущая страх перед грядущей расправой — но чьей? — Странный ты человек, Мел Брин, — вздохнул Сет. — Чуешь везде опасность и сам же вписываешься в рисковые затеи. Не любишь тупые протесты и сам же в них участвуешь. — Раздираемый противоречиями, — вяло повёл я плечом. — Кретинизм тебя раздирает, — пробурчал он. — Чудо, что тебя за эти пятнадцать лет не пришибли. — Ты прав. Я инфантильный идиот. — Это уловка? — с лёгким недоумением спросил Сет. — Данность. Я не припомню, чтобы в последнее время делал что-то благое. Дарил что-то другим. Только забирал и садился на уши. Тебе, вот, в том числе. Фыркнув, он подошёл поближе и увесисто хлопнул меня по шее. Я инстинктивно развернулся. — Давай ты это священнику в исповедальне расскажешь. У меня настроение неутешательное. Давай так: я просто рад, что ты, я и все остальные выжили. — Я тоже, — вымученно улыбнулся я, коснувшись плеча носферату. Нам пришлось прервать беседу, когда в уборную зашёл какой-то гуль. В этот раз Сет не стал прибегать к мудрёной магии и просто заперся в кабинке. Я последовал его примеру. — Успел уже обнаружить что-нибудь интересное, пока занимался шпионажем? — спросил я Сета, когда гуль ушёл, а сам я немного отошёл от приступа самобичевания. — Разумеется. Наша общая знакомая-малкавиан успела соблазнить какого-то гуля. — Это Аурелия-то? — я засмеялся, хотя внутри что-то противно кольнуло. — И как ему опыт? — Что удивительно, вышел довольным. Ещё, вот, все шепчутся о том, что Морис Мартел носит каблуки, чтобы казаться выше ростом. Надеюсь, этих остряков не обезглавят, — он задумчиво почесал подбородок. — Другие делают ставки, примет ли Марион твои ухаживания. Пока больше скептиков. — Ха, ну тогда они потеряли деньги, — с иронией к себе и тем неизвестным игрокам ухмыльнулся я. — Я как-то обнимался с ней. — Фу, — с явной брезгливостью отозвался он. — Согласен… А ты что-то слышал про вентру, у которого чайльда князь затоптал? Он ещё в Примогене душещипательную речь толкал. — А, этот? Он и сейчас вовсю скулит. Хороший актёр: так изображать траур три часа подряд не каждый сможет. Тем более каинит. — Думаешь, притворяется? — Я бы удивился, если он искренне это делал. Обычно у сородичей нулевая эмпатия. После века не-жизни так наверняка. — Ты — редкое исключение. — Скорее жертва социальной изоляции. — Тогда почему все так глядели ему в рот? — В психологии это вроде как фрустрацией называется… — Ни слова про психологию! — осадил его я. — Окей, как скажешь, — Сет уступчиво поднял ладони. — Но суть в том, что остальных это привлекает как красивая и смутно знакомая диковинка. У нас же Сообщество — это свора ностальгирующих дедов. А зачем этому вентру понадобилось красоваться — уже другой вопрос. Появился слишком неожиданно. Мы на него справки наводили, не так много нашли. Ну и сейчас, получается, входит в общество, делает себе имидж. Есть у меня догадка, что он чей-то ставленник. Очень уж удобно он объявился в момент трибунала над Стюартом… Кажется, там скоро официальная часть начнётся. Надо возвращаться на пост. — Можно тогда последний вопрос? — Валяй. — Не знаешь, что ждёт нас с анархами? Сет состроил обидчивую гримасу. — Я-то надеялся на что-то проникновенное: как у меня вообще дела, прочёл ту твою книжку, скучал ли я по тебе… Ну да ладно. Скажу как есть: я понятия не имею, что будут с вами делать. Даже в приватной зоне Мартел и Стайн просто трепались языками. Скорее всего они всё решили уже заранее, — Сет позволил себе кривовато улыбнуться. — Но я надеюсь, что рассвет вы переживёте. — Хочется верить, — сказал я, уже направляясь в сторону выхода: Сет последовал по моим пятам уже невидимкой. — А те три вопроса, которые ты предложил… Мне на самом деле интересно. — Если коротко: сойдёт, прочёл, скучал, — ответил мне мутный сгусток воздуха. — Придержи мне дверь. Расчёты Сета оказались верны: скоро уже знакомые парни Корделла проводили нас в альков, где до того заседали Стайн и Мартел. Кажется, они даже не поднялись с мест. Места для всех решительно не хватало, но из других приватных мест оставался лишь пустующий туалет — не самая подходящая локация. Среди собравшихся я совершенно нежданно нашёл Иеронима. — Пока ты где-то пропадал, этот клоун устроил целое представление, — шепнул мне Анри. — Хотели выпроводить, но тут и выяснилось, что он из Анарха. — А Энди часом не заглядывал? — Энди, гадкий мой сплетник, — приблизился ко мне Иероним. — Этого уродца я видел. Даже звал его на вечеринку, но он отказался: сказал, что фейс-контроль его сюда не пустит. Но он прав, наверное… У особенно впечатлительной публики его присутствие могло бы вызвать нежелательные рвотные позывы! — Господа, я ни на что не намекаю, — поднял голос Говард. — Но чем раньше мы закончим, тем скорее освободимся. Судя по тому, как вы неоднократно пытались уйти с нашего банкета, можно заключить, что вам хочется поскорее вернуться в свои лачуги, в мир более привычный… Я отметил, как ёмко, но выразительно Гленн Корделл зыркнул на Этьена. Кажется, это возымело эффект, потому что пылкий революционер сдержал свои потоки брани в ответ на явный укол. — Вы всё ещё преступники, — напомнил Мартел замогильным голосом. — Во власти Примогена, временно исполняющего функции Князя, исполнить над вами правосудие. С учётом новых отягчающих обстоятельств. Начало уже не предвещало ничего хорошего. — …однако с вас могут быть сняты все обвинения, если вы исполните волю Примогена. — Именно. Мы предлагаем заключить стратегический союз, выгодный обеим сторонам, — вторил коллеге Говард. — До тех пор, пока мы не достигнем своих целей. Хотя оба Примогена гнули одну линию, правду говорил именно Мартел. Это не могло быть сотрудничеством, так как предложение Конвента исключало равноправие и добровольность. Хотя Этьен всё же захотел прояснить этот момент. — Если вы откажетесь? — повторил вопрос Говард. — Ну, месьё Мартел уже всё великолепно объяснил. Снова пойдём в зал с красным ковром и пересмотрим ваш приговор. Только в этот раз без канделябров. — Можете хоть объяснить, на что вы нас подписываете? — утомлённо спрашиваю я. — Расклад таков. Из-за отставки Князя и ухода лояльного ему Шерифа в Конвенте образовался вакуум власти, которым решил воспользоваться Шабаш. В период вашего задержания они успели совершить несколько атак на зоны Элизиума, — Мартел нахмурил брови. — Надеюсь, вы понимаете, что это конфиденциальная информация. — В чём наша предполагаемая роль? — уточнил Флоран. — В ликвидации группировки Шабаша под предводительством Ричарда Сера. — Почему вы считаете, что маленькая группа Анарха справится лучше сил старейшин? — вступила в обсуждение Катрин. — Морис, дорогой, позволь я возьму на себя ответы на глупые вопросы, — почти кокетливо произнёс Говард, хитро щурясь в нашу сторону. — Это парадоксальная ситуация, которая удивила нас не в меньшей мере. С другой стороны, вы, мадемуазель, только что назвали одну из причин. Маленькой и слаженной группе гораздо проще противостоять внезапным точечным ударам Шабаша. Разумеется, и у месьё Мартела, и у Корделла, и у меня есть свои бойцы. Но, как и всякие хорошие солдаты, они уязвимы перед партизанской тактикой. Второе — наш судейский коллектив, пока разбирал ваше дело, натолкнулся на интересное известие, что вы уже общались с Шабашем и даже имеете доступ к их корпоративной почте. А если выход на Сера уже есть у вас, чего ради нам тратить лишние ресурсы и время на его добычу, пока наш общий враг уже готовит новую атаку? И в-третьих, — здесь он игриво посмотрел на Этьена. — До нас дошли слухи, что вы, месьё Монтань, когда-то сами состояли в парижской шабашитской секте. Кому, как не вам, знать о его тактике и, скажем так, образе мысли? Бруха побледнел от сказанного. Я удивился не меньше. Ладно канадский Шабаш — это просто куча буйных анархистов. Но в Европе, сколько мне было известно, он имел характер всеохватной секты, наводящей ужас на Камарилью. — Больше верьте бабкиным сказкам, — процедил он. — Да ладно вам, месьё Монтань! Все мы совершали ошибки по молодости, — простодушно промолвил Говард. — Ну а сейчас как раз появилась возможность их исправить. Умиротворите Сера и его банду — и можете идти на все четыре стороны. Если хотите, можем даже организовать вам путёвку в Нью-Йорк, чтобы мы друг другу потом не мозолили глаза. Часто организация заграничного переезда становилось разменной монетой в сделках каинитов. Камарилья настоятельно рекомендовала своим чадам становиться апатридами, но в таком случае (умышленно или нет) отсекала им многие базовые для людей возможности, в том числе покупку авиабилетов. Впрочем, я эту возможность рассматривать не мог. — Для вас, дорогие друзья, это пока самые благоприятные условия, так что советую согласиться. Если вам потребуются ресурсы — денежные или силовые — благодарный Примоген, разумеется, подсобит ими. — Мы можем обсудить это между собой? — спросил Марсель. — Разумеется нет! — с лучезарной улыбкой на устах ответил Говард. — Конспирацией начнёте заниматься позже, а пока, будьте добры, соблюдайте прозрачность процесса принятия решений, как принято в демократическом обществе. — У вас странное понимание работы демократических институтов, — бросил Этьен, поскрипывая зубами. Я понятия не имел, как в условиях такой прозрачности нужно приходить к общему решению. Мы могли лишь переглядываться друг с другом, угадывая смысл каждого такого зрительного контакта. Кто должен был стать выразителем общей воли — и кто возьмёт на себя моральную ответственность за сказанное? — Мне надоело всё время бежать и скрываться, — сказал Анри, пытаясь отвердить неровный голос. — Я скован родственными узами, — признал я, не детализируя, какие в них входили. — Уверен, благодарный Примоген уже знает, куда давить. — Некоторые незавершённые дела требуют моего активного участия здесь, в Квебеке, — промолвил Марсель. — В свою очередь активное участие это требует свободы передвижения. — Всё с вами ясно. Народные герои, блин, — Монтань гневно посмотрел на Говарда. — Похоже, сейчас у нас нету выбора. Делаем то, к чему вы принуждаете и берём то, что вы взамен предлагаете. — Мудрое решение, — изрёк Мартел. — Однако в данный момент Примоген не может обеспечить вам полную свободу по очевидным причинам. Поэтому вы будете прикреплены по отдельности к кураторам-Примогенам, которые будут следить за исполнением вами договора. А вот и подводный камень у подножья огромного валуна, торчащего над водной гладью. — Брин, Лабель и Фонтен отойдут под контроль своего сира, Монтань — к Гленну Корделлу, Флоран — к Сесилии д’Эстер, Луазье и Байер — ко мне и… малкавиан — к Батисту Дешану. — Иероним ван дер Хаусен, к вашему сведению! — с обидой возопил названный малк. Мартел очевидно его проигнорировал. Этьен задал напрашивающийся вопрос о причинах такого распределения. На него тоже последовал малосодержательный ответ. «Флоран приходится соклановцем регенту монреальской капеллы» наверняка означало «Нашей группке заговорщиков всё же нужно подмазаться к старухе-тремерше для усиления позиций». В конечном счёте решение уже принято — давно и не нами. Мы смогли выкроить пять минут в суете подготовки к отъезду, чтобы обсудить случившееся. — Чёрт, надо было сразу устроить бойню, — сетовал Этьен. — А теперь мы стали проправительственной швалью. — Ни дня без приключений, — хмыкнул я. — А ты правда раньше в Шабаше состоял? — Нет, конечно! — Ещё как состоял! — горячо возразил Иероним. — Вот до чего доводит фанатизм: от Анарха к Шабашу — всего один шаг. — А тебе прям лучше всех знать? — с издёвкой спросил бруха. — Я вижу то, что ещё не проявилось передо мной, — серьёзно сказал он. — Да ну? — Ты постоянно носишь солнечные очки. — Перед тобой это только сейчас «проявилось»? — Этьен недвусмысленно поправил их на носу средним пальцем. — … Потому что у тебя слезятся глаза при ярком свете, — он визгливо хохотнул. — Подумать только, бравый революционер, а его горящая лампочка заставляет плакать! — Да как ты.! Бруха и малкавиан оказались на расстоянии апперкота друг от друга. Драки, скрасившей бы рассеянную скуку вечера, ждали все — кроме тех, кто этот вечер устраивал. Поэтому, ещё не успев и дотронуться до противника, они оказались в дисциплинирующих тисках вездесущих слуг Конвента. Правда, дальше число сопровождающих сократилось до одного водителя-гуля. Говарду и не нужна была армия, чтобы добиться послушания своих чад — иначе какой же он сир. С ним хотелось препираться, его хотелось обвинять и проклинать, но ещё больше я чувствовал нужду в отдыхе. В перспективе — хотя бы с несколькими мирными днями, но сейчас это, кажется, было совсем уж наивными мечтаниями. К нашему с Анри удивлению, конечным пунктом поездки оказался не особняк Говарда, а мой собственный дом. — Вы так удивлённо хлопаете глазами, — с усмешкой заметил домитор. — Не верите, что наконец-то передохнёте дома? Меня, старика, прямо на жалость пробирает. — Но ты всё равно будешь за нами следить? — Конечно, мальчик мой. Говард провёл рукой по моей шее, перебрав пальцами волосы на затылке. Нервная система, приняв сигнал от чувствительной области, дала крайне странную выходную реакцию. — Не забудь помыть голову. После он скрылся в чреве автомобиля с тонированными стёклами. На какое-то время мы, с некоторыми оговорками, были полностью предоставлены сами себе. Это провоцировало замешательство с оттенком паранойи. Что, если уже на первом лестничном пролёте нас снова схватят безликие гончие Примогена, бросив вниз по ступенькам да в тёмные казематы? Анри брёл позади, не произнося ни слова. Мне тоже было не о чем сказать. Вернее, наверняка было, даже требовало быть высказанным, но тогда бы я рисковал повторить судьбу Фидиппида, выжав на речь последние ресурсы организма. Моя квартира выглядела лишь смутно знакомой — сказались долгое отсутствие, лёгкая запыленность и явные следы обыска. Часы в гостиной показывали пять утра, телефон в ней же — световой сигнал сообщений на автоответчике. Последнее, что связывало с одичавшей реальностью. — Тебя, наверное, друзья потеряли, — предположил Анри, щурясь в ответ мигающей лампочке автоответчика. — Ещё одна проблема до кучи, — измотанно произнёс я. — Проблемы надо решать по мере их поступления. А что, если они поступили разом, без очереди? — Крикнуть на них, чтобы не толпились у двери, и уйти на обед. — Гениально, — я широко зевнул. — Или на тихий час… Ты хорошо держался, птенец, вот что хотел заметить напоследок. — Ты тоже. Ну, для истерички, столкнувшейся со всем тем, что мы пережили. — Вот и обменялись любезностями. Мы крепко пожали друг другу руки и, не желая более мучить друг друга и себя, разошлись по комнатам. Не раздеваясь, я рухнул на кровать лицом вниз. Матрас на ней был жёстче, чем во второй тюремной камере, но то была моя собственная койка, в моей собственной темнице. Я не помню, как провалился в сон — кажется, это случилось очень быстро. Мне снились коридоры прежнего места работы, которое я давно покинул без всяких сантиментов. Я, простой офисный клерк, пытался набрать кипяток в кулере, чтобы заварить чай, но горячей воды в нём не было. Внутреннее чутьё подсказывало мне, что весь кипяток выкачал — разумеется — Говард. Я побежал к его кабинету и обнаружил за дверью с золотой табличкой клетушку с привинченным столом, как в «Бразилии». Говард сидел за ним же и жаловался, что Морис Мартел всё время отнимает у него рабочее пространство, тягая этот стол в свою сторону. Равнодушный к его неприятностям, я пожаловался на собственные: по его, Говарда, вине в кулере отсутствовал кипяток. Стайн ответил, что с такими проблемами я должен полечить голову у психотерапевта и, поддерживая меня за спину, сопроводил в кабинет прямо напротив. Там сидел, на удивление, не Калигари, а Марсель и безликий персонаж, которое моё подсознание определило как Армана де Креана. Они сидели в декорациях краеведческого музея Монреаля и курили гашиш. Я говорю им, что меня послали к ним на сеанс психотерапии. Флоран, выпуская дым, спросил, осознаю ли я, что сплю. Я ответил утвердительно. После этого он начал излагать мне теорию сновидений Фрейда — по крайней мере, во сне я был свято уверен, что это точно Фрейд. Согласно ней, сон — это бесконечная рекурсия псевдо-бодрствования, из которой можно вырваться только проснувшись по-настоящему. Сейчас я утверждаю, что сплю, но на деле это ложь, потому что спящий на этот вопрос не может ответить утвердительно. Вдруг за дверью кабинета раздался странный грохот, как будто её хотели снять с петель. Я посмотрел в сторону окна, но Арман де Креан сказал, что это нечестный способ. Сон постепенно развеялся, но грохот продолжился. Потирая глаза, я в замешательстве оглядывался по сторонам, пока не понял, что шум исходит из коридора — за дверью моей собственной квартиры.