Пять секунд, чтобы сбежать

Прячься, не прячься, беги, не беги,

Тебе от защиты моей не уйти.

Стоит обиду тебе затаить,

Сразу придётся кого-то убить.

"Ничего не бойся" – Авантюра

      Прошла ровно неделя с тех пор, как Оливера заточили в коттедже. Будь он более спокойного нрава, то рассматривал бы похищение как курорт с довольно маленькой зоной отдыха, но большим набором развлечений и удобств, расторопным коридорным и разнообразной вечерней программой. Но Оливер таковым не отличался и окна считал решётками с железными прутьями, большую двухспальную кровать – одноместной койкой, а Джозефа – психованным надзирателем, которому самому бы в обезьяннике посидеть, чтобы голову в порядок привести.       Привыкать к новому образу жизни Оливер не хотел и гнал от себя любые мысли о том, что дом постепенно становится для него знакомым. Он мог с закрытыми глазами пойти в зал и лечь на диван, не споткнувшись о выступающую ножку, мог по витающему в воздухе аромату угадать, что за блюдо Джозеф готовит на обед, и ещё много-много что мог, чего не хотел принимать. Даже памятуя об обещании не бесить Кристалла, Оливер всё равно раз за разом устраивал бунт. Пусть небольшой, несерьёзный, но показывающий, что готовности мириться с происходящим не прибавилось ни на грош.       И Джозеф позволял показывать нрав, но с единственным условием – расплатиться телом в постели. Причём прямо об этом не сообщал – Оливер просто успел провести параллель между количеством своих нецензурных слов и подаренных ему поцелуев в шею. Чем больше было первых, тем меньше становилось вторых. Иногда он умудрялся выводить из себя Джозефа настолько, что ни о каких поцелуях и речи быть не могло. На нём просто вымещали злость, и с каждым новым хлестким ударом по пылающей заднице Спарроу проклинал себя за неумение держать язык за зубами.       План побега пока что тоже оставался лишь эфемерной фантазией. Вскрывать замки Оливер не умел, а когда раздобыл иголку и попытался, то обнаруживший его за этим занятием Джозеф чуть не убил любимого, решившего пойти против домашнего тирана, человека.       Курить Кристалл давал ему раз в день и то с невероятно брезгливой гримасой и обещанием с каждой неделей уменьшать дозу. Сначала раз в два дня, затем раз в три, раз в неделю, и вот уже Оливер излечится от пагубной привычки, мешающей жить. Жить Оливеру пагубная привычка не мешала, но убедить в этом Джозефа оказалось невозможно.       Так что сейчас, покурив практически с жадностью, дойдя до фильтра и выкинув мизерный остаток окурка в пепельницу, купленную специально для него, Оливер закрыл уже не запиравшуюся на замок форточку, закинул в рот сразу три пластины мятной жвачки и пошёл на кухню.       Постоянный звон цепи, тащащейся вслед по пятам, уже не так сильно вымораживал, как в первые дни, когда Оливеру казалось, что от одного звука у него начинает болеть голова. Сейчас слух уже привык и стук железа о паркет отбрасывал от сознания, словно фоновый шум.       Утро было нормальным. Джозеф не умер, оставив в завещании связку ключей, а занимался в гостиной уборкой, так что назвать день хорошим не поворачивался язык. Нормальный. Не более. – С добрым утром. Как спалось? – поприветствовал его Кристалл, отрываясь от протирания пыли верха навесных шкафчиков. Оливер вообще не понимал, зачем там протирать пыль, если её не видно, а чтобы добраться до дальних углов, нужно вставать на табурет. Впрочем, Джозефу табурет не требовался. Но всё равно, на кой черт туда лезть? – Нормально, – хмуро ответил Оливер, подходя ближе, огибая голубое ведро, доверху наполненное водой и несколько цветных тряпок, сложенных рядом. За уборку Джозеф только взялся. – Это хорошо, – кивнул Кристалл, возвращаясь к своему занятию. – Помочь мне не хочешь? – Я буду тебя морально поддерживать. – Лучше бы ты меня орально поддержал.       Оливер подавился слюной и закашлялся под рокочущий, басовитый хохот. – Ты ужасен! – громко, стараясь перекричать истерический смех огласил Оливер. – Я тоже тебя люблю! – Какое, в жопу, тоже?!       Джозеф напоследок пару раз хохотнув, добродушно покачал головой и продолжил орудовать тряпкой по верхам.       С трудом подавив желание пнуть ногой ведро, чтобы бывший напарник ещё и полы помыл, Оливер открыл новехонькую стеклянную дверь на террасу, поставленную, как он догадывался, пришедшим в ночи мастером, пока Спарроу спал, пару дней назад. Офицер проклинал себя за то, что не услышал рабочего, но уже ничего не мог изменить. Спал он в коттедже крепко, засыпал быстро, а просыпался неохотно и то, только когда Джозеф начинал распахивать шторы, впуская режущий глаза солнечный свет в комнату. Тот ещё и ныл над ухом, что петухи давно горланят, что кто рано встает, тому Бог подаёт, что жизнь пройдёт, если столько валяться и ещё много чепухи, от которой Спарроу отгораживался, по уши натягивая одеяло. Правда потом спасительный покров обязательно с него стягивали и откидывали на кресло, чтобы не было соблазна снова укрыться. Но вскакивал Оливер, только когда чувствовал, как по животу, подбираясь всё выше, проходятся пальцы, а кровать резко спружинивает под весом залезшего на него громилы. Брр, аж жуть каждый раз берёт…       Он зашёл на террасу, прикрыв за собой дверь. Яркие лучи проникали сквозь высокие стеклянные панели, раскидывая по полу, выложенным узорчатыми плитками, прямоугольные жёлтые пятна света. Стопы встали на пригретую солнцем зону и тут же мягким покалыванием ощутили разливающееся по ногам тепло. Оливер постоял, подождав пока нагретый воздух окутает его целиком. Затем, переступая с одной большой белой клетки с выведенными коричневыми орнаментами на другую так, чтобы не задеть швы между ними, прошёл к центральной панели, огибая зону отдыха. Взялся за небольшое углубление в створке и потянул вбок. Панель мягко съехала вправо, впуская запах лета в помещение. Вниз вели три широкие ступеньки, и Оливер сел на верхнюю, свесив ноги. Дальше цепь идти не позволяла. Фактически он находился на улице, но ощущал себя псом на привязи, с которой его в ближайшее время спускать не собирались.       Впереди петляла дорожка из ровных пологих камней. По бокам от неё через каждые двадцать сантиметров петляли следом маленькие столбики, ночью загоравшиеся ярким свечением и освещавшие весь палисадник. А он был более чем большой.       Территория, на которую выходила терраса, служила для цветов, кустов, папоротников и прочей ненужной, с точки зрения практичного Оливера, растительности. Высаженные по какому-то особому принципу красочные, сочные цветы виднелись всюду, сколько хватало взора. Огороженные крупными серыми камнями росли папоротники, постоянно поливаемые автоматическим распылителем воды, отчего в воздухе над ними часто висела радуга.       Слева от дома журчал ручей. Его видеть Оливер уже не мог из-за ограждения в виде небольшой, но высокой арки, которая одной из своих основ загораживала обзор. Когда Спарроу вели на стрельбище, он старался запечатлеть в памяти как можно больше деталей окружающего мира, а потому мог только догадываться, крыша какого здания мелькнула вдали, и не показался ли ему мост.       Вероятнее всего, мост ему не показался и именно он был перекинут через искусственный ручей до беседки, верхушку которой он увидел.       Оливер вздохнул и лёг на спину, подложив руки под голову и переставив ноги ниже. Пятка дотронулась до тёплого камня. А он бы хотел до травы. Еще месяц назад Спарроу рассмеялся бы в лицо человеку, уверявшему, что он будет желать прикосновения к матушке-природе. Кто? Оливер? Никогда не любивший природу и тишину, предпочитающий городской дух с запахом стёртых шин, асфальта и покрытия у спортивных площадок из резиновой крошки? И вдруг захочет зарыться носом в газон? Не смешите!       Так вот сейчас ему было не смешно. В который раз Оливер втихую, чтобы Джозеф не видел его слабости, пододвинулся так, что цепь прочно натянулась, не позволяя двинуться дальше из отмеренной ему территории. Сам он лежал головой на террасе, спиной на самой большой по площади верхней ступеньке, ноги свесил до дорожки. Потянулся в сторону, пяткой стараясь нащупать траву, но натыкаясь на всё тот же тёплый камень. Слишком широкой была тропка. И слишком бездушен был Джозеф, чтобы отпустить Оливера хотя бы прогуляться по саду.       Думая о саде, Спарроу нехотя сел и подогнул к себе ноги. У Кристалла имелся целый фруктовый рай с огромным гамаком, повешенным сразу на три дерева, и виноградом, оплетающим натянутую специально для него сетку, стоящий рядом стол, и доходящим аж до высокого турника. На виды растущих деревьев Оливер внимания не обратил – заметил только то, что сад был до неприличия большим.       “Сколько же времени вбухано на строительство и облагораживание этого участка, размером с два футбольных поля”, – подумал он и прибавил про себя: “И денег. Немерено. Не хватает только бассейна с фонтаном и павлинов”.       Он прикрыл глаза, и в голове возникли павлины, мраморная статуэтка Купидона на многоярусном фонтане, экзотический зоопарк, скрытый от посторонних в гараже, и поле для гольфа. Потом мысли смешались, превращаясь в дремотное забытье, а когда Оливер приоткрыл глаза и вовсе испарились из памяти. Сзади неслышно подошёл Джозеф и встал, опустив голову, смотря на Спарроу, как всегда, сверху вниз. – Я закончил, так что как насчёт завтрака? Можем на террасе, раз тебе так понравился вид, что уже битый час как сидишь, на настурции пялишься.       “И здесь сплошные настурции”, – мысленно вздохнул Оливер и нехотя поднялся с насиженного места. Хрустнул спиной, ощущая, как та затекла от долгого сидения в одной позе. Рукой отодвинул Джозефа, стоящего в проходе, и, зайдя в террасу, сел за круглый деревянный стол, накрытый белоснежной скатертью. В центре него ради эстетического наслаждения Джозефа расположились широкое блюдо с яблоками и грушами, стеклянная ваза с доморощенными цветами и глиняный горшок с тем, что Кристалл ласково именовал “сухоцветы”. По мнению Оливера, о котором здесь, к его большому разочарованию, никто не спрашивал, стоило бы давно избавиться от сушеных цветов на столе. Зачем они нужны? Место занимают, аромата не привносят, все бесцветные, бежевые, некоторые с мягкими белыми почками. Пользы – ноль. А Джозефу нравятся. Эстет, что с него взять. Идиот, конечно, в большей степени, гораздо большей, но Оливер понемногу начинал уставать от вколачивания истины в туповатую голову бывшего напарника. Пусть уж считает себя эстетом, если так нравится.       На стол поставили две тарелки глазуньи с беконом и одну с запечённым тостовым хлебом и плавленым сыром. Откусив незамысловатый бутерброд, Оливер почти физически ощутил, как перемещается в квартиру Кристофера. В родную кухню, на которой провёл почти всю свою жизнь. И на языке был вкус именно его бутербродов, с тянущимся сыром и простым соусом под ним, рецепт которого Кристофер всегда скрывал, называя секретом фирмы. Он Оливера кормил и шутил, что друг скоро разорит его своим аппетитом. А Оливер ел и отвечал, что объявляет Кристофера своим благодетелем и готов служить ему до конца дней без зарплаты, только за еду. И они смеялись. Кристофер сидел на излюбленном широком подоконнике небольшой кухни, свесив ноги, Оливер – развалившись на любимом стуле, стоящим с краю стола. И им было хорошо. С бутербродами, чаем в тоненьких пакетиках и кофе, который доставали только по приходе Спарроу. Оливер думал, что у него миллион нерешаемых проблем. Откуда же ему было знать, что он счастлив, а все трудности не стоят и ломаного гроша.       Из уютных, домашних воспоминаний его выдернул голос Джозефа, возвращая в суровую, неприятную реальность. – О чём задумался? – Ни о чём.       Получилось резко и неубедительно. Будто он думал о чём-то запретном, скрытом плотной завесой тайны. И не успев подумать, что Джозефу и незачем знать подробности прошлой жизни Спарроу, он тихо, как бы вдогонку добавил: – Просто размышляю о друзьях.       Никакого особого значения он в свои слова не вкладывал. Сказал и сказал. Просто упомянул, но почему-то тему резко захотелось перевести на более нейтральную. Только сделать это он не успел. – У тебя был кто-то кроме Кристофера?       Вилка замерла, так и не дойдя до рта. Оливер опустил её на тарелку и, стараясь вылепить на лице маску равнодушия, спросил: – Откуда ты о нём знаешь? Я ни разу не упоминал это имя. – А что такое? Я чем-то задел невидимые струны твоего ледяного сердца? Такой важной персоной был для тебя Кристофер?       Солнце зашло за облако, не желая быть свидетелем назревающего разговора, грозящего перейти в… Оливер даже представить не мог во что. Зачем он вообще упомянул другого человека, не являющегося Джозефом Уайаттом Кристаллом?!       После прожигания взглядом виска от рукопожатий с коллегами Оливер понемногу стал допускать мысль о том, что его ревнуют. Причём ревнуют всерьёз, с полной готовностью избавиться от объекта, решившего взаимодействовать с офицером.       А сейчас ему стало не по себе. Его считали за неприкосновенную собственность, доступную только обладателю и никому больше. От одного осознания этого по коже пробежал мороз, хотя три секунды назад Оливеру хотелось жаловаться на жару.       Стало темнее. Палисадник, искрящий красками, потускнел и к тому же моментально стал противен Спарроу. Он сбивал с толку. Мешал сосредоточиться на отнюдь не доброй личности, сидящей напротив Оливера. Набравшись смелости, придав голосу насмешливости и фальшивой уверенности, он спросил: – Ты что, ревнуешь? – Ответь, – холодно приказал Джозеф, откладывая столовые приборы и отодвигая от себя тарелку с остывшей яичницей.       Оливер неожиданно вспомнил, как взбесился Кристалл, когда он завёл разговор о Коллине. Судя по словам бывшего напарника, тот был его лучшим другом, но даже близкому человеку Джозеф был готов перерезать глотку за слишком тесное взаимодействие со своим сокровищем. Считал ли он тесным взаимодействием драку, прикосновение к другому парню, вопрос о нём или упоминание его в разговоре – загадка и при том крайне рискованная. За спрос ударят в нос, обязательно ударят, ещё и лбом в стену приложат хорошенько, чтобы выбить все мысли кроме тех, что касались непосредственно Джозефа.       Оливер незаметно сглотнул, опустил глаза в тарелку, снова откусил поджаренный белок и спокойно, контролируя голос, ответил: – Он такой же знакомый, каким был для меня ты. – Да ты что? А сможешь ли ты также держать лицо, если я назову тебе точный адрес твоего драгоценного друга, род его деятельности, место учёбы и название детского сада, в который он ходил?       Волосы на голове Оливера зашевелились, и ему очень хотелось думать, что от сквозняка. Он поднял голову и тяжело задышал, ощущая, как контроль над телом утекает сквозь пальцы, как сухой рассыпчатый песок сквозь игрушечный дуршлаг с дырками вместо сита. – Блефуешь.       В ответ Джозеф противно расхохотался, откидываясь на стуле. – Я? А не ты ли сам не так давно полдня пропадал у него сразу после похорон многоуважаемой Лэтти. Курил на балконе второго этажа и стряхивал пепел на большие фиолетовые цветы, именуемые ирисами, которые сам Кристофер высаживал два года назад. Ты ему тогда помогал, как выдавалась возможность, но основную работу по облагораживанию территории он выполнял самостоятельно. Зато, как вы оставались вдвоём, так обязательно выпивали по бутылке холодного пива, ведь жара стояла невыносимая. Кристофер, кажется, предпочитал ягодный вкус обычному. Ну как? Всё ещё думаешь, что от меня можно что-то утаить? – с плохо скрытой ненавистью чеканил Кристалл. – Кристофер тебе дороже, да? И насколько? Если уберу его, первое место наконец-то достанется мне?       Каждый новый вопрос звучал злее предыдущего, а на последнем у Оливера что-то из груди рухнуло вниз. Может, сердце, может, вся грудная клетка. Рухнуло и покатилось, оставляя Оливера с огромной зияющей дырой в теле.       Он быстро встал из-за стола, обогнул его, схватился за ворот рубашки Джозефа и хорошенько встряхнул его самого. Тот медленно, почти лениво поднялся, не отнимая рук Оливера от себя. Тогда Спарроу ухватился покрепче, потянул вниз, вынуждая его нагнуться, и прорычал, глядя прямо в ледяные глаза: – Нет. Ты не тронешь его. – Ты так в этом уверен? – мрачно уточнил Джозеф и сухим, бесстрастным тоном добавил. – Убери руки сейчас же, Оливер.       Пальцы перестали слушаться. Они застыли, сжимая твёрдый ворот, и разжать их стоило неимоверных усилий. Трясущиеся руки опустились вдоль тела. Спарроу стала колотить мелкая дрожь. – Ух ты, кое-кто стал более послушным. Что, жизнь друга дороже собственной гордости? Ну-ка, сидеть.       От приказов, так легко слетающих с губ, у Оливера в животе всё скрутилось. В прямом смысле слова – большой надувной шар, находящийся где-то глубоко внутри, словно описал круг от нижних рёбер до паха и обратно и осел, растворившись в организме плотной тягучей жижей.       Медленно, стараясь успокоить трясущиеся кончики пальцев, выдававшие его состояние, Оливер опустился на колени. Сжал челюсть так, что проступили желваки. Джозеф присвистнул, выставляя вперёд ногу так, что штанина докоснулась до вздрогнувшего плеча. – Действительно слушаешься, кто бы мог подумать. А так всё становится куда интереснее..       Оливер поднял голову. В голубых глазах блестели искры безумства и затаённого желания. Всем своим видом, расслабленной позой и полуулыбкой, выражающей неверие в реальность происходящего и в то же время его предвкушение, Джозеф напоминал охотника. Только не опытного, а юного, только-только подстрелившего первую крупную дичь и осознавшего, что без вида крови он не видел жизнь. Что его настоящая страсть – смотреть, как содрогается в последних конвульсиях раненное в шею животное. Что лучший запах на планете – это аромат земли, пропитанной густой кровью, и теперь он будет наслаждаться им каждый день. Он выглядел страшно. Страшно настолько, что Оливер не смог бы подняться, даже если бы захотел. Носки и колени намертво вросли в плитку и не позволяли двинуться с места. Севшим голосом, как после долгого сна, он спросил: – Снова собираешься, как ты выражаешься, поиграть?       Джозеф присел на корточки и огладил его подбородок, спускаясь ниже по шее и проходясь по кадыку и яремной впадинке. Затем обхватил огромной ладонью горло целиком и несильно сжал. – Да, собираюсь. Но на этот раз в мою игру будешь вовлечён и ты. Правила простые: я даю тебе несколько атрибутов, которые обязательно должны быть применены, а ты, в свою очередь, должен сделать так, чтобы мне не захотелось отправлять Кристофера на тот свет. Потому что я могу. Ты сам это знаешь. Так что будь умницей и через пару минут приходи в спальню.       Он поднялся, напоследок потрепав чёрные волосы и вышел. А Оливер, в отупении глядящий всё это время перед собой, обессиленно сел на пол, подтянул к себе колени и уткнулся в них лбом.       Он не готов. Он не сможет побороть себя и свершить задуманное Джозефом, чтобы тот себе не нафантазировал. Это просто немыслимо.       У Оливера нет опыта в сексе в пассивной роли, где он бы сам проявлял инициативу. Терпеть издевательства, на которые его обрекли и специально, осознанно издеваться над собой – совершенно разные вещи. Диаметрально противоположные. И если после первого он научился смотреть себе в глаза, проходя мимо зеркала, то знал, что после второго уже не сможет.       Он разогнулся и посмотрел на собственные ладони. Почему-то они были мутными и плавно движущимися из стороны в сторону. Сморгнув слёзы и сжав пальцы в кулаки, он стиснул челюсть. Кристофер бы не простил его за слабость? Чушь. Простил бы, понимающе кивнул, но сам на месте Оливера ни за что бы не раскис. За жизнь друга он всегда готов был положить свою и ещё несколько чужих впридачу. А если того же не может сделать Оливер, значит такому ничтожеству и делать нечего на Земле.       Он встал, быстро вытер слёзы и обтёр влажную кожу на руке об футболку. Он не сломается сам и не позволит чему-то помешать счастливой жизни Кристофера. Оливер напортачил, значит ему и разбираться с неприятностями, свалившимися на него даже не как снег на голову, а как лавина на скатывающегося со склона лыжника. Но его личная лавина даже если самого Оливера погребёт под собой, то хоть других оставит в покое. А если одна жертва способна своей гибелью спасти других от той же участи, то она обязана умереть.       Он пошёл к спальне. На пороге, загораживая обзор огромным телом стоял Джозеф. Обернувшись, он потянулся к шее Оливера, и тот еле удержался оттого, чтобы не отшатнуться.       Раздался тихий металлический скрип и щелчок. Тяжёлый ошейник перестал сдавливать горло. Спарроу непонимающе посмотрел на Джозефа. – Почему решил снять? – Сам увидишь. Но о побеге и думать забудь, я буду стоять в коридоре и ждать, пока ты закончишь со сборами. Как закончишь – позовёшь.       Оливер кивнул, чувствуя как на этом движении в подбородок и ключицы больше не упирается широкое стальное кольцо. Кинув ошейник с цепью в угол между кроватью и шкафом, Джозеф отошёл с прохода, пропустил в комнату Спарроу и закрыл дверь. С трудом отрывая взгляд от лежащих на полу оков, Оливер перевёл взгляд на постель и обмер.       Захотелось уйти. Убежать. Уснуть и не проснуться. Еле переставляя ноги, Спарроу дошёл до окна и попытался его открыть. Пластиковая рама не подалась. Снова заперто. Он провёл ладонью по лицу от лба до подбородка и похлопал по щекам, приходя в себя. Приходить в себя не хотелось, но другого варианта не было. Бутылку коньяка ему никто предоставлять не собирался, а значит действовать нужно было на трезвый ум.       Плотные шторы в два движения задёрнулись, погрузив комнату в практически непроглядную тьму. Включилась небольшая пузатая лампа, стоящая на прикроватной тумбочке, используемая Джозефом для вечернего чтения. С антуражем покончено. Теперь требуется вернутся к костюмам для актёра.       На кровати лежали атрибуты. Оглядев их со смешанным чувством, Оливер решил, что в этот раз местом проведения будет пол, а не кровать и, сглотнув ком в горле, начал раздеваться. Вещи все швырнул к ошейнику, а сам встал на колени перед лежащими на кровати девайсами.       Начал снизу. Два толстых чёрных манжета закрепились ремнями на лодыжках, два потолще – на ляжках, плотно обхватив их. Назначение висящих на фиксаторах небольших карабинов и цепочек он не знал и потому решил не экспериментировать. “Как стриптизёр, собирающийся танцевать на шесте…”, – хмуро подумал Оливер, затем перевёл взгляд на остальные ждущие своей очереди игрушки и взял первую попавшуюся. Ей оказался ободок с чёрными мягкими ушками. “Нет, даже не стриптизёр. Просто собака, а это намного, намного хуже”.       Стараясь не задумываться над действиями, он надел ободок. Рядом на покрывале остался лежать пушистый хвост с длинной пробкой на другой стороне. И тюбик лубриканта.       Дрожащие пальцы взяли первую игрушку, выдавили на неё смазку и, зажмурившись, Оливер опустился на локти. Зажав пробку правой рукой, он приставил её ко входу и надавил. Анус инстинктивно сжался, не позволяя протолкнуть глубже, чем на пару сантиметров. Спарроу рвано выдохнул. Прижимая хвост большим пальцем к ладони, средним он медленно проник сквозь колечко мышц. Задерживая дыхание подвигал им, раздвигая стенки и добавил указательный. Едва удержался оттого, чтобы сипло не застонать, но вовремя прикусил губу. Когда два пальца могли свободно двигаться, он вынул их и приставил кончик девайса, обильно смазанный лубрикантом. Тот вошёл без проблем, плавно продвигаясь всё глубже и глубже. В животе нарастало чувство заполненности. Игрушка давила изнутри, задевая точку, от взаимодействия с которой из горла Оливера рвался с трудом сдерживаемый протяжный стон.       Дилдо вошёл до упора. По внутренней стороне бедра стекала смазка, мягкая шерсть касалась тонкой кожи. Хвост свисал почти до колен.       Пальцы пошарили по мягкому покрывалу, ухватили широкую тонкую ленту с металлическим шариком, и Оливер аккуратно, стараясь не совершать лишних движений, чтобы не потревожить игрушку внутри себя, приложил её к шее и застегнул на небольшой замочек. Шарик тут же зазвенел в такт возни с ошейником. Оливер вздрогнул, словно очнувшись от транса.       Бубенчик. Позвякивающий обыденно и просто, оказался роковым звуком. Перезвон означал одно – Оливер упал так низко, что взобраться обратно уже не сможет. Он увидел себя со стороны – уважаемый капитан полиции, сейчас стоящий на коленях, полностью голый за исключением чёрных ремней, оплетающих тело, с болтающихся между ног толстым хвостом, ободком с ушами чёрной собаки и ошейником.       Теперь он на самом дне – где-то между мастурбатором и домашним питомцем. Уже не личность, а лишь живое существо, чьё мнение никого не заботит и чьи слова ни на что не влияют. Просто красивая игрушка, служащая для выполнения определенных действий и алгоритмов, после которых ему позволят ещё недолго пожить. А что ещё хуже, любой шаг теперь надежно связан с жизнью ничего не подозревающего Кристофера. К Оливеру привязали сотни маленьких нитей, тянущихся к другу, и каждое движение пальцем могло привести к необратимым последствиям. Один акт протеста, и раздастся выстрел. О нём Спарроу может даже не узнать. Вокруг него всё спроектировано таким образом, что единственный источник информации – Джозеф, а достоверность его слов проверить невозможно. В то время, как расчленённый Кристофер будет гнить в земле, Оливер будет беспрекословно слушаться своего единственного хозяина, свято веря, что вершит благое дело во имя близкого человека. И даже не будет подозревать о событиях, творящихся за пределами коттеджа. Поэтому всё, что ему остаётся – делать так, чтобы у Джозефа даже мысли не возникло о причинении вреда приятелю ненаглядного Оливера. Чтобы любимый не расстраивался и продолжал взаимодействовать с мучителем. Чтобы подставлял лицо под обильно льющееся семя и зад под хлесткое удары плети. Мерзко. Просто до тошноты отвратительно.       “Ты скатился, Оливер. Прекрати цепляться за остатки самоуважения, отбрось достоинство. Они лишь усугубят плачевную ситуацию. Просто позволь себя унизить. Растоптать. Подчинить. Сопротивление не только не поможет, а сделает хуже”, – Оливер так и не понял, чей голос эхом звучал в голове. Может, Джозефа, может, его самого. Здравый смысл или альтер-эго, хотя, чёрт побери, какая разница? Сейчас ему нужно к нему прислушаться.       Сколько времени займёт сегодняшняя игра? Час? Значит он сломает себя на час. Сломает и на два, и на три, если понадобится. Уничтожит себя целиком, разрушит и самолично растопчет, чтобы после возродиться фениксом из пепла. Он сможет. Он справится…       Оливер взял с кровати два зажима, соединённые цепочкой и, сглотнув, прихватил соски, тут же зашипев от острой боли, пронзившей грудь. Оставался лишь один атрибут, назначение которого он не знал. Тонкая палочка с неровными, изгибающимися краями и кольцом на конце. Оливер покрутил её и отложил, про себя обдумывая, что будет с ней делать и в какой позе. Джозеф хочет видеть его униженного? Значит он даст себя унизить. Он разберёт себя по частям и соберёт заново с перепутанными деталями так, чтобы строптивость стала послушанием и покорностью. Чтобы грозный тон сменился на елейный и тягучий. Потом он обязательно сможет переставить детали на исконное место и вернуть себе себя. Обязательно…       Оливер глубоко вдохнул и на выдохе вместе с потоком воздуха выпустил из тела всё, чем жил раньше. Достоинство. Гордость. Самоуверенность. Грубость. Силу. Гнев.       И запер настолько глубоко, чтобы клеймо позора до них не добралось. Чтобы после унижений Оливер открыл сундук с родными, принадлежащими ему личностными качествами и впустил обратно в грудь, навсегда забыв то, что с ним будет происходить и похоронив того, кем он собирался стать на сегодняшний день. – Я закончил! – крикнул он и не узнал свой дрожащий, запинающийся голос. Сейчас не время показывать слабость. Нужно взять себя в руки. Игра началась.       Дверь отворилась, впуская полоску света в ставший привычным полумрак. Голова Оливера была опущена, и он разглядел, как Джозеф прошёл к креслу и сел на него, закинув ногу на ногу, словно готовясь наблюдать за театральной постановкой. Что же, тогда именно её Оливер сейчас и покажет…       Он вскинул голову на невозмутимо следящего за его действиями Кристалла. Из одежды на нём были только чёрные брюки и ремень с массивной золотистой бляшкой. Не задерживаясь взглядом на голом торсе, Оливер лёг на спину, чувствуя лопатками холод пола, и плавно, словно в танце, приподнял бёдра. Кончиками пальцев провёл от паха по подрагивающему животу до груди, очертил соски, прищурившись от мгновенно пронзившей боли, и перешел к шее. Чуть сжал её, закатив глаза, а когда открыл их, с вызовом оглядел Джозефа. Равнодушие его исчезло, уступив азарту, смешанному с отчётливо проступающим желанием.       Пространства между креслом и кроватью хватало вдоволь, и Оливер собирался воспользоваться им всем. Он перевернулся на живот и тут же выгнулся в спине, словно потягивающийся кот. Цепочка на груди звякнула, стукнувшись об паркет. Раздвинув колени и выпятив задницу, Оливер специально подвигал ей в разные стороны. Хвост повторил движения, и Спарроу закусил губу и прикрыл глаза.       Подняв брови и снисходительно улыбнувшись, Джозеф нетерпении поманил его пальцем, как домашнего щеночка. Медленно, растягивая движения, Оливер двинулся к нему, так и не поднимаясь. Но, как ожидал Кристалл, возле кресла не сел, а упёрся ладонями в подлокотники и, коленом разведя ноги Джозефа в разные стороны, поднялся. Мягко поцеловал сначала его подбородок, затем щеку и лизнул приоткрытые в немом шоке губы. Джозеф от удивления распахнул глаза, но ничего не сказал. Тогда Оливер поцеловал его чуть более настойчиво, проникая в рот и сплетаясь языком. Пальцы перестали сжимать подлокотники и перешли к поглаживанию сильной шеи. Кончики ногтей изредка царапали кожу, но подушечки сразу же нежно проходились по местам, на которых оставались еле заметные тонкие вспухшие полосы.       Разорвав поцелуй, Оливер склонил голову и немного отодвинулся. – Как я могу тебя называть? – томно прошептал он на ухо Джозефа и аккуратно обвёл языком мочку. – Господин? Моему Господину нравится, когда я так делаю?       Джозеф еле заметно кивнул и голосом, пониженным на пару октав, проговорил: – Продолжай.       Оливер припал губами к шее. Венки под его языком забились от прилившей крови, и он практически с жаждой втянул кожу, оставляя наливающийся цветом засос. – Я принадлежу тебе. Только тебе. И готов делать всё, чтобы ты ни пожелал. Буду ползать на коленях, лежать, как послушный пёс в ногах, и шептать слова любви. Хочешь? – он опустился ниже, зацеловывая широкую крепкую грудь. Нежно провёл руками по мощной спине, оглаживая выпуклые мышцы. – Могу раздвигать ноги по одному твоему щелчку пальцев, могу позволить себя связать, чтобы Господин без перерывов трахал меня всю ночь, пока не заполнит спермой до краёв. Только пожелай – и сегодня я сделаю всё, что угодно.       Джозеф шумно задышал, щёки стали розовыми и плавно начинали переходить в малиновый. Он опустил глаза, но тут же их нехорошо сщурил. – Стой. Где катетер? Почему я его не вижу?       Оливер намеренно сильно смутился. Потупил глаза в пол и виновато объяснил: – Господин, я не знаю, что с ним делать. Прошу, простите, я… – закончить он не смог. Чужой указательный палец потянул цепь между зажимами вверх, и воздух тут же наполнился тихим, жалобным скулежом. – Нет уж, мы договаривались, что ты будешь использовать все предметы. Поэтому предлагаю нам сойтись на компромиссе в том, что ты заслуживаешь наказания. Согласен?       Последовал быстрый кивок. Снова опустившись на колени, Оливер пополз к кровати, осторожно взял неизвестную палочку в зубы и двинулся обратно. Вложил её в вытянутую ладонь и умоляюще посмотрел наверх. Порывшись в карманах, Джозеф достал наручники в одной стилистике с манжетами на ногах Оливера и длинный поводок. Приказал вытянуть руки и надел оковы на запястья, затем пристегнул поводок к небольшому железному кольцу ошейника, который Спарроу даже не заметил, находясь под впечатлением от бубенчика.       Чужая рука скользнула ниже, проходясь по… Оливер ни за что бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами, как ладонь по-хозяйски оглаживает его вставший член. Он не мог возбудиться от этой отвратительной ситуации! Просто не мог! Джозеф точно облил всю комнату духами с афродизиаком или добавил наркотик в кофе, но сам Оливер, по своей воле, никогда…       Мысли перебили резкими движениями. Рука размашисто скользила по его стволу, сильно сжимая у основания и снова идя вверх. Комната наполнилась протяжными стонами, сдерживать которые уже не было смысла. Колени затряслись, всё тело стало слабеть от прикосновений, но едва Оливер почувствовал подходящий пик и зажмурился, как ласку прекратили и к головке приставили что-то тонкое и холодное. – Замри, иначе ненароком травмирую, – приказал Джозеф, начиная вводить игрушку внутрь. – Нет! Погоди… – завопил Оливер и запрокинул голову, дёргая скованными руками. Железный катетер проникал глубже и глубже, усиливая жжение в уретре. Спарроу завыл, но, не обращая внимания на жалкие стоны и мольбы, Джозеф продолжал вводить игрушку, пока не дошёл до кольца. Сильные пальцы вновь прошлись по стволу, и Оливеру показалось, что он откинется от боли и непривычных ощущений прямо здесь и сейчас. Зато Джозеф выглядел донельзя довольным, с алчностью ловя каждый вскрик и жадно впитывая расширенными зрачками извивающегося Оливера, навсегда запечатляя его беспомощный и покорный образ в голове. – Так-то лучше, – пророкотал он, садистски ухмыльнувшись. – Пусть хотя бы на полчаса ты ощутишь боль, которая преследовала меня четыре года. Именно так я изнемогал, когда мог лишь смотреть на тебя без возможности прикоснуться или обмолвиться хоть парой слов. Чувствуешь, насколько невыносимо? Тогда теперь самое время поиграть. Разговаривать я запрещаю, ты же у нас на сегодня пёсик. Тогда “сидеть”, мой милый.       Двигаясь так, чтобы не причинить телу лишнюю порцию страданий, Оливер сел на пол, раздвинув колени. Дилдо вошло внутрь ещё глубже, и офицер закатил глаза и хрипло вдохнул. – Лежать.       Он послушно перевернулся на спину, подставляя живот под одаренную чужими ладонями ласку. Джозеф погладил его, специально зацепив каменный стояк, и снова отодвинулся. – Голос.       С секундной заминкой Оливер гавкнул, замолчал, и снова исполнил команду пару раз. В тишине собственный лай ему показался особенно развратным и унизительным, так что было неудивительно, что Джозеф остался удовлетворён. – Прекрасно. Теперь отсоси.       Он ожидал чего-то подобного, поэтому на коленях пополз к креслу. Когда он приблизился вплотную, Кристалл жестом приказал ему остановиться, и Оливер вопросительно поднял брови. Джозеф нагнулся и тянущиеся от фиксаторов на ляжках две цепочки с карабинами на конце прицепил к манжетам на лодыжках. Теперь Спарроу не смог бы разогнуть ноги, даже если захотел. Две единственные оставленные ему позы – стоя раком или на коленях. – Продолжай. Ах да, и руки я использовать запрещаю, – озвучил Джозеф, наклонив голову набок.       И Оливер приступил к делу. Пристроился между разведенных ног и закусил толстый ремень, норовя вытащить из пряжки. Получилось не с первого раза, но спустя минуту работы зубами, он смог заставить толстую чёрную кожу покинуть бляшку. Закусил маленький бегунок на ширинке и потянул вниз. Вставший член чуть не ударил его по носу, и он отшатнулся, в ужасе оглядывая огромный агрегат. – Будь послушным, не вынуждай меня повторять, – лениво проговорил Джозеф, но в расслабленном голосе Оливер сразу учуял угрозу и начал работу.       Прошёлся языком по всей длине ствола, покрывая вязкой слюной, поднялся вверх и обхватил губами истекающую смазкой головку. Слизал предэякулят, оставил поцелуй на тонкой кожице багрового члена и неспеша взял в рот. Тяжёлый вздох сверху лучше слов сказал о неземном удовольствии, и Оливер толкнул стояк глубже. Он проходился по выступающим венкам, работал языком и постепенно стал двигать головой. Внушительный стояк распирал, давя на нёбо, и чтобы взять хотя бы половину, приходилось сдерживать рвотный рефлекс. Оливер давился, порой задыхался, но, не давая себе передышки, брал ствол глубже.       Раньше он никогда бы в жизни не подумал, что будет стоять на коленях между раздвинутыми ногами мужчины и отсасывать ему, желая доставить как можно больше удовольствия. А сейчас он хотел именно этого. Он изо всех сил старался удовлетворить своего мучителя, уберегая тем самым от беды лучшего друга. Но сейчас даже думать о Кристофере было некогда.       Пухлые от давления губы обхватывали налившееся кровью естество, вёрткий язык приносил желанную для Джозефа ласку. Оливер даже знал как выглядит: выгнувшись в спине, соблазнительно выпятив задницу так, что хвост разметался по полу, изгибаясь полукругом, с позвякивающим при каждом движении кадыка бубенчиком и заплаканными от непрошенных, рефлекторно появившихся слёз потемневшими глазами.       В порыве чувств Джозеф ухватился за поводок и оттянул его за спину Оливера. Тот выпустил из рта член и дёрнулся назад, хрипло дыша. – Не останавливайся.       Оливер умоляюще посмотрел на него и, смаргивая с ресниц слёзы, потянулся вперёд, снова обхватывая губами ствол. Ошейник давил на горло, воздуха поступало всё меньше и меньше, но позволить себе остановиться и нормально вдохнуть Спарроу не мог. Натяжение ослабло, и он, шумно втягивая носом желанный кислород, направил ещё больше усердия в удовлетворение Джозефа. Когда ошейник грубо дёрнули снова, Оливер вынужденно зарычал так, что горловая вибрация прошлась по всей длине члена и, судя по откинувшемуся на кресле Джозефу, тому явно понравилось.       Он брал всё глубже, а когда дошёл до основания, почувствовал каким напряжённым стал член, ещё сильнее налившись кровью. Едва Оливер успел отстраниться, как Джозеф излился, брызжа горячей спермой. Белёсая жидкость обильно выплескивалась и стекала по лицу тёплыми липкими ручьями. Аккуратно размазав их по губам, Оливер вобрал в рот сразу два пальца, нарочито показательно облизывая их. Вкус спермы был терпкий, солоноватый, но не настолько ужасный, каким показался в первый раз.       На Джозефа же это действие произвело неизгладимое впечатление. Часто и глубоко дыша, он пожирал взглядом покрытые слюной пальцы, а затем, не говоря ни слова, схватил Оливера за волосы, дёрнул на себя и впился во влажные губы, слизывая остатки собственного сока. Остервенело работая языком, он касался дёсен и скользких рядов зубов, из-за чего обычный поцелуй превращался в нечто, полное животного желания и первобытной страсти. Джозеф словно пожирал Спарроу всего и без остатка, пытался вытянуть всю душу и не оставить ничего, кроме пустой оболочки. Воздуха не хватало, и Оливер сначала нежно коснулся его плеча скованными руками, намекая остановиться, а после впился ногтями, оставляя красные царапины. Кристалл разорвал контакт, только когда на его коже запестрело безмерное количество ссадин. – Ещё. Мне мало, – обезумевше прошептал он и повалил Оливера на пол. – Ты же кончил!.. – попытался воспротивиться Спарроу, тут же чуть не завыв от болезненных ощущений в уретре. – А тебе я приказал заткнуться, если забыл. Если всё сделаешь правильно, позволю кончить и тебе.       Едва не захныкав от обиды, Оливер снова открыл рот, и Джозеф вошёл сразу до самых яиц. Офицер, лежа на спине, приподнимаясь на локтях и сложив закованные ноги набок, так и не имея возможности их выпрямить, уже не успевал заглатывать распиравший глотку стояк. Джозеф, стоя на коленях над Оливером и вцепившись в чёрные вихры, насаживал голову всё сильнее, двигаясь бёдрами в такт, вынуждая кашлять и задыхаться.       Челюсть невыносимо болела, мышцы сводило, и Оливер еле удерживался от того, чтобы их расслабить – если бы он докоснулся до чувствительной кожи зубами, ему бы наверняка их выбили. По подбородку стекала слюна, капая на шею, язык безостановочно ласкал разгоряченную плоть, но нормально подстроиться под темп он не успевал. Стоящий член вбивался глубоко и быстро. Проникал до самого основания, так что при каждом толчке мошонка билась об подбородок. Пошлые шлепки, протяжные стоны, хрипы – вот чем была наполнена тёмная спальня, служащая плацдармом самых грязных демонов Джозефа для укрощения строптивца.       Сильная ладонь ухватила Оливера за член и сделала пару грубых движений, так что тот промычал что-то нечленораздельное и выгнулся навстречу ласкам. – Не пролей ни капли, – прорычал Кристалл, вторгаясь глубже в рот, и затрясся в накрывшей тело неге.       Еле успевая сделать пару вдохов носом, Оливер почувствовал, как в глотку стала вливаться сперма и, захлебываясь, стал быстро глотать её. Джозеф, продолжая ему надрачивать, подался назад и резким движением выдернул катетер за кольцо.       Из глаз Спарроу посыпались искры, и он подавился воздухом, ещё сильнее изгибаясь от собственного оргазма, накрывшего сплошной волной, больше напоминающей цунами. Сжал челюсть, благо теперь возможность была, и выплескивая семя на живот, молился, чтобы невероятный экстаз никогда не заканчивался. Всё тело опутали дрожь и эйфория, заставляя захлёбываться стонами и громко скулить, но от метаний его удерживали оковы, не позволяющие нормально дёрнуться навстречу долгожданному пику.       Джозеф, с прищуром оглядывая ещё не отошедшего от оргазма Оливера, повернул голову и тоном, не терпящим возражений, утвердил. – Ты расплескал.       Его голос подрагивал после второй по счёту сногсшибательной разрядки, но властность и уверенность позволяли стоять на своем. Повернувшись, Оливер на подрагивающих руках склонился и слизал семя с паркета. Держась из последних сил, чтобы не лечь и не отрубиться, он прошёлся языком по гладкой поверхности, не оставляя даже намека на капли. – Всё?.. Господин… – покачиваясь от усталости, вопросил Оливер. – Всё, – тяжело дыша, вытирая выступившие капли пота со лба, пробасил Джозеф. – Всё. Ты молодец.       Он кинул на пол ключ от нового ошейника, поднялся с колен и, пошатываясь, вышел в коридор, захлопнув за собой дверь.       Воцарившуюся на пару секунд тишину нарушил звук включённого крана и плеск воды. Застонав, Оливер опустился на пол и закрыл липкое лицо руками.       Он молодец. Он справился. Он сделал всё, что от него требовали и теперь должен был откуда-то найти в себе силы и пойти хотя бы умыться. Но сначала…       Хвост он достал с трудом, вылив на него изрядное количество лубриканта, ободок швырнул к тумбочке, ошейник, снятый благодаря всучённому ключу, отправился следом. Соски успели онеметь, и когда пришёл черёд снимать их, в животе всё завязалось в сложный морской узел.       Вскоре все игрушки были отброшены в сторону, а Оливер, взяв в охапку домашнюю одежду, пошёл в ваннную комнату. Отмыл в ней себя, старательно избегая прямого контакта с зеркалом. Он же действительно его разобьёт сразу, как только увидит отражение.       Оделся, вышел, шмыгая носом и разминая затёкшую челюсть. На улице начался сильный дождь, барабанящий по крыше террасы. На кухне стоял за столешницей кухонного гарнитура и что-то готовил Джозеф, совершая более резкие, чем обычно движения. Спарроу вгляделся и довольно быстро понял, что сейчас тот находится в состоянии далёком от адекватности. Подрагивали от напряжения руки, и Кристалл сжимал пальцы левой в кулак, стараясь скрыть мандраж, а правой яростно орудовал кухонным ножом, нарезая овощи. – Ты чё? – холодно спросил Оливер у русого затылка. – Я? Я ничё! Со мной всё нормально, – огрызнулся Джозеф, по-прежнему к нему не поворачиваясь.       “Ты седьмой раз салат солишь, какое в жопу "нормально"”, – подумал Оливер, но со злорадством отметил, что не ему одному херово. Пусть тоже пострадает. Сам выдумал “игру”, сам не ожидал, что она сбудется. Идиот.       Когда Джозеф обернулся, левый глаз его два раза дёрнулся, но он сам даже не попытался замаскировать нервный тик. Даже не притронувшись к только что приготовленному салату, он скрестил руки на груди и скривился. – Не ожидал, что будешь так смиренно себя вести. Ты что, сломался? Так просто? Лишь из-за того, что сам встал на колени и отсосал мне? Это довольно низко для тебя, Оливка.       Все гневные слова разом застряли в горле. “Оливка”, что за прекрасное прозвище для собачки, виляющей хвостом перед своим владельцем. – Я жду большего. Где крики? Где сопротивление? Тебя всегда хотелось завоевывать, брать силой, а если мне удалось сделать это за один час, то я разочарован. – Нет, – мотнул головой Оливер, становясь к ближайшей стене и опираясь об неё. – Меня нельзя сломать подобными вещами. Я выдержал и больше повторять подобного не собираюсь. Да, я смог отсосать даже такому мерзкому уёбищу как ты, и то только потому что мне не предоставили выбора. – Да потому что. Нужно было. Думать. Раньше, – словно привязывая к каждому слову по камню, отчеканил Джозеф, кривя губы в жёстком оскале. – До того, как я впервые пожал тебе руку, до того, как ты назвал меня напарником или зашёл в этот дом. Тогда у тебя ещё был шанс вырваться, если бы хватило духу бежать без оглядки. Ведь сейчас этот шанс я не предоставлю. А если у тебя получится каким-то образом улизнуть, то кара наступит мгновенно. Результат твоего глупого решения отразится не только на тебе, а ещё и на Кристофере. – Я же сделал, что ты хотел. Больше не смей упоминать его. Забудь это имя. – Погоди, ты что, думал, если один раз совершил сексуальный перфоманс, так жизнь твоего дружка спасена? – искренне удивился Джозеф, даже опуская руки. – Настолько низко её ценишь? Нет, дорогой мой, подобные игры будут повторяться каждый день, пока ты не прекратишь думать о побеге и не начнешь размышлять о нашем с тобой удовольствии. – Нет. НЕТ! – заорал Оливер, в бешенстве сжимая кулаки так, что на ладони осталось по четыре алых тонких месяца, повторяющих след от ногтей. – Отбрось уже свою гордость, – хмыкнул Джозеф, снова отворачиваясь и возвращаясь к нарезке помидоров. – Те жалкие крупицы, что ещё остались, я помогу раздавить в ближайшее время для твоего же блага. Оглянись вокруг и осознай, что прогибаться – единственное, что тебе остается. Склони голову и беспрекословно слушайся, а я, в свою очередь, позабочусь о наслаждении и для тебя.       Почему Оливер стоит?.. Он же может кинуться, попытаться ударить ненавистного деспота виском об стол или пырнуть ножом. Но стоит и молчит, глубокого дыша, так что вся грудная клетка ходит ходуном, и только выступающие желваки на скулах выдают бешенство. Да потому что это шантаж. Игра не по правилам. Жизнь Кристофера – не то, чем Оливер готов рисковать. Приплетать единственного человека, который по-настоящему любит Спарроу в конфликт между тираном и пленником – это безумство. Ему нет оправдания.       Послышался тихий “ой”, и Джозеф, оглядывая порез на руке, словно видя кровь в первый раз, что-то промычал про пластырь и пошёл в ванную комнату, хрустя по пути суставами пальцев от перекипающих через край эмоций. А Оливер, смотря вслед, периферическим зрением наткнулся на прислонённую к стеллажу длинную швабру и в ступоре перевёл на неё взгляд. Она выделялась из общей массы вещей тем, что единственная стояла не на своём месте. Утром ей протирали пол и не успели убрать в кладовую. А сейчас…       Сердце пропустило удар. Второй. На третий Оливер, плохо соображая, что творит, неслышно пошёл к ванной, по пути взяв швабру, и быстрым движением всунул её между ручкой и дверью. В эту же секунду дверь дёрнули, но толстый деревянный стержень выдержал напор и не шелохнулся. Раздался оглушительный грохот, знаменовавший удар кулака об прочную дверь, но Оливер уже мчался к прихожей. На бегу впечатался руками в дверь, не успев притормозить, затем вцепился в ручку, опустил её, готовый к тому, что та окажется запертой, и со всей силы дёрнул на себя. Входная дверь распахнулась, Оливер грохнулся на спину, смотря на улицу, словно на портал в иной мир.       Очередной громкий “бдыщ”, напоминающий о скоротечности времени. Едва заслышав его, Спарроу мгновенно поднялся и кинулся прочь из коттеджа. В мгновение ока пересёк залитый дождём двор, и остановился рядом с огромной железной дверью. Сбоку от неё был вставлен кодовый замок с девятью кнопками и электронный дисплей с шестью пустыми ячейками для ввода. Оливер не знал пароля. Он даже не подозревал о его существовании.       Судорожно осматриваясь в поиске предметов, на которые можно будет залезть, а от них уже допрыгнуть до верхушки бетонного забора и подтянуться, он наткнулся на приоткрытую дверь гаража. Там точно должно быть полно если не хлама, то полезных предметов в виде табурета или стремянки.       Оливер рванул туда, распахнул дверь и замер.       Перед Лексусом, занимающим половину пространства огромного гаража стоял, поблескивая хромированными вставками, чёрно-лаймовый Кавасаки. Его Кавасаки. Его мотоцикл, с царапиной на пластиковой зелёной облицовке корпуса, появившейся год назад, когда Оливера подрезал нетрезвый водитель джипа и тот полетел на землю, заваливаясь на левый бок. Эту царапину Оливер мог узнать из тысячи и потому сейчас чуть не взвыл от злости.       Сразу стало понятно, почему в автосервисе все мямлили, бормоча о новых и новых найденных поломках в мотоцикле. Кристалл просто не желал, чтобы Оливер ездил на любимом детище по непонятным простым людям причинам. Подкупил Джозеф работников или угрожал вырезать их семью – было совершенно неважно. Он захотел – он сделал. Задуманное ему удалось вопреки морали и законам страны. Ему всегда удавалось всё, чего бы он ни пожелал, но Джозеф не учёл одного. Швабру.       Оливер быстро обошёл мотоцикл, присел и пошарил по внутренней стороне широкого пластикового обтекателя. Пальцы сразу уцепились за небольшой железный ключ с резиновой накладкой, и не веря своему счастью, Спарроу вытащил находку. Запасной ключ зажигания, чтобы на СТО могли завести мотоцикл, проверяя его состояние. Работники о нём знали, но не воспользовались. А Джозеф просто не знал.       Раздался треск ломающегося дерева и грохот. Звучно сматерившись, Оливер вставил ключ в замок зажигания, повернул и кинулся к воротам. Только сейчас он понял, что любой гараж открывается изнутри и устраивать Олимпийские игры, перепрыгивая с палкой через забор, ему вовсе необязательно.       Дальше действия для него происходили, как в раскадровке фильма. Хлопнула входная дверь коттеджа. Оливер нашёл переключатель и с размаху впечатал в него ладонь. Кинулся обратно, убрал мотоцикл с подножки и перекинул ногу через сидение. Массивные двери стали раздвигаться в разные стороны. В гараж ворвался взбешённый Джозеф, с перекошенным от гнева лицом. Оливер отпустил сцепление и выжал газ.       Ещё секунда и сильная рука успела бы вцепиться в пассажирское сиденье или толкнуть мотоцикл. Из-за хлынувшего в кровь адреналина и плохой координации Оливер бы точно не удержался и полетел на холодный пол, так и не успев выехать из гаража. Но секунды Джозеф не получил.       Мотоцикл вылетел на улицу, словно всё время простоя готовился рвануть на свободу. Оливер обернулся на прощание, и только появившаяся слабая улыбка исчезла, как только он увидел захлопывающуюся дверь Лексуса и Джозефа на водительском сидении. Спарроу взвыл от отчаяния, запрокинув голову и подставляя под холодные капли лицо. Быстро переключил передачу и посильнее сжал ручку газа.       Дерьмо. Вот же дерьмо. Абсолютное и бесповоротное. Он действительно ожидал, что его банальная, однако прочная конструкция выведения Джозефа из строя даст необходимое время, чтобы покинуть злосчастный коттедж и уехать так далеко, что мерзавец до него не доберется. Но Кристалл, как всегда, превзошёл все ожидания. Может, сломал швабру, может, выбил дверь, тем самым отсекая отведенное для побега время. Но он выбрался. В сотый раз Госпожа Фортуна благоволила своему любимчику. А Оливер в сотый раз впадал в неугодность.       Ливень хлестал, как в тропиках, заливая водой нос и уши. Капли градом текли по лбу и щекам, спускаясь по шее и ныряя под ворот. Футболка промокла насквозь спустя минуту, как он оказался под дождём, и теперь неприятно липла к телу.       Мотоцикл слушался неохотно, колёса скользили по мокрому асфальту, так и норовя поехать в сторону и занести своего хозяина в кювет. Оливер без шлема и экипировки, дорога вся в лужах, и, проезжая каждую, офицер молился на то, что Кавасаки не поведёт вбок, и не убьёт его самого. Выжить при столкновении с Джозефом лицом к лицу и умереть, удирая от него. Настолько правдоподобно, что даже не смешно.       Дорогу он помнил плохо, к тому же плотная завеса дождя скрывала обзор, не позволяя видеть ничего дальше пятидесяти метров. Рядом с ним проносились машины, обдавая брызгами, и он морщился, тряся головой и сдувая с носа капли. Убирать руку с руля Оливер не решался.       Поворот. Вроде здесь Джозеф сворачивал направо, когда вёз его в дом, а значит сейчас уже Оливеру нужно завернуть влево. Ключевым словом было “вроде”. В ночи он пытался определить маршрут, но быстро сбился, так что сейчас вся надежда была на обрывки воспоминаний и врождённую интуицию, которую он лишь однажды забыл послушать. Аукнулось ему неповиновение знатно, а эхо продолжало звучать в ушах до сих пор.       Впереди мелькнул неяркий жёлтый свет, быстро сменившийся на красный. Движение вокруг остановилось, и Оливер, скрипя зубами, нажал на тормоз. По мокрому асфальту лавировать между рядами было сродни самоубийству, и, убирая прилипшие ко лбу волосы, Спарроу обернулся, надеясь не увидеть тёмно-синюю машину.       Лексус, словно радуясь вставшему потоку, ускорился, обгоняя ещё не до конца замедлившиеся автомобили, сокращая разделявшее его и мотоцикл расстояние. С трудом всматриваясь в стекло с постоянно работающими дворниками, Оливер разглядел, как Джозеф одну руку не спускает с руля, а второй держит возле уха телефон.       Всё тело прошиб холодный пот. Кому же ещё может звонить чокнутый придурок, как не лучшему другу, выручающему из всех бед, которые требуют усмирения строптивых?! Не жизнь, а сплошная череда подстерегающего на каждом шагу пиздеца! Оливер давно знал, что ему не везёт ни в картах, раз уж он постоянно в них проигрывал, ни в любви, раз уж на горизонте отношений, улыбаясь во все тридцать два его с распростертыми объятиями ждал одни-единственный Джозеф, заранее избавившийся от остальных соперниц. Но то, что из-за него не будет везти ещё и близким людям, Оливер никак не ожидал.       Лучшим решением было бы броситься под любую машину и избавить мир от недоразумения, обделенного везением и несущим беды всем, с кем взаимодействует по своей воле, но, как только Спарроу представил, как Джозеф раскапывает его могилу, крепко стискивает труп в объятиях и совершает действия, о которых Оливеру даже думать не хотелось – он отбрасывал любые мысли по поводу самоубийства. Нет уж, нужно во что бы то ни стало выбраться из сумасшедшей ситуации, в которую его загнали. Оливер не даст себя сломать. Он и не в такие передряги попадал.       Зажёгся зелёный свет. Оливер с Джозефом одновременно дали газ и помчали вперёд по улице. Мелькнул знак, указывающий в сторону города, и Спарроу без промедлений свернул на большое шоссе, ускоряясь. Трасса широкая, со множеством рядов и обгонять очередную машину не составляло труда как Кавасаки, так и Лексусу.       Замелькали знакомые ландшафты родного города. На привычной местности Оливер рулил более уверенно, объезжая тут же принимавшиеся сигналить автомобили. Маршрут он знал заранее, а потому, когда до нужного двора оставалась пара километров, посильнее сжал ручку газа.       Остановившись возле подъезда Кристофера, он поставил мотоцикл и рванул к двери. Выходившая бабушка испуганно отпрянула в сторону, когда Оливер пронёсся мимо, пулей влетая на лестничную клетку, перепрыгивая через три ступеньки. Оказавшись на втором этаже, он тут же зажал звонок и держал под однообразную трель до тех пор, пока не услышал шаги.       Открывший дверь Кристофер сначала отшатнулся, переводя взгляд с промокшей фигуры друга на его диковатый взгляд, но быстро взял себя в руки и втащил Оливера в квартиру. – Где ты был?! – Нет времени объяснять. Прости за всё, пожалуйста, но сейчас тебе нужно бежать и чем дальше, тем лучше.       Кристофер хотел что-то спросить, но холодные пальцы, вцепившиеся в его запястья, лучше слов передали всю серьёзность ситуации. – Хорошо, я скроюсь. Только от кого?       Оливер сжал свои волосы, от чего на пол потекла пара тоненьких ручейков и посмотрел на настенные часы, страшась каждого крохотного сдвига секундной стрелки. – От Коллина. – Какого ещё Коллина? Маньяка? Это он тебя взаперти держал?       Короткий диалог прервал громкий хлопок железной двери, ведущей в подъезд. Оливер обогнул Кристофера и быстро пошёл на кухню. Лексус стоял в метре от его мотоцикла. Спарроу подавился воздухом. – Убийцей оказался Джозеф, и сейчас он пришёл за мной, – сипло проговорил Оливер, чувствуя, как почва уходит из под ног. Он в ловушке. Бежать больше некуда. – Так и что ты стоишь, прыгай в окно, живей. Второй этаж, ноги не переломаешь, – громкий уверенный голос привёл в чувство, и, сглотнув, Оливер быстро открыл окно, залез на подоконник и напоследок обернулся. – Прости меня. – Смотри мне ирисы не затопчи. Их смерть я тебе не прощу, – не удержался Кристофер, хлопая друга по плечу. – Придурок ты, Крис, – криво усмехнулся Оливер и спрыгнул вниз. Перекатившись по траве, он вскочил на ноги и рванул к мотоциклу, слыша крик вдогонку: – Всё-таки затоптал, авантюрист несчастный!       Слабо улыбнувшись, подбегая к Кавасаки, Оливер поднял голову, думая пересечься взглядом с Кристофером, но наткнулся на обращённый к нему взор Джозефа за мутном окном. Стоявший на лестничном пролёте между первым и вторым этажом Кристалл спустя секунду ринулся вниз, а Оливер сел на мотоцикл и рванул к полицейскому участку.       Пока он ехал, вокруг всё смешалось в бурное, густое варево. Слышались возмущённые возгласы высовывающихся из открытых окон водителей и оглушительные гудки автомобилей. Светофоры, повороты, запутывание следов, зеркала заднего вида, отображающие следовавшие за мотоциклом машины. Шарахающиеся в сторону пешеходы, грохот трамвая над ухом, очередной противный звук клаксона Хонды, которую случайно подрезал Оливер, слишком резко завернув влево. Лексус уже длительное время не появлялся позади, и забрезжущая вдали надежда покинуть Джозефа стала почти осязаемой.       До полицейского участка оставалось совсем немного. Мигал индикатор нехватки топлива, и Оливер молился, чтобы бензина хватило до окончания догонялок в родном отделении среди коллег. Он так хотел выйти победителем. Пусть хоть раз, один мало-мальский раз судьба сжалится над бедным офицером и пощадит его. До участка оставалось совсем чуть-чуть, вот он уже, стоит в конце улицы, на пересечении дорог буквой “Т”. И до него осталось совсем немного…       Но, как оказалось, судьба Оливера ненавидела. Чем ещё объяснить, что, едва он стал подъезжать к отделению, с правой стороны ему наперерез, не сбавляя скорости, выехал тёмно-синий Лексус, отрезая путь к трёхэтажному серо-синему зданию.       “Он меня задавит”, – единственная мысль, вспыхнувшая яркой лампочкой в голове. Еле удержав равновесие, Оливер вырулил влево, избегая столкновения и проносящегося в считанных сантиметрах блестящего корпуса. Джозеф резко сбавил темп и пристроился сзади, копируя все манёвры, пытавшегося повернуть или замедлиться мотоцикла. Участок остался позади. – Сука! Ёбанная сука! – крикнул, обернувшись на Лексус, Спарроу. Джозеф ухмыльнулся одним уголком рта и прибавил газу, чудом не зацепив бампером заднее колесо. У Оливера внутри всё похолодело. Они мчались, словно в ГТА, совершенно не заботясь ни о безопасности, ни об окружающих. Две задачи – “убежать” и “догнать”, и каждый преследовал свою цель: Джозеф – поймать паршивца, Оливер – просто выжить.       Спустя несколько минут они выехали из города и стали петлять по улочкам его заброшенной части. Последний раз Спарроу здесь был, когда приезжал на осмотр Лиама, тридцатой жертвы. Ехать по тем же местам, зная, что ты – сероглазый брюнет, и за тобой гонится маньяк, трепетно выбиравший для убийств именно такой типаж, было жутко. До мурашек. До кома в горле. До помутнения.       Мотоцикл стал сбавлять скорость. В панике Оливер зажал газ, стал дёргать ручку, но Кавасаки, как загнанная лошадь на последнем издыхании, сделал крохотный рывок и продолжил замедляться. Тогда Оливер остановился и бросил мотоцикл, уже не заботясь о будущих царапинах на зелёном пластике. Судорожно оглядываясь на заброшенные дома, с покосившимися рамами, выбитыми стёклами и изрисованными граффити кирпичными стенами, он рванул прочь с открытого пространства.       Переулок, в котором он оказался, вёл в видневшуюся вдали арку. По бокам теснились здания, пара редких дверей с ведущими к ним одной-двумя ступенями были заколочены досками. Кругом стояли контейнеры, доверху наполненные мусором. Ухватившись взглядом за темневший впереди выход, Оливер бросился к нему, огибая кучи отходов.       Узкий проход сдавливал, заставляя постоянно смотреть под ноги, чтобы не наткнуться на смятую пластиковую коробку, сгнившие продукты или старое тряпьё и не поехать на них по лужам. Дождь не стихал, но сквозь шум ливня и своё хрипящее дыхание, Спарроу показалось, что он услышал шаги. На одних инстинктах он пригнулся и нырнул за большой коричневый помойный бак. Позволил себе перевести дух и прислушаться. Ничего кроме барабанящих по металлу, пластику и целлофановым пакетам капель слышно не было. Он подождал ещё с полминуты и уже хотел вылезти из укрытия, как тут же замер, когда совсем рядом громогласный голос объявил: – Тик-так, Оливер! Если выйдешь сам, я буду более благосклонен и мы просто поедем домой и там обговорим твоё поведение.       Спарроу зажал рот рукой, чтобы не выдать местоположение даже малейшим вдохом. – Хорошо, значит мы играем в прятки. Тогда я считаю до пяти, не могу до десяти. Раз…       Раздался громкий треск сломавшегося пластикового контейнера, стоящего в нескольких метрах от убежища Оливера. – Два!       Удар об железный бак. Эхо разнеслось по узкому переулку и тут же запрыгало по стенам, отражаясь от них. – Три!       Звук разбитой бутылки. До носка Оливера долетели маленькие зелёные осколки и белые крошки стекла. Офицер быстро-быстро задышал, не в силах обуздать накрывшую с головой панику. – Четыре!       Грохот выстрела. Спарроу вздрогнул и ощутил, как немеют конечности, связывая своего обладателя верёвками страха. – Пять! – воскликнул Джозеф и перегнулся через укрытие Оливера, глядя на него обезумевшим взглядом.       Вскрикнув, Оливер оттолкнулся от земли и рванул прочь, ощущая, как свинцовые ноги моментально стали лёгкими, словно к ним привязали по четыре крылышка. Он не оглядывался, зная, что Джозеф за ним не бежит. И вскоре понял почему.       Три выстрела, прозвучавшие почти залпом и спустя секунду четвёртый. Пуля попала в ногу. Сначала Оливер не понял, что произошло. Потом ему показалось, что внутреннюю сторону икры полоснули тесаком, отрывая её от остальной голени.       Мир пошатнулся и поплыл в сторону. Правая нога запылала, как будто в неё до упора всадили тупой нож и начали медленно прокручивать, разрывая мыщцы изнутри. Оливер громко застонал от боли но, наступая лишь левую ногу и опираясь о баки, продолжил идти, зажмуриваясь от невыносимых мучений. Ему было необходимо совсем чуть-чуть усилий. До арки оставался один шаг, и, стиснув зубы, он его сделал. Но неожиданно понял, что никакой арки нет. Что всё это время на стене тупика был очень убедительно изображён выход во двор. А никакого двора не было. И выхода тоже.       Не веря в то, что происходящее творится взаправду, Оливер снова и снова ощупывал мокрую холодную стену, словно собираясь нажать на скрытый кирпич, открывающий потайную дверь, которая позволит ему спрятаться в полумраке тёплого сухого помещения. Но ничего не открылось. Стена оказалась твёрдой, шершавой и недвижимой.       Оливер в замешательстве обернулся, и тут же его откинуло на ближайший к тупику закрытый железный бак. Предплечье от кисти до локтя пронзила острая боль от разрезавшего кожу кончика ржавого гвоздя. Кровь большими каплями падала на металлическую поверхность, смешиваясь с дождевой водой, сразу же разбавляющей насыщенный бордовый цвет прозрачным.       Огромное тело зажало Оливера между собой и контейнером, вдавливая животом в угол крышки и задевая простреленную ногу так, что офицер надрывно вскрикнул. Рот тут же закрыли, крепко обхватив широкой ладонью челюсть, затем голову резко подняли. – Ты сбежал! ТЫ! СБЕЖАЛ! – рявкнул прямо в ухо Кристалл, сжимая пальцами бледные щёки, оставляя на них розовеющие полосы. – Да как ты посмел?! Что мне ещё нужно было сделать, чтобы ты смирно сидел дома? Заковать в колодки? Посадить в клетку?! Да я так и сделаю, как только вернёмся! Ты у меня с колен вставать не будешь, умоляя о пощаде! – Да чтоб ты в своём доме сгорел заживо, мудак ебучий, – скривился Оливер, и ему снова закрыли рот, с силой прижимая ладонь к дрожащим губам. – Ты сгоришь вместе со мной, уж я об этом позабочусь, – с ненавистью в голосе пророкотал Джозеф и дёрнул тотчас же укушенной ладонью. – Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.       В спину толкнули так, что Оливер грудью впечатался в железную крышку. Он дёрнулся, но его сжали мёртвой хваткой, придавливая так, словно сверху водрузили гранитную плиту весом в пару-тройку центнеров, а не человеческую особь мужского пола. – Ты в своём уме? Здесь собираешься?!. – вскричал Оливер, тщетно пытаясь вырваться. – А кто мне запретит? – осклабился Джозеф, запуская руку под домашние шорты и оглаживая упругие ягодицы, с силой проводя по ним пальцами. – Захочу – здесь, захочу – в ближайшем торговом центре на парковке. Тебе же никогда не нравилась романтичная атмосфера, которую я создавал, значит, думаю, на помойке устраивает больше. А мне совершенно без разницы, где тебя иметь.       Церемониться с Оливером никто не собирался. Еле дыша, в последний раз уповая на адекватность Джозефа – хотя откуда ей вообще взяться, – он прохрипел: – Ты мне ногу прострелил. Я через полчаса кровью изойду. – Значит я буду трахать тебя полумёртвого. Или мёртвого. Мне не важно.       И, рывком стянув шорты вместе с бельём, он вошёл на всю длину, принимаясь равномерно вколачиваться в застонавшего от сворачивающей кровь боли Оливера. Из последних сил Спарроу подался вперёд, но в живот только сильнее впился острый угол. Сильная ладонь удерживала за вихры без конца мотающуюся голову, чужие бёдра бились о выпяченную от позы задницу. В нос ударил тошнотворный запах гнили, и Оливер чуть не задохнулся от ядовитого воздуха и творящегося с ним насилия. Джозеф постоянно то закрывал ему рот, чтобы выкрики не вылетали за пределы переулка, то наматывал чёрные волосы на кулак и запрокидывал ему голову, заставляя смотреть прямо на граффити с изображённой тёмной аркой.       Вот оно, олицетворение всей жизни Оливера. Иллюзия возможности побега, выдуманный выход, оказавшийся просто картинкой на стене. А на деле Оливер снова ничего не решал. Его телом пользовались, как заблагорассудится, словам не внимали, желаниям не придавали значения, и он лежал, упираясь ладонями в железную крышку мусорного бака, весь продрогший от непрекращающегося ливня, и уже не хотел бороться. Зачем, если он проиграл?..       Разгорячённый член всаживали до упора, а когда ноги Оливера затряслись от напряжения и потери крови, Джозеф взял его за талию и подсадил выше, так что голые стопы теперь даже земли не касались. Края крышки впились в бёдра и давили при каждом новом толчке, а по голени с новой силой потекла тёплая жидкость. – Я никогда тебя не отпущу. С переломанными или ампутированными конечностями ты вечно будешь рядом со мной, слышишь? – рявкнул сзади Джозеф, в ярости входя так глубоко, что Оливер едва ли не органами почувствовал пронзающий живот ствол. Разработанный дилдо анус играл Кристаллу на руку и позволял ему не сдерживаться и не опасаться, что своими неистовыми толчками он порвёт офицера. – Я бы отдал тебя Коллину на воспитание, – продолжал Джозеф, вдалбливаясь с новой силой. – Но есть две причины, почему этого не сделаю. Во-первых, я не хочу, чтобы другой мужчина тебя касался. Ни мужчина, ни женщина, ни транс, ни кошка, ни божья коровка не имеет права дотронуться до тебя. Ты только мой. И останешься моим навсегда. А во-вторых, у Коллина теперь есть подарок и заниматься тобой ему будет некогда.       Крик рвался наружу, но получились только бессвязные рыдания. Капли дождя стекали по лицу, скрывая два ручейка слёз, но надрывный плач шум перебить не смог.       Кристофер не успел убежать. Неизвестно живой он или благодаря стараниям Коллина уже нет, что с ним стало или что его ждёт. Коллин, Коллин, кто он там по профессии, вроде…       Оливер завыл, обессиленно содрогаясь на мокром железном листе. Он облажался, причём облажался настолько страшно, как ему не удавалось даже в худших ночных кошмарах. Если Кристоферу придётся хуже, чем ему, а ему точно придётся, то Спарроу даже представить не в состоянии, есть ли хоть крохотная возможность исправить ситуацию, пока не стало слишком поздно.       Сейчас ему казалось, что он на грани потери сознания. В него вколачивались молча, и только шумное дыхание говорило о том, что сзади человек, а не секс-машина. Правая нога онемела, теряя чувствительность, задница горела, а тело ломило от неудобно позы. Сколько прошло времени от мгновения, когда Джозеф в него вошёл, до момента, когда на спину полилась чужая сперма, он не знал.       Футболку разрезали и вытащили из под трясущегося Оливера, вытерли ей семя с мокрой поясницы и кинули в кучу объедков. Вздрагивающего от малейшего прикосновения Спарроу взяли на руки и понесли прочь из тупика.       Усадив офицера в машину, Джозеф заблокировал двери и кинул ему бутылочку средства для дезинфекции и бинт. – Обрабатывай, – он кивнул на рассечённую руку. – Если снова упрёшься и начнётся заражение – отрежу тебе руку по локоть.       Сглотнув снова подступившие к горлу рыдания, Оливер глубоко вдохнул и вылил на внутреннюю сторону предплечья пахучую жидкость. Рана тут же зашипела и покрылась белой пеной, маскируя кровь под бурлящими крохотными шариками. На место выстрела Спарроу даже смотреть не хотел. – Нога… я её не чувствую, – он даже не узнал собственный голос, охрипший после криков и бесполезных метаний. – Она просто затекла от непривычной позы. Не волнуйся, скоро я тебя к ней приучу, и тело будет реагировать соответствующе. – Прикалываешься сейчас? – осипшим голосом пробормотал Оливер. – Ты в меня выстрелил. – Да брось, ты везунчик, пуля по касательной прошла. Болевой шок со смертельным ранением не путай, второго тебе удалось избежать.       “Везунчик”.       От этого слова Оливеру физически стало плохо. Он с трудом перевёл взгляд на икру, осматривая рассечённую рану, и затуманенное сознание вывело слабо утешающий факт: пуля не пробила кость, даже мышцы почти не задела, а лишь оставила глубокий рубец, размером с средний палец. – Останется шрам, – не поднимая взгляда, обрабатывая и бинтуя рану, тихо произнёс он. – И никогда не сойдёт. Первый шрам от тебя. – С почином поздравить? Оливер, ты сам напросился. Я изо всех сил старался был добрым, но твоё поведение перешло все границы дозволенности.       Машина тронулась и плавно поехала, оставляя снаружи лежащий на боку мотоцикл и прерывистую дорожку из красных пятнышек на асфальте. Город, из которого они уехали всего полчаса назад, остался тошнотворно таким же – равнодушным к страданиям своих же жителей, ярким, красочным и закрывающим глаза на бедствия. – Ты… ты не мог так поступить с Кристофером, – сглотнув, еле выговорил Оливер, когда они почти подъехали к его родному двору. – Да ты что? А я думал, что это ты не мог бросить меня одного и сбежать, но, как видишь, мы оба друг в друге сильно разочаровались. Хочешь убедиться на деле?       И не дожидаясь какого-либо решения, Джозеф свернул во двор. Припарковался, открыл заднюю дверь, силком вытащил Оливера и поволок его к крайнему подъезду. Железная дверь, не так давно нормально работающая, сейчас была неисправна, и потому Кристалл без труда открыл её нараспашку и потащил за собой Спарроу. На втором этаже толкнул прикрытую, но незапертую входную дверь и практически швырнул в квартиру офицера. Тот застонал, упав и больно ударившись ещё здоровыми конечностями, но, смаргивая туманную пелену, постарался быстро прийти в себя.       Он заоглядывался, и теперь онемела не только правая нога, но и всё тело целиком. В коридоре было всё вверх дном. На одной петле висела разбитая стеклянная дверца шкафчика с цветными прозрачными зверятами, которых так любил коллекционировать Кристофер. На полу раскинулись книги, укрывая вырванными страницами ламинат. На кухне валялись стулья, один со сломанной спинкой, другой с отколотой ножкой. В квартире не было ни единой живой души, кроме их двоих. – Надеюсь, Коллин перерезал ему сухожилия, чтобы не мог бегать так резво, как ты, – равнодушно сказал Джозеф, пиная носком туфли разбитую стеклянную фигурку тигра. – С него станется, он предпочитает не усложнять себе жизнь, а действовать, мм… более радикально.       Разгромленная квартира, битые коллекционные звери, сломанная мебель и пропавший друг. И всё из-за Оливера. Абсолютно всё… – Прости… прости, прости, прости меня, – задыхаясь, зашептал Спарроу, прижимая к груди две половинки зелёного слона. – Я тебя во всё это втянул. Я во всём виноват.       От пустой квартиры пахло оцепенением и мрачной ненавистью. Она молчала, оставаясь безответной, и это было намного хуже, чем, если бы за грехи Оливера, на него свалился стеллаж. Комнаты погрузились в оглушительную тишину. Лишь поскрипывал отломанный шкафчик, напоминая о мирном времени, когда его любовно поглаживал пропавший хозяин…