Пять секунд, чтобы сбежать

– Небо безмолвно – ему наплевать,

Пока ты живой – тебя можно сломать.

– Нет, не люби меня – лучше убей,

Если твоя реальность станет моей.

БДСМ – Гештальт

      Джозеф не понимал, что с ним творилось. С тех пор, как Оливер поселился в коттедже, а это ни много ни мало – чуть больше недели, Кристалл ощущал невероятный прилив энергии, которая за неимением нужного русла, превращалась в необузданное рвение и фанатичную страсть. И из последних двух уже выходили все проблемы. Личный фронт действительно стал фронтом – кругом свистели пули, оказывающиеся дорогой посудой, Джозефа резали словами, убивали едкой желчью, а он, наплевав на нормы морали, издевался над противником с присущей ему жестокостью. После вчерашнего побега и вылившихся из него событий, Оливер вообще наотрез отказался спать с ним в одной комнате и ушёл в зал. А, когда в полночь туда пришёл Джозеф, собираясь предложить Спарроу перебраться на мягкую кровать и сказать, что сам Джозеф перекантуется на диване, Оливер показательно встал и, пихнув его плечом, похромал на кухню. Кристалл со вздохом поплёлся следом, в тот момент глубоко ненавидя себя за то, что по его вине любимый человек лёг на кафель, подложив под себя плед и укрывшись его второй половиной. Небольшую диванную подушку, не предназначенную для сна, он захватил с собой из зала и положил под голову.       Тяжело вздохнув, Джозеф направился обратно и тоже опустился на пол рядом с диваном. Когда он лёг на бок, твёрдая поверхность впилась в края бёдер, а, стоило лечь на живот, пол стал давить и показался непривычно жёстким. В конце концов, спустя полчаса пытки, он смотрел на потолок в позе покойника. Даже руки на груди сложил. И уснул на два с половиной часа.       А поутру всё возобновилось само собой. Против воли он сиял, и сдерживать сияние было труднее, чем обычно. Побег не удался. Оливер снова жил у него дома, и, стоило Джозефу захотеть его увидеть, желание тут же сбывалось, как по мановению волшебной палочки.       С какой-то точки зрения, это было ужасно. Даже не просто “с какой-то”, а с точки зрения самого Джозефа, но только малой его части. Умом он понимал, что всё что можно – всё пошло не так. Навалилось, как снежный ком, начиная от забавных, но очень личных шуток в квартире Оливера во время первого дня их сотрудничества и заканчивая выстрелом в ногу в заброшенном переулке. Шутки напоминали круглый снежок. Только слепленный из липкого снега и прекрасно ложащийся в разгорячённую ладонь. Рукопожатия – ещё одна горсть белых снежинок, одним движением прилепленная к небольшому круглому снаряду. А дальше началось.       Пьяный харассмент в квартире Джозефа, его прямые намёки, звучащие буквально как “Ты. Я. Секс.”, идиотская затея с рестораном, не закончившаяся ничем хорошим, косвенное убийство Кейджа и собственноручное убийство Лэтти. Здесь снежок превратился в снежный ком, подходящий для крупного снеговика. А после того, как Джозеф привёз Оливера к себе в коттедж, ком спустили со склона горы, чтобы тот смог как следует набрать массу и размер. И вот спустя неделю он достиг таких масштабов, что мог погрести под собой деревню под подножием, включая магазины, отели и лыжников. И, поглядев на не просто дышащие на ладан, а целиком разрушенные отношения, Джозеф мысленно обречённо махнул рукой.       Оливер его привлекал. Не просто привлекал, а манил, притягивал и сводил с ума одним только движением тёмной брови. Иногда, смотря на своё чудо, Джозефу очень хотелось его съесть. Или хотя бы укусить. То, как он потягивается, сцепив ладони в замок и поднимая их вверх, так, что у него напрягается каждая мышца на подтянутом торсе, то, как размеренно двигался кадык, когда он пил, всё заставляло Джозефа сходить с ума и с трудом сдерживать стояк в штанах. Он никогда в жизни не чувствовал себя настолько одержимым. На последних задворках здравого смысла он сдерживался оттого, чтобы не трахать Оливера в каждом месте, где обнаружит. На обеденном столе гостиной, на террасе с видом на свой цветочный сад, в ванне на стиральной машине, в душе, в зале, на подоконнике, в спальне на кровати, в спальне на кресле, снова в зале, в прихожей, да помилуйте, сколько можно быть пубертатным подростком…       Это было просто невыносимо. Два раза в день заниматься любовью, хотя Джозеф хотел его круглосуточно и без перерыва на обед – непосильная задача, с которой Кристалл умудрялся справляться кое-как и скрипя зубами.       У него каждый день просто сносило башню. Вроде вот чувствует себя нормально, руки-ноги его слушаются, зато стоит только увидеть заплаканное лицо Оливера, как мозг отключается и вся кровь от него ка-ак схлынет к другому органу, так и думай потом, что делать с ситуацией, в которую втянул их обоих.       Джозеф хотел его ежесекундно. Каждое грёбанное мгновение, как Оливер появлялся в зоне видимости, напряжение под домашними шортами становилось всё более ощутимым. Он изнемогал от возбуждения, но сколько бы ни пытался привести себя в чувство – всё было тщетно. Стоило Оливеру потянуться за солонкой, отвисший ворот футболки открывал великолепный вид на голое, подтянутое тело с отпечатками принадлежности в виде красноватых засосов и розовых полос от плети. И стояк снова мешал нормально сидеть и завтракать, а сам Джозеф сглатывал скопившуюся слюну уже от другого аппетита, появившегося отнюдь не из-за блюда перед ним.       И вот следующий день после побега Оливера, похищения Кристофера и телефонного разговора с Коллином. Джозеф здраво осознавал, что на практике урока не вынес. Разрушил жизнь, сломал человека, но, что было, то прошло, прошедшего не воротить, а значит, что Кристалл может сделать? Ничего. Попытаться поговорить с Оливером? А какой в этом толк? Он обматерит Джозефа, пошлёт его самого, его лучшего друга, а следом замашки и пристрастия обоих.       Ну… Ничего-ничего, пройдёт несколько дней, недель, с полмесяца, Оливер простит Кристалла за возникшую между ними небольшую проблему, и всё вернётся на круги своя. Обязательно. Как же иначе…       Они сидели на диване в зале, находясь в противоположных сторонах, рассевшись настолько далеко, что любой человек, заставший их в таком положении, мог бы предположить, что, если эти двое прикоснутся друг к другу, то весь дом взлетит на воздух. Джозеф бы и не возражал, чтобы Оливер придвинулся ближе, улёгся головой ему на грудь, согревая теплом и позволяя запустить пальцы в волосы, перебирая пряди, но Спарроу держал дистанцию и нарушать возведённую границу не планировал. Вместо этого, даже не удостаивая Джозефа взглядом, он смотрел передачу на плазменном телевизоре, при этом совершенно не вслушиваясь в слова говорящего. – Какого хера ты вообще додумался до того, чтобы отправить Криса к тому уёбку? – не поворачивая головы, цедил Оливер, продолжая начавшийся двадцать минут назад разговор. – Я говорил, что сделаю это, и я сделал, – постепенно повышая тон, отвечал Джозеф, нервно проводя ногтями по дорогой обивке. – Ты что, думал, здесь стендап комедия и я шутки шутить пришёл? Нет. Ты сбежал, несмотря на запрет, и мне пришлось прибегнуть к крайним мерам. – Лучше бы ты меня убил. – Может быть. Но не поднимается рука. В последнее время вообще нет желания ни видеть кровь, ни чувствовать её запах. – Только не говори, что убивал людей от недотраха. – Не будем исключать этого варианта. – Ебанутый безумец, – сквозь зубы прошипел Оливер. – Самовлюбленный тупица, – раздраженно бросил Джозеф – Гребанная паскуда, – парировал Спарроу, уже поворачиваясь и уменьшая кнопкой на пульте звук телевизора. – Подлая тварь, – с намеренно читающимся в голосе презрением отозвался Кристалл. – Это я подлый? – опешил Оливер – Хорошо, исправим на “кусок идиота”. Лучше от правды стало? – Ненавижу тебя. – В самое сердце, – Джозеф приложил ладонь ко лбу и страдальчески закатил глаза, имитируя обморок. Сколько раз он уже слышал эту фразу? Сотню раз? Тысячу? Слишком уж она была привычной. Как “доброе утро”, которое звучало при подъёме. Правда, только от него. – Нет, я серьёзно. Никогда и никого я так сильно ненавидел. Ты обрубил все возможности добиться моего расположения. – А ты хочешь сказать, у меня когда-то были эти возможности? – тут уж и Джозеф с язвительной ухмылкой и неподдельным интересом повернул голову, следя за реакцией. Спарроу замолчал. Подогнул ноги, скрещивая в недоделаной позе йога, сморщился от боли из-за раны на икре и опёрся о подлокотник. – Может, раньше и были. – Когда же, позволь спросить? Когда ты при встречах старательно делал вид, что меня не существует? Даже руку ни разу не пожал за всё время, что мы виделись. Так как я должен был узнать, что сейчас самое время для признания в любви?       Видимо, Оливер услышал, как в ядовитом голосе мелькнула горечь, почти сразу же исчезнувшая под натиском раздражения, потому что он внимательно всмотрелся в лицо Джозефа. Тот взгляд тоже не отводил.       Какое, к чёрту, признание. Говорить о любви нужно только в том случае, если визави ответит тем же. А если нет – то и смысла в словах тоже никакого нет. Затея с рестораном сейчас, спустя время, казалась настолько глупой, что Джозеф сам себе поражался. Придумал, видите ли, себе мир, в котором Оливер, узнав о неровном дыхании напарника к своей скромной персоне, обнаружит и себя чудесным образом влюблённым, с радостью согласится на предложение съехаться и сразу же утянет Джозефа в глубокий поцелуй. Он действительно этого ожидал? Смешная сказка на ночь, а не реалистичное отображение будущего. Утопия, как и говорил Коллин.       Идея с рестораном провалилась. Зато похищение и удержание Оливера подле себя удалось. Только варианта пойти назад в этом случае не предусматривалось. Как только Джозеф взял своё сокровище за руку и скрепил их отношения наручниками, за спиной с грохотом и треском обвалилась земля, образуя обрыв. Дальше – только вперёд. В светлое будущее. Светлое, вероятнее всего из-за встречной фуры, которая избавит их обоих от страданий. Пусть Кристалл всегда мечтал об отношениях, основанных на высоких чувствах, но в получившейся дребедени из высокого был только он сам – и больше ничего.       Оливер смотрел на него затравленно и зло. Ситуация с Кристофером напоминала рваную рану, в которую Джозеф забавы ради насыпал горстку соли, чтобы потом заботливо заклеить пластырем. Хуже отношений не нашлось бы за всю историю. – Сейчас ты просто животное, неспособное понять нормальных людей, – продолжая диалог, ядовито ответил Оливер, и Джозефу даже показалось, что за зубами мелькнул раздвоенный язык кобры. – Раньше у тебя были возможности, потому что я не догадывался о твоей настоящей натуре. Просто отдалённо чувствовал, что что-то не так и по возможности избегал. Но не отменял того, что могу ошибиться и на самом деле ты окажешься адекватным. Но я не ошибся. Животное ты, самое настоящее животное, – повторил Оливер для закрепления материала. Чтобы его домашний тиран точно никогда не забыл, кем он является по мнению любимого. – Я ещё и животное, – медленно резюмировал Джозеф, поворачиваясь к Спарроу корпусом. – Хорошо. Пусть будет так. Тогда давай я покажу на деле, как действуют животные.       Всё равно ничего уже не вернуть. Он слишком далеко зашёл, чтобы остановиться. Оливер и так всегда будет с ним, так зачем сдерживать свои желания, если исход всё равно будет один? Сокровище Джозефа его самого ненавидит и не перестанет, чтобы он не делал. Конец их нормальному будущему произошёл, когда Кристалл сказал: “Неправильный ответ” и одновременно нажал на два курка.       Оливер на инстинктивном уровне понял, что напряжение в воздухе усилилось и ничем хорошим это не закончится. Он неосознанно двинулся назад. Джозеф осознанно подался вперёд. В глубоких серых глазах мелькнул ужас, вызывая терпкое, накатывающее желание. А оно в свою очередь отзывалось тянущей ломкой в паху и выключало любые противящиеся идее голоса в голове.       Джозефу нравилось нежно. Но, если нежностью взять Оливера не получалось, значит приходилось целиком менять её на грубую силу. “Нужно уметь становиться грубее, сохраняя в себе свою нежность”, так говорил знаменитый Че Гевара . Но Джозеф держать баланс не умел. Его несло то в одну сторону, то в другую, и вместе с ним нёсся и привязанный к нему нитями судьбы Оливер.       Он преодолел половину разделяющего их расстояния на диване. Оливер, кажется, не мог даже пошевелиться. – Ты с ума сошёл! – Возможно. – Я не хочу сейчас! – Зато я сейчас хочу.       Оливер вздрогнул, и взгляд заметался, выискивая пути для отступления. Как жаль, что всё было бессмысленно. “Джозеф хочет – Джозеф получит” – своеобразная аксиома их совместной жизни.       Кристалл схватил тут же засопротивлявшегося Оливера за плечи, перевернул, вдавив спиной в пружинящую под весом обивку, и навис сверху. Находясь под Джозефом, тот отчаянно забрыкался, норовя выбраться из-под тяжеленного тела, переносящего вес на руки, которые по-прежнему сжимали плечи. Тогда Кристалл сгрёб запястья одной большой ладонью и придавил уже над головой с чёрными шелковистыми волосами. Второй рукой оттянул вверх футболку и чуть не взвыл от того, насколько доступен, по сравнению с прошлым, стал Оливер. Он сам, его голое тело, и каждая клеточка кожи. Джозеф владеет всем. Он может в любой момент сделать с этим телом то, что посчитает нужным. И именно власть ударила в голову, затуманивая рассудок.       Первобытное желание плоти образовывалось в горле, и Джозеф сглатывал слюну, касаясь рельефного пресса, оглаживая каждый кубик, проступающий под белоснежной кожей. Она была настолько тонкая, что под ней слишком чётко были видны расплывающиеся голубоватым свечением вены на руках, а мышцы, особенно передняя зубчатая, красиво подчёркивались, даря пластичному телу ровные линии.       Оливер застонал. Непонятно, от наслаждения или безысходности. Да и какая разница, если всхлипы, стоны, крики и визги звучали музыкой с добавлением афродизиака. Они заводили, пробуждали голод и заставляли продолжать, чтобы услышать больше.       Джозеф прошёлся по подрагивающему животу до груди и прижал к ней ладонь, беззастенчиво лапая. Сквозь щель между указательным и средним пальцами мелькнул вставший розовый сосок и, ухватившись, Кристалл потянул его, вырывая из Оливера очередной громкий, жалобный стон.       Самообладание на шкале свелось к нулю и пошло в минус. Джозеф больше себя не контролировал.       Он одним резким движением стянул с Оливера футболку и отбросил на пол. Приник губами к шее, провёл языком по нежной коже, дотронулся зубами и прикусил. Поднялся выше, обводя мочку уха и несильно оттянул её. Снова поцеловал в шею, алчно ловя каждый прерывисто-хрипящий вздох. По залу распространился очередной слабый стон, показавшийся в безумном трансе похожим на эхо, звучащее, даже когда звук прекратился. Оливер еле оторвал голову Джозефа от себя и прорычал, держась за последние остатки самоуважения. – Ты вчера меня выебал с простреленной ногой. И сейчас хочешь, чтобы я испытал такое же унижение. Чтобы я знал, где моё место и осознал, что, чтобы не сделал, ты всё равно превратишь жизнь Кристофера в ад, так?       Мышцы лица против воли напряглись, превращая маску добродушия в гримасу отвращения. Больше всего Джозефа в сложившейся ситуации вымораживало, что Кристофер не покидал мысли его сокровища, даже находясь за тридевять земель. Расчёт же был на то, чтобы оградить Оливера от других парней от нуля до ста двадцати лет, а получилось так, что, чем дальше Уолкер находился, тем больше занимал мысли его ненаглядного. Как же его это раздражало. Нет, Джозеф уже не просто раздражен, он прямо на взводе! – Всё так. Ты, как всегда, прав. И останавливаться на достигнутом я не собираюсь.       Одежда полетела на пол. Кристалл разделся сам и раздел Оливера так быстро, что даже не заметил, как это произошло. Просто нагое скоровище лежало перед ним во вседоступности, зажималось и старалось прикрыть причинные места. Возможность двигать руками по-прежнему не давали, и он старался изо всех сил ограничить видимость ногами.       Помогало слабо. Стоило Джозефу провести кончиками пальцев по бледному животу, медленно спускаясь по паху, Оливер выгнулся, приподнимая поясницу, стараясь одновременно и уйти от прикосновений, и быть к ним ближе. Это сводило с ума. Сейчас Джозефу нужно было только сокровище. Он хочет его всего и целиком. Поглотить, завладеть, взять, заставить отдаться так, чтобы Оливер сам почувствовал свою принадлежность Джозефу. Чтобы он выстанывал только его имя и ничьё больше. Чтобы он вообще забыл о существовании других людей. Чтобы сам ластился к Джозефу, встречал его после тяжелого рабочего дня в прихожей и кидался на шею, едва завидев. Он воспитает Оливера, обязательно воспитает. Влюбит в себя, и тогда их совместная жизнь станет по-настоящему счастливой.       Пальцы по-хозяйски огладили упругие ягодицы, и дотронулись до зажатого ануса. Стоящий член сладко тянуло, побуждая забыть про подготовку и ворваться с одного толчка, но Джозеф знал, чем это закончится – порванным в кровь проходом и невыносимой болью для драгоценного сокровища. Так что мысли о том, что вытекающая жидкость может послужить естественной смазкой, он постарался отогнать. – Не опускай руки, иначе я зафиксирую их в этом положении наручниками, – предупредил Кристалл, выпуская запястья из стального хвата. – Опять кожу сдерешь, потом мази наносить придётся. Нужно оно тебе?       Оливер отвернулся, уткнувшись в диван. Запястья остались в том же положении. Улыбка тронула губы Джозефа, и он потянулся к валявшимся штанам, выуживая из кармана пакетик со смазкой. Нанёс лубрикант тонким слоем на два пальца, медленно, растягивая мучения и наслаждение Оливера, вставил и миллиметр за миллиметром стал продвигаться дальше. Тот тяжело задышал, но не произнёс ни слова. Закрываться перестал и теперь лежал оголённый, выставив всего себя напоказ. От одного только вида восхитительного тела, розового румянца, пылающего не только на щеках, но и на всём лице, и полуприкрытых глаз с густыми чёрными ресницами Джозеф чуть не кончил, даже не притронувшись к себе.       Самоконтроль подводил. Он держался из последних сил, чтобы не начать, как поршень, двигаться в любимом теле. Ещё немного, совсем немного терпения, и он получит всё, что так отчаянно желает.       Пальцы погрузились полностью и надавили на простату. Тело Оливера подбросило вверх, и послышался громкий, протяжных стон, одним перебором нот ласкающий слух. – Ух ты! – сладко улыбнулся Джозеф, продолжая давить на неё под разными углами, лаская пальцами. – Мужская точка G, как приятно найти её и смотреть на твои страдания, смешанные с удовольствием. Как тебе? – Гх, вытащи… – прохрипел Оливер, суча ногами по обивке, тщетно стараясь уйти от навязчивых прикосновений, однако видимо получая удовольствие. Иначе зачем и его член неспеша поднимался, и соски начинали призывно топорщиться? – Тебе что, не нравится? – поинтересовался Джозеф, добавляя третий и принимаясь умело ласкать внутренние стенки, усиливая давление. – Я сказал тебе вытащить! – заорал Оливер, откидываясь назад и запрокидывая голову. – Ладно-ладно, раз ты дружелюбно попросил вытащить пальцы, я так и сделаю. Но это первое и последнее желание на сегодня, которое я выполню. Кое-что другое я вытаскивать не буду весьма долго.       Только пальцы покинули подрагивающий анус, как практически сразу, уже не заботясь о том, сможет Оливер его принять или нет, Джозеф вставил напряженный стояк и тяжело вздохнул. Тёплые стенки сдавливали, и Джозеф то погружаясь, то выходя, чувствовал, как его эрегированный член стискивают со всех сторон.       Движения приносили блаженство. Стоны человека под ним дарили захватывающее чувство всевластия. Он забывал дышать, на первой ступени безумия помня только о том, что должен вторгаться на глубину и подаваться бёдрами назад. – Ты опять… – еле слышно пробормотал Оливер, с трудом произнося слова. – Кх, опять берёшь меня силой. – Ты всегда можешь заняться со мной любовью добровольно, но почему-то сам выбираешь путь сопротивления. Надеюсь, скоро поймёшь, что зря занимаешься подобной ерундой, – почти весело отозвался Джозеф.       Вожделение захлестнуло его целиком. Перед глазами поплыла знакомая дымка, скрывающая обзор всего вокруг, кроме Оливера. Он наоборот стал слишком чётким. Каждый плавный изгиб, каждое движение грудной клетки Кристалл видел и впитывал в себя. Такой красивый и его, Джозефа, полностью его. Он и только он имеет право трахать парня, способного выбить челюсть любому другому человеку, кто посягнет на его очаровательную задницу. А Джозеф может её лапать, хватать, оставлять синяки и следы от девятихвостой плети.       Он ненасытно вбивался в податливое, переставшее сопротивляться и смирившееся с участью тело. Джозефа унесло настолько далеко, что он воспарил в эйфории, плохо соображая, что творит и говорит. Запомнил только, как громко кричал Оливер, когда он стал попадать головкой точно по простате, одновременно начиная ему надрачивать. И как Джозеф, склонившись, шептал ему на ухо: – Плачь и кайся, стони и наслаждайся. Каждый раз, как он случайно поднимал голову и краем глаз натыкался на часы, минутная стрелка находилась в совершенно другом месте от расположенного раннее. Джозеф забывал об этом практически сразу, даже не пытаясь анализировать, сколько времени прошло, но все равно само собой подмечая. Он кончил минимум три раза. Сколько точно сказать сложно, потому что накатывающее волнами удовольствие задавило собой понимание реальности. Он не давал сперме вытекать, используя её в качестве лубриканта и продолжал втрахивать Оливера в дорогой диван. Нега накатывала и утягивала в пучину наслаждения. Когда предположительно четвёртый пик стал подкатывать, отзываясь ломкой внизу живота, он почти прорычал: – Умоляй как можно громче, чтобы я слышал каждое слово. – Я… Я умоляю, прекрати… пожалуйста. Я больше не выдержу.       Джозеф в упоении рассмеялся басовитым хохотом. – Не-ет, дорогой мой, не о том умоляешь. Хорошенько подумай, что может завести меня настолько, чтобы я сразу кончил.       Оливер всхлипнул. Закрыл слезящиеся глаза руками, собираясь с духом, и тихо проронил: – Умоляю, вставь мне глубже. – Ну раз ты так просишь…       Он резко вошёл на всю длину под захлебывающиеся крики. Член снова напрягся и запульсировал, толчками выплескивая тёплое семя внутрь. Оливер кончил следом, заливая спермой бледный, содрогающийся живот. В постепенно рассеевающемся дурмане Джозеф подумал, что ненадолго он себя удовлетворил. До ночи точно продержится. Выйдя из Оливера, он провалился рядом на диван, слушая сбившееся дыхание своего родного сокровища. – Ты же обещал… Я сделал всё, чтобы ты оставил Кристофера в покое. А ты снова меня обманул.       И снова Кристофер. Может, стоит всунуть в рот Оливера кляп? Имя его друга действует на нервы всё сильнее с каждым новым произношением.       Джозеф придвинулся ближе и проговорил ему прямо в ухо: – Да. Обманул. Но ведь и ты обманул меня, когда сбежал, собираясь оставить одного. Я лишь довёл всё до закономерного конца. Своим глупым решением ты подставил и себя, и Криса. Вероятнее всего, вы даже трахались сейчас одновременно. Зато порадуйся, он хотя бы жив. Сплошные плюсы. – Конченный… Уёбок. – Однажды ты полюбишь меня таким, какой есть. – Ни за что. – Посмотрим. – Лучше сдохнуть в канаве, чем быть с таким как ты. – Как мило. Вот только я буду ждать столько, сколько потребуется для того, чтобы ты изменил своё решение. Год, два или пять. Я дождусь. – До конца жизни будешь ждать, ублюдок. Никогда я не полюблю такого человека.       Блестящие дорожки вели от уголков глаз до скул и висков. Указательным пальцем собрав крупную каплю, Джозеф слизнул её. Солёная. И вкусная. Однажды у Оливера кончатся слёзы, и он перестанет плакать каждый раз, как Джозеф берёт его.       Оливер с трудом встал, чуть не упав с дивана, и, прихрамывая, поплёлся в душ, не обращая внимание на то, как по внутренней стороны бедра у него липкими, тягучими ручьями потекла сперма. Цепь от ошейника тянулась вслед за ступнями.       Джозеф привалился на спину и закрыл лицо ладонями. Пару минут он отдохнет, придёт в себя и приступит к ежедневному обязательству – приводить в чувство своё ненаглядное сокровище. Сначала Кристалл его травмирует, потом дарит любовь и ласку, снова травмирует, затем принимается обхаживать. Да, манипулятор-кукловод просто невероятного уровня.       Оливер, уже одетый, обнаружился посреди кухни, в странной задумчивости глядящий в пространство за террасой. Джозефа он не игнорировал, а просто не замечал, пребывая в свалившихся огромной, погребающей под собой кучей мыслей. – Цветами в кои-то веки решил заинтересоваться? – съязвил Кристалл, вставая рядом и принимаясь смотреть сквозь стеклянные панели на свой красочный сад. – Они прекрасны, скажи?       Оливер даже головы не повернул. Слабо хмыкнув, Джозеф аккуратно ткнул его в бок указательным пальцем, ожидая любой закономерной реакции. Визуальное подтверждение раздражения, нахмуренные брови, пара ядовитых фраза, попытка отстраниться, отступить, уйти в другую комнату. Реакции не последовало. – Ты обиделся? Серьёзно? На то, что я сказал?       Достучаться до Оливера было сложнее, чем до человека, стоящего по обратную сторону бетонной стены трёхметровой толщиной. Он его не слышал. Или не желал слышать, но никак и ничем этого не показывал.       Кристалл нахмурился, ожидая услышать крики или, как минимум, базовый посыл в далёкое путешествие к детородному органу. Но Оливер молчал, не сжимая по привычке кулаки, а давя большими пальцами рук на другие пальцы. Нервно хрустел суставами и молчал, что было необычнее всего. В чем дело? В Кристофере? В том, что с ним произошло всё немного не так радужно, как предполагалось? Разве ж это повод настолько сильно убиваться, чтобы идти против своих привычек? Что-то здесь не так. Идёт не по задуманному сценарию. Быть не может, чтобы Джозеф совершил ошибку в том, что наказал своё сокровище именно таким способом.       Мягко взяв оцепеневшего Оливера за руку, он повёл его к террасе, а там, открыв ключом один из ящиков в тумбочке, достал сигареты с зажигалкой и протянул ему.       Ну же. Оливер же любит курить, ему становится легче, когда едкий, удушливый дым наполняет лёгкие, помогая горечью снять нервное напряжение. Он сам об этом говорил. Сейчас Джозеф просто хочет облегчить его состояние настолько, насколько возможно.       Спарроу равнодушно посмотрел на него и отвернулся, не вырывая руку, за которую его держал Джозеф. На сигареты он даже не взглянул.       Спрашивать: “Всё нормально?” было бы по-меньшей мере отвратительно. Пачка сигарет шлепнулась об поверхность стола. Подхватив вялого, как тряпичная кукла, Оливера, он быстро направился в спальню.       Спарроу сел на кровать, пустым, ничего не выражающим взглядом наблюдая за тем, как Джозеф садится рядом, не зная, что сказать. А Кристалл видел, что у его сокровища в голове роились сотни мыслей, одна хуже другой, и не знал, как вытащить их из головушки любимого. Оливер был сейчас, как в анабиозе. И надо было срочно вытаскивать его из этого состояния и выводить на эмоции, чтобы хотя бы увидеть, что тот живёт, а не просто существует. – Расслабься, на самом деле не факт, что с Кристофером всё стало так плохо, как ты себе представил, – начал он, стараясь завладеть вниманием любимого.       Вообще, Джозеф понятия не имел о чём говорил, но, если Оливер не узнает правды, то, возможно, жить здесь ему будет немного легче?.. Можно даже наврать о том, что его любимого друга отпустили, потому что Оливер хорошо себя ведёт. Но это будет следующим пунктом, если то, что он скажет дальше не сработает. – Рабство, это конечно, неплохо, даже очень забавно, но вряд ли Коллин совершит подобное с Кристофером. Я же могу на него влиять, так что, если будешь выполнять мои небольшие, облегчающие нам обоим жизнь, требования, то всё вернётся на круги своя. – Так значит раба ты себе хочешь, да? – спустя долгую минуту промедления, растягивая слова, спросил Спарроу. – Вечно стоящего на коленях, и, как покорный пёс, бегущего по первому зову?       Оливер воспринял всё в штыки, а Джозефа грубое высказывание болезненно укололо. Вот опять они не могут найти общий язык. – Не думаю, что человек ставший питомцем сможет быть полноправным партнером хозяина. И… – Ми-илый мой, – с несвойственной ему слащавостью протянул Оливер, поворачивая голову. От тона и непривычной манеры общения Джозеф замолчал и почувствовал себя не в своей тарелке, однако мастерски скрыл недоумение. Всё нормально. В Оливера возвращается жизнь. Только… Совсем не в том виде, в котором представлял Кристалл. – А не ты ли делаешь из меня самого настоящего питомца? Стараешься воспитать под себя, учишь выполнять хотелки и исполнять свои желания? – Если бы я хотел сделать из тебя питомца, то я бы его сделал, – слабо огрызнулся Джозеф. Игра резко пошла не по правилам и в геометрической прогрессии стала набирать обороты. Теперь то, что говорил Оливер, стало сильно задевать. И с каждым новым предложением всё сильнее. – Но пойми, человек, ставший рабом, перестает привлекать своего хозяина в романтическом плане, причём довольно быстро. Их связь слишком неравноправна. Питомца уже не хочется сажать за стол, нет, появляется желание кормить с рук. С ним не гуляют – его выводят на прогулку, с ним не занимаются любовью – его просто имеют без согласия или с ним, что, в сущности, совершенно неважно, так как не даёт разницы. – Да ты что! – деланно всплеснул руками Оливер и быстро спрыгнул с кровати. Затем обернулся на Джозефа, чуть пригнулся и заорал: – У нас с тобой ведь совершенно по-другому!!! Ёбанный кобель, да если тебе только тело моё нужно, так подавись им уже! Вруби с кулака так, чтобы я впал в кому и трахай каждый день на кровати, пока я без сознания! Как тебя такая идея?! – Замолчи, – сухо сказал Джозеф, сцепляя пальцы, пытаясь угомонить собственные эмоции, напоминающие бомбу замедленного действия. Пылающие гневом серые глаза ему не нравились. И общая ситуация тоже. – Сейчас же. – А что такое? Идея не понравилась? Ты же сам говорил, что даже мёртвым я тебя буду возбуждать! Что у тебя стояк будет даже на меня в отключке! – Я сказал тебе замолчать. – Приди в себя, – тихо, но чётко проговорил Оливер, максимально сократив расстояние между их головами, не мигая смотря прямо на Кристалла. – Приди. В себя.       Повисла тишина. Джозеф не мог ничего сказать. Все аргументы похоронили яростные крики, до сих пор отдающиеся в голове, и их смысл.       Такой истерики у Оливера ещё не было. Ни разу за всё время, сколько его видел Кристалл. Даже после того, как его посадили на цепь. Даже после того, как в него выстрелили. Но рабство лучшего друга и секс с насильником, который его организовал, ударил по Оливеру слишком сильно. – Ненавижу тебя, – мрачно констатировал Спарроу. – Я. Тебя. Ненавижу. Ты останешься один навсегда, и никто тебя никогда не полюбит. Я больше не хочу видеть, как ты издеваешься не только надо мной, но и над близкими мне людьми.       Он выпрямился и бросив полный отвращения взгляд на сидящего на кровати человека, словно он был двухнедельным трупом, в теле которого создали уютное убежище черви и муравьи, толкнул дверь и вышел в коридор.       Джозеф остался один. Тишина была его спутником, вращающимся на невидимой орбите, обдавая холодом и принося озноб.       Всё пошло не так. Не “что-то”, а абсолютно всё. Он… он хочет всё исправить. Он просто не может оставить всё так. Возможно, стоит дать Оливеру немного выпустить гнев и побыть одному. Возможно действительно это сейчас будет лучшим решением, но предчувствие чего-то плохого поселилось в груди, заворочавшись в ней огромным ленточным червём. Плотно сжалась упругая пружина в животе, и, часто-часто задышав от откуда-то взявшегося волнения, Джозеф вскочил, быстрым и широким шагом вылетел из зала и вбежал на кухню. – Стоять.       Он замер на пороге. В неудобной позе, на одной ноге, и тут же выставил вперёд вторую, чтобы удержать равновесие. – Я сказал остановиться, Джозеф. Ты не сделаешь больше ни одного шага.       Первое, что бросилось в глаза – не сам Оливер, а маленький кухонный нож, предназначенный для чистки фруктов и овощей, лежащий острым лезвием на внутренней стороне его предплечья, ровно посередине кисти и локтя. Вторая ладонь крепко стискивала деревянную рукоять. Оливер смотрел устало, но уверенно. А Джозефу подумалось, что это шутка. Глупая, странная шутка. Что его просто решили припугнуть. Какой суицид? О нём и речи быть не может. Раз это шутка, то сейчас они спокойно побеседуют, разрешат возникшую неурядицу и сядут обедать, как ни в чём не бывало.       Он сглотнул и медленно, стараясь не сболтнуть ничего лишнего, произнёс: – Погоди-погоди, Оливер, давай поговорим. Просто поговорим, как нормальные люди. – Мы не будем больше разговаривать, – сухо отрезал Оливер. – С тобой это занятие совершенно бесполезно, ты не понимаешь ни слова из того, что я тебе говорю. Поэтому будешь молчать, смотреть и пробовать врубиться. Усёк? Кивни, если да.       Серьёзность ситуации ударила слишком сильно. Джозеф не смог кивнуть. Он не мог вообще что-либо сделать, даже пальцем пошевелить.       Оливер. Нож. Светло-голубые вены. Внимательно смотрящий на него и подмечающий каждое движение взгляд. Снова блестящее под светом серебристое лезвие, приставленное к коже. Оно… слишком близко. То, что происходит сейчас, происходить не должно. Оливер просто не может уйти от него таким образом. Не может. Не может, не может, не может…       Его личный кошмар обрёл место в реальном мире. Как сон, из которого хочется выбраться сразу, как попадаешь, но сколько ни жмуришь глаза – монстр, смотрящий на тебя жёлтыми, как уличные фонари, глазами не исчезает. Сколько ни бежишь – остаёшься на месте, утопая ногами в вязкой грязи, оказывающейся при ближайшем рассмотрении густым кровавым месивом, бьющим тошнотворным гнилым запахом в нос. Сколько ни прячешься – тебя находят и хватают холодными отростками за запястья, затягивая в пучину и погружая в землю, откуда чудовища и монстры выбрались.       Слишком часто раньше Джозефа преследовали кошмары, в которых он был совершенно один. Его собственные крики в них никогда не были слышны, и сейчас, глядя на прислонённое к бледной коже с чёрными татуировками лезвие, Кристалл понял, что вопль снова застрял где-то в области трахеи. Он уже зародился, но не мог выйти из пережатого горла. Шею опять словно стиснула громадная ладонь, не позволяя произнести ни слова.       Это кошмар. Всё это просто кошмар. Он не может быть наяву. Пусть кто-то объяснит, как проснуться, пожалуйста, пусть покажет инструкцию, как исчезнуть раз и навсегда из этого гиперреалистичного ужаса… Он хочет выбраться отсюда, очнуться в холодном поту на кровати и обнаружить мирно спящего Оливера под боком. Обхватить его руками за талию, прижать к себе и уткнуться лбом в плечо, про себя повторяя, что всё это было лишь дурным сном.       Джозеф зажмурился. Про себя досчитал до десяти. На последний счёт приоткрыл глаза и почувствовал, как искривились собственные губы.       Ничего не изменилось. Оливер стоял возле кварцевой столешницы, совершенно не вписывающийся в приветливый стиль кухни. Шкафчики из тёмного дерева, полочки со стоящими приправами и горшочками с небольшими растениями, плитка в виде кирпичей за кухонным гарнитуром цвета хаки, всё на своём месте и в идеальном состоянии. И в уютном пространстве ещё более бледный, чем всегда, похожий на мертвеца парень с чёрными неуложенными вихрами и тёмными кругами под глазами. Татуировки, угловатые и резкие казались шрамами, приобретшими неправильный цвет хромакея. Сама бесстрастность к жизни, исходящая от Оливера, была пугающей. Джозеф физически ощущал, что ещё секунда – и живыми в гостинной останутся только он и растения в горшочках. А только что стоящий в углу парень свалится на пол бездыханным телом.       Кристалл вздрогнул. Колени подкашивались, и он еле удержал себя от того, чтобы не привалиться к дверному косяку. – Готов? – равнодушно поинтересовался Оливер, кончиком лезвия проводя по коже, вырывая из губ Кристалла неслышный вздох ужаса. – Тогда всё, Джозеф. Я устал. Либо ты отпускаешь меня сейчас же, либо я вскрываю вены. – Ты не посмеешь, – тихо проговорил Джозеф, стараясь не совершать лишних движений. – Я же знаю, что ты не переносишь боль, так что… СТОЙ!       Он шагнул вперёд и тут же замер.       Кумачовая нить полилась вниз тонким ручейком. Слишком насыщенного алого цвета, похожего на лепестки красной герберы. Яркий контраст с бледной кожей и чёрными символами тут же выжег в глазах отпечаток, и Джозеф уже знал, что никогда не сотрёт его из памяти. – Шрам же останется, – слабым голосом сообщил Кристалл и тут же зажмурился. Он говорил не то, что думал. Точнее просто говорил, не думая совсем. Язык не слушался хозяина и что-то самостоятельно жалко лепетал, помня только про защитный механизм – разряжать обстановку шутеечками, пусть и не всегда уместными. А иногда неуместными совсем. Прямо как сейчас. – Первый шрам, который я сам себе оставил. Ну что, хочешь снова поздравить с почином? Мм?! Тогда смотри, ещё один!       Распахнув глаза, Джозеф вскрикнул и кинулся вперёд, отшвыривая за спинку мешающий стул в сторону.       От второго пореза кровь хлынула ручьём. Едва заметив, как струя усилилась, а сам Оливер даже не собирался её останавливать, вытянув вверх руку так, что она, сочащась множеством красных ручейков, стала видна, как флаг на мачте, Джозеф рванул к Спарроу. А тот, истерически засмеявшись, стал отступать назад к террасе, не давая до себя дотянуться.       Металлический запах дошёл до ноздрей, и Джозеф втянул его тонкие нотки с отвращением и болезненным страхом. От кухни до террасы тянулась алая дорожка из мелких пятен, разбивающихся на маленькие брызги при соприкосновении с кафелем.       Оливер уже стоял вне основной зоны дома, как вдруг смех сначала стал тише, а через мгновение и вовсе прекратился. Бледное лицо приобрело цвет нового белоснежного листа и стало отливать голубоватым. Лоб покрылся крупными каплями пота, и Джозеф успел подхватить подмышки Оливера как раз тогда, когда он начал на дрожащих ногах сползать по стене, держась об неё здоровой рукой. Нож выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на пол. Мир вокруг пошатнулся.       Страх перекрыл доступ к кислороду, и в какой-то момент Джозефу казалось, что он тоже отключится вместе с Оливером. Он плохо помнил, что делал после того, как поймал Спарроу. Кажется, потащил его в ванную комнату, о чём-то громко крича. Что-то про смерть и про то, что Оливер не может оставить Джозефа одного.       Сам путь был как в тумане. Глаза сухие, это он помнил точно, но вместо чёткого обзора стояла пелена. В ванной Кристалл давил на рану, умоляя кровь перестать вытекать, бессвязно бормотал о дорогих людях, стоя на коленях перед лежащим без движения Оливером, пока почти вслепую отматывал бинт, и метался, то проверяя пульс и дыхание, то следя, остановилось ли кровотечение.       Всё плыло. Он забывал только что озвученную цифру пульса, пытался привести в чувство Оливера, одёргивал себя и через секунду снова хлопал его по щекам.       “Проснись. Проснись, пожалуйста, просто проснись. Мне больше ничего не нужно. Только проснись”, – как заезженная пластинка, шептал Джозеф, прижимая перебинтованную руку себе к груди.       Просидев в такой позе неизвестное количество времени, он вздрогнул, не выходя из транса, осторожно поднял Оливера на руки и, шатаясь, еле попадая в дверной проём, пошёл с ним в спальню. Уложил на кровать, сел рядом и закрыл лицо руками.       В голове было пусто. Всепоглощающее ничего, не способное ни задать вопросы, ни дать ответы.       Оливер. В мыслях только Оливер. И он не просыпается. Джозеф понятия не имеет сколько крови он успел потерять, но судя по холодной коже – много. Слишком много. Как Джозеф допустил такое? Почему кровью за грехи расплачивается его самое дорогое сокровище?..       Он обессиленно застонал. В глазах защипало, и прижав к ним ладони, Джозеф содрогнулся от горя, вытекающего из тела солёными каплями.       Грудь сжималась, толчками выплёскивая из организма слёзы. Беззвучно плача, Кристалл сидел на кровати рядом с неподвижным телом и вытирал мокрые ладони о простыню, чтобы снова приложить их к глазам и снова вытереть об ткань.       Он во всём виноват. Только он. И в том, что Оливеру пришлось испытать на своей шкуре все грехи, достойные второго круга Ада, и в том, что Кристофера обрекли на такую же судьбу. Во всём вина лишь одного Джозефа и только ему брать ответственность за все последствия. Совокупность всех его действий в конечном итоге дала сбой. Он не просто облажался – он потерял всё, что имел. Всё – это Оливера. Он был для Джозефа всем. Почему был, Боже, почему он говорит о нём в прошедшем времени? Он же живой, и с ним всё будет хорошо… Конечно, будет. Потому что если это не так, то Джозеф взрежет вены и себе. ***       Он очнулся, когда услышал слабый стон. Проклиная себя за то, что отрубился от накатившей слабости, Кристалл тут же схватил Оливера за здоровую руку и всмотрелся в его лицо. Тот снова застонал, и Джозеф облегчённо выдохнул.       Живой. Самое главное, что он живой. Все ошибки можно исправить, пока человек находится с тобой в одном мире.       Он кинулся на кухню, принёс стакан холодной воды и прислонил край к дрожащим, фиолетово-синюшным губам. Пару глотков, и Оливер приоткрыл глаза. – Знаешь что, – ещё слышно проронил Спарроу. – Что? – одними губами произнёс Джозеф и поняв, что его даже не было слышно, повторил, чуть прочистив горло: – Что? – Где сейчас Кристофер?       Оливер всё такой же. Сам чуть не умер, а думает о лучшем друге. Как вообще после такого можно их разлучать? Джозеф, какой же ты идиот… Как тебя земля вообще носит, если ты не способен хоть на мгновение прислушаться к желаниям человека, которого считаешь своей любовью? – Я не знаю, – проронил Кристалл. – Прекрати мне лапшу на уши вешать. – Я правда не знаю, что с ним стало… Коллин отказывается говорить о его судьбе. Вероятно, он всё ещё жив, но его состояние известно одному Богу. – И Коллину. Значит либо ты сейчас же звонишь своему полоумному дружку и вы договариваетесь о встрече, на которой я буду присутствовать, либо я доведу то, что начал, до конца.       Знакомый холод пробежал по спине, и кожа покрылась мурашками ужаса. – Я только за, но давай мы немного подождем, всего пару дней, тебе нужно отлежаться, соблюдать постельный режим, я сейчас сварю суп, – забормотал Джозеф, но Оливер его перебил, еле поднимаясь с кровати. – Сейчас ты делаешь то, что я скажу. И я говорю, что ты везёшь меня к Коллину. Обычная царапина мне никак не помешает, я на работе ранения похуже получал.       Царапина. Обычная царапина. То, что Джозеф вовремя и на одних инстинктах, с отключённым мозгом успел остановить кровотечение – это чудо небес, а не неприятная ситуация, к которой можно безалаберно относиться.       Оливер похромал в коридор. Рука перебинтована, нога перебинтована. На это было просто невыносимо смотреть. Если Джозеф ещё хоть раз допустит причинение такой боли Оливеру, то сразу же вручит ему нож и попросит непосредственно Джозефу всадить в грудь.       Рыская меж полок кабинета на втором этаже в поисках ключа от железного ошейника, Кристалл другой рукой прикладывал телефон к уху, дозваниваясь до Коллина. Спустившись, первым делом открыл замок на цепи, стараясь запрятать поглубже страх того, что Оливер снова убежит. Только вчера он доказал, что найдёт способ оставить личного деспота одного, стоит только на минуту его оставить. И сейчас, роняя ошейник на пол, Джозеф прятал трясущиеся пальцы. – Он сказал, что будет ждать в квартире Кристофера.       Оливер кивнул и вышел в прихожую. Принялся обувать одни из купленных, но неношенных дорогих кроссовок, пока Джозеф мялся у порога. – Как ты себя чувствуешь? Может, всё же в другой раз? – Я – плохо, – отрезал Оливер, зашнуровывая кроссовки. – Но, если тебе сейчас ещё хуже, тогда мне уже несколько лучше.       Он поднялся и толкнул незакрытую дверь. Пошёл по залитому уже не таким ярким, как в полдень, светом Солнца двору и вошёл в гараж. Проводил долгим взглядом свой мотоцикл, прежде чем сесть в приветливо мигнувший фарами Лексус. Вероятно, думал, что Кавасаки так и остался лежать на битом асфальте, но Джозеф на этот счёт был другого мнения. Он иррационально боялся, что, стоит его сокровищу выехать на мотоцикле со двора, как он тут же разобьётся, но и допустить, чтобы так дорогая сердцу Оливера игрушка пропала почём зря не мог. Поэтому, не без помощи Коллина и его приспешников, Кавасаки ещё вчера вечером оказался доставлен на своё законное место.       Поездка на Лексусе вызывала слишком отчётливые воспоминания последнего дня нормального отношения между напарниками. Только вёз Джозеф в тот день Оливера не из коттеджа, а в него. Сейчас же всё поменялось слишком быстро, словно перевернули песочные часы, и Кристалл понятия не имел, куда покатится и во что превратится их связь.       В дом Кристофера Джозеф зашёл первым, оглядываясь на наличие непредвиденных опасностей. Ни свидетелей, ни забредшей вороны, закаркающей в следующий раз, как он объявится во дворе, быть не должно.       Он открыл дверь, издалека показавшуюся запертой. В квартире Кристофера всё осталось по-прежнему. Кое-где ободранные после ударов чем-то острым обои, побитые цветные звери, разбросанные книги. На книги Джозефу было особенно горестно смотреть, и он рассеянно думал о том, что закажет Кристоферу точно такие же, тем самым восстановив хоть часть справедливости. И побитый стеллаж тоже купит. И новые стулья… И это самое меньшее из того, что он может сделать.       Спиной к нему стоял Коллин, с высоты роста Джозефа казавшийся ещё меньше, чем был на самом деле. Он что-то вертел в пальцах и спустя непродолжительное время засунул это “что-то” в карман тёмных брюк. Джозеф успел только заметить, как вещица блеснула под светом уходящего Солнца оранжевым и светло-коричневым, прежде чем полностью скрылась из виду.       По-прежнему не поворачиваясь и, по всей видимости, даже не замечая гостей, Коллин присел, подобрал с пола осколки крупного жёлто-зелёного медведя, встал, положил их на ладонь и в странной задумчивости уставился на обломанную фигурку. Пребывая в трансе, он поворошил их пальцем, изучая, а затем сжал все в кулак. Недолго подержал, разжал и снова посмотрел. Повернул ладонь вбок, и осколки, одним за одним стали падать на пол, к остальным поломанным фигуркам.       Коллин повернулся к входной двери и только сейчас заметил стоящего у двери Кристалла. И дышащего ему в спину Оливера. – О, это же наш неподражаемый Джо! – радостно воскликнул он, разводя руки в сторону, словно собираясь его обнять. – А сзади кто? – он сщурился и пригляделся. – Неужто этот, как там тебя… Сьюзи?       С хриплым рыком Оливер оттолкнул Джозефа с невесть откуда взявшейся в ослабленном теле силой и кинулся на Коллина. Тот с счастливой улыбкой остался стоять на месте.       Шаг, сокращающий расстояние. Не достигший цели удар. Коллин обхватил Оливера, обнимая, но из рукава пиджака тут же скользнул нож-балисонг и упёрся остриём в спину Спарроу.       Джозеф даже рвануться вперёд не успел – предупреждающий взгляд ореховых глаз, проводящий линию от кончика ножа до самого Джозефа ясно обозначал границу, за которую Кристаллу переходить не стоило. Возможные побочные эффекты от её нарушения и вторжения на территорию, которую сам себе только что отмерил Коллин, могли быть слишком велики. – Ты, может, и сильнее меня, но бабочке тяжко давать отпор, согласись? – мягко обратился к застывшему Оливеру Коллин. Погладил его одной рукой по спине, другой провёл лезвием по футболке, поддевая и делая маленькие прорези на плотной ткани. – Ещё слово и я тебе ебальник снесу, – негромко, но угрожающе проговорил Оливер, опустив руки и сжав их в кулаки. – Сьюзи, что с тобой, ты чем-то на меня обижен? – с плохо скрытым сарказмом вопросил Коллин. – Мне же неприятно. – Не называй его так, видишь, не нравится человеку, – стараясь говорить спокойно, ответил за Оливера Джозеф. Всё будет нормально. Коллин знает, что делает, и не причинит боль сокровищу Кристалла без его разрешения. А разрешения он, разумеется, не дождётся. Так что и волноваться не о чем. Припугнёт и угомонится. Такой уж друг у Джозефа, и пытаться изменить его совершенно непосильная задача. – Ладно, только ради тебя, Джо, он будет Олли, – почти ласково улыбнулся Коллин и, выпустив Оливера из убийственных объятий, нарочито сильно оттолкнул от себя, что тот, еле удерживая равновесие, влетел в грудь Джозефа. Под кроссовками захрустели стеклянные звери, и Оливер вне себя от ненависти снова чуть не бросился на Коллина, если бы не Кристалл, тут же крепко обхвативший и прижавший его к себе во избежание дальнейших проблем. – Джозеф, почему ты до сих пор не научил его манерам? – надул губы Мэйдэй. – Боюсь сломать, – тихо ответил Джозеф, поглаживая пальцами взбешенного Оливера. – Его? Серьёзно? Да он сам кого хочешь на столб намотает и камнями закидает, а ты переживаешь о хрупкости его психики, – фыркнул Коллин, складывая нож и снова убирая его в специальные повязки, спрятанные под длинными рукавами. – Тварь, что ты сделал с… – Заткнись, Олли, сейчас взрослые разговаривают, – тут же рявкнул Коллин, поднимая голову. Сразу же успокоившись, не спеша, с грацией и плавностью в движениях он прошёл по коридору, наступая при каждом шаге на новую коллекционную фигурку, специально перенося вес, чтобы её раздавить. Когда он встал вплотную к Оливеру, то позади растянулась разноцветная дорожка из крошеного стекла. – Джо, дорогой, я очень благодарен тебе за новую игрушку, – Коллин поднял голову на Джозефа и снисходительно улыбнулся.       “Нет. Колли, не смей. Ты же видишь, как ему плохо от одной мысли о Кристофере, так прекрати давить на больное и ему, и мне. Это же из-за меня ведь весь кошмар наяву и образовался”, – Джозеф постарался изобразить текст бегущей строкой в глазах, но Мэйдэй либо не понял, либо, что вероятнее, не захотел понимать. Потому что он продолжил, не переставая смотреть на Джозефа. – Её воспитанием, в отличии от кое-кого с фамилией Кристалл, я занимаюсь, и мой малыш, в свою очередь, быстро обучаем. Совсем скоро слеплю из него идеального Саба. Возвращать его, разумеется, не собираюсь, пока что я с ним не наигрался и вряд ли это случится в ближайшие месяцы. Он оказался невероятной личностью. Ты представляешь, этот малыш пытался мне противостоять! Он выдержал семерых моих псов и был настолько податлив, что ему не сломали даже пальца! Хотя могли, я сразу об этом предупредил. Такая послушная прелесть, издеваться над ним одно удовольствие…       Оливер задрожал от бушующей волны так ни на кого не выплеснутой ярости. Джозеф сомкнул руки на его груди и крепко прижал спиной к своему телу. Умоляюще уставился на Коллина, прося заткнуть свой красивый рот и не говорить больше ни слова из тех, что крутились в его головушке. Но Мэйдэя уже понесло. – Да, Олли, твой дружок Джо просто ангел по сравнению со мной. Не ценишь своего счастья. Кристоферу пришлось намного хуже.       На каждом упоминании себя, вылетающим из сахарных уст Коллина, Джозефу хотелось взвыть, оттянуть себя за волосы, сесть на корточки и превратиться в комочек. Да хватит уже! Собирались же нормально поговорить!.. – Ты… – начал Спарроу, но его опять перебили. – Я, Олли, я. И Джо тоже немного. Все проделки были осуществлены ручками нашего тандема. – Ты то, что вы с нами сотворили, проделками называешь?! – Каков казус, родной. Оказия. Конфуз. – Это фраза Кристофера! – А Кристофер теперь мой. Значит и фраза, ему принадлежащая, тоже моя.       Джозеф судорожно оглядывался, ища на что переключить внимание друга, чтобы тот отстал от любимого сокровища. Время не просто шло, оно бежало, летело, и с каждым тиканьем секундной стрелки настенных часов, диалог приобретал обороты, грозясь скатиться в поножовщину. – Не смей, – угрожающе процедил Оливер, и на лбу у него выступила вена. – А то что? Что ты сделаешь? – парировал Коллин, подходя ещё ближе, заглядывая снизу вверх в глаза Спарроу. – Коллин, уймись, пожалуйста, мы не затем пришли… – попытался остановить назревающий конфликт Джозеф, не желая верить в то, что точка невозврата пройдена. – Нет уж, он первый начал мне грубить. Знаешь что? Ты, – Коллину ткнул пальцем в грудь Оливера.       Джозеф собирался их разнять, держа одной рукой офицера, а другой потянувшись к другу, но Коллин предостерегающе выставил ладонь. Спорить с другом Джозеф не мог. У Мэйдэя больше власти и бредовых идей, осуществление которых для него не будет проблемой. А чем всё закончится для того же Кристофера – сложный, если не нерешаемый вопрос. – Ты, – повторил Коллин. – Сейчас никто. Может, раньше твои действия могли хоть на что-то повлиять, когда ты представлял из себя служителя закона, но теперь никакого капитана Как-Там-Тебя больше не существует. Есть только Олли, раздвигающий ноги и жалобно хнычущий в подушку. Какая у тебя возможность вытащить из плена Кристофера, когда ты даже себя вытащить не в состоянии? Несчастный, – Коллин состроил гримасу Пьеро, на удивление, ему слишком сильно подошедшую. Бровки сделал домиком и большие глаза распахнул, смотря с напускным сочувствием. – Всё ещё цепляешься за прошлое и ждёшь чуда. Думаешь, что прискачет принц на белом коне и увезёт тебя из плена дракона. Бедняжка, давай я расскажу про то, как дела обстоят в действительности. Скорее всего, огорчу тебя, но молчать, пойми, я не в силах. Вот этот, – теперь он ткнул пальцем непосредственно в Джозефа. – И есть твой принц. Немного не такой, каким ты его себе представлял, да? Помесь рыцаря с драконом. Сам похитил и сам пытается спасти, забавный, скажи? За какие грехи он тебе воздался, не могу сказать, потому что ещё и не понимаю, чем он сам так напортачил в прошлых жизнях, что в качестве жёнушки ему на барабане призов выпал ты. Но это уже не моё дело. Вернёмся к тому, от чего начали.       Он придвинулся ближе, чуть не доставая до лба Оливера. Холодный тон стал ледяным. Большие глаза распахнулись и стали напоминать выпученные чёрные шары лемура. – Что ты сможешь сделать? Уничтожить меня? Посмотрим кто кого. Хотя, я гляжу, ты себя начал даже без моей помощи.       Он провёл тонкими пальцами по забинтованной руке. Затем моргнул, вырывая себя из актёрской роли, отодвинулся и презрительно бросил: – Слабак. И месяца не вытерпел. Нужна тебе такая размазня, Джо?       Сжатые в кулаки пальцы Оливера расслабились. Он отстранёно посмотрел на забинтованную руку, и та непроизвольно дёрнулась.       Джозеф знал, что Оливер сейчас чувствует. Если внутри полная обречённость от собственной бесполезности, то снаружи, на коже даже через бинт у него до сих пор ощущение прикосновений кончиков пальцев Коллина. Никто не знал, как работала необычная способность, но если Мэйдэй соприкасался с кем-то и неслышно отходил, то человек всё ещё думал, что парень стоит рядом с ним. Приобнял кого-то Коллин, поздоровался за руку или мягко дотронулся до плеча – ещё с пару минут людям казалось, что они чувствуют чужое прикосновение на коже. Их это нервировало. Коллин, что неудивительно, получал удовольствие, делая вид, что не понимает причину неловких движений собеседника, которые старались незаметно скинуть с себя невидимый, касающийся их образ.       После того, как все замолчали, атмосфера в квартире ухудшилась стократно. Оливер опустил голову, с трудом осознавая, что проиграл в схватке с Коллином по всем фронтам; Мэйдэй что-то насвистывал, невзначай топчась по полупрозрачным статуэткам; Джозеф находился в тотально паршивом расположении духа.       В целом, можно было догадаться, что что-то точно пойдёт не так. Стоило Коллину встретиться с Оливером, они начинали вести себя, как два сорвавшихся с цепи бешеных пса и кидались друг на друга в надежде перегрызть противнику глотку. И сколько ни пытался их разнять Джозеф, лучший друг и любовь всей жизни продолжали ненавидеть друг друга громко и с чувством. И так же громко и с чувством не забывали посылать и Джозефа, старающегося их разнять. И даже после того, как оппонент уже час как ушёл, Кристаллу высказывали о том, какой же его близкий человек мудак.       В первый день знакомства друга с Оливером, когда Кристалл остался с Коллином один на один, тот ему высказал всё, что думает о ревности, глупых запретах и оберегании любимого человека от родного приятеля. Оливеру же не пять, так что с ним Джо носится, как кура с яйцом! Пускай мальчик научится отстаивать своё мнение в честной схватке, если не хочет, чтобы оно оказалось засунуто в тёмное место, а он сам не остался лежать на полу, прибитый к нему ножом, торчащим из ладони… Джозеф тогда побледнел и поклялся себе никогда больше двух дорогих ему людей в одном пространстве не оставлять. И спустя неделю сам же сдуру пошёл против обещания. Что из этого вышло, он только что наблюдал воочию.       Громко покашляв, обращая на себя внимание, Джозеф попросил Оливера: – Побудь пока в другой комнате, пожалуйста. Мне нужно кое о чём побеседовать с Коллином.       Тот искривил губы в злой усмешке. – Я же убегу. – Кристофер твоему побегу не обрадуется, – встрял Коллин. – Такой гэнг-бэнг сказочный ему устрою, что, если вдруг выживет, будет тебя вспоминать со слезами на глазах.       Оливер, уже шедший по направлению дальней комнаты, которую ему обычно выделял Кристофер, остановился, и лицо его окаменело. Он медленно развернулся и уставился на Джозефа. – Я разберусь. Дай мне пять минут. Для твоего же блага, иди посиди где-нибудь, а мы побудем на кухне.       Коллин обошёл Оливера, послав ему воздушный поцелуйчик, и завернул за Джозефом в ближайшую от двери комнатку.       Кристалл вошёл на кухню, оглядел её с лёгким подобием шока и, стараясь даже в мыслях не допускать нецензурной лексики, подумал: “Вот это коллапс”. – Ну и же-есть, – честно и с восхищением протянул Коллин. – Погром тут что надо устроили. Бедный Крис, сколько всего на него свалилось. А сколько ещё свалится, – он облизнул тонкие губы, словно предвкушая проблемы, на которые в ближайшем будущем собирался обречь несчастного Уолкера. – Об этом сейчас и поговорим, – вздохнул Джозеф и поднял с пола единственный целый из трёх стул. Но предлагать Коллину не стал, а вместо этого сел сам, чтобы их с другом головы оказались на одном уровне. – И что же ты хотел мне сказать? – Освободи Кристофера, я прошу тебя. – Ты что, смеёшься надо мной? – искренне поразился Коллин, облокачиваясь об удивительно целую столешницу. – Всего сутки прошли, а ты уже просишь о помиловании мальчика, хотя ещё вчера просил о казни. – Я знаю, знаю! – покаянно воскликнул Джозеф, в сердцах ударив по столу огромной ладонью так, что тот зашатался, опасно поскрипывая. – Но по старой дружбе, пожалуйста, сделай скидку и отпусти его. Я не переживу ещё раз, если увижу, как Оливер режет себя из-за моих ошибок. – Переживёшь, ещё как переживёшь, – насмешливо утвердил Коллин, вертя в руках зелёную солонку с пластиковой крышкой. – Он, может, не переживет, а ты уже крепкий, состоявшийся мужчина. И не такое проходил. – Я найду тебе ещё пять новых. Нет? – он умоляюще уставился на ухмыляющегося Коллина. – Десять. Идеальных по всем параметрам, способных, найду и замну дела о похищении. – Нет, – перечница присоединилась к солонке, и Мэйдэй зажонглировал цилиндрическими ёмкостями, ловко и поразительно быстро перебрасывая их ладони в ладонь. – Да почему?! – Потому что…       Коллин намеренно развёл руки в стороны. Оба керамических изделия с оглушительным треском разбились о белый кафель на множество осколков, разлетаясь по всей кухне. Коллин отряхнул руки и пнул ближайшую оставшуюся в целых пластиковую крышку. Задумчивость длилась дольше обычного. Обычно Коллин не задумывался совсем, сразу отвечая тем, что крутилось в голове. А сейчас даже нижнюю губу закусил, елозя подошвой по мелким осколкам. – Понятия не имею, – вынес он вердикт. – Любопытный этот Крис. За ним и наблюдать интересно, и фразочки слушать любо-дорого. – Ты его собираешься оставить из-за фразочек и непонятного интереса? – У твоего идиота даже фразочек нет, так о чём вообще может идти речь? – прекратив исследовать результат жонглирования и подняв голову, съязвил Коллин. – И его ты всё равно хочешь оставить. – Я его люблю. – Дай угадаю, под бинтом у него новая парная татуировка с сердечками? Понятия не имею, как выглядит эта твоя “любовь”, но есть стойкое ощущение, что точно не так. – У тебя и того хуже. Для тебя Кристофер – просто зверёк, ценный для изучения. Забавный домашний питомец.       Коллин снова задумался, и на лице заблуждала мечтательная улыбка. Такая мягкая, полная искренности, что могла обмануть кого угодно. Только не Джозефа. Он был уверен на 98%, что именно с таким выражением лица его друг обдумывал, какую конечность отрезать у посмевших ослушаться его приказов сначала, а какую – недолго подождав. Но то, что он произнёс дальше, Джозефа действительно смогло удивить. Безмятежно вздыхая, словно пребывая в сладостных мечтах, Коллин поделился: – Он правда забавный. Мне любопытно держать его при себе и смотреть за тем, что же он вытворит во время новых игр. – Так может ты влюбился?       Коллин на его прямолинейное высказывание аж поперхнулся и закашлялся. – В кого, в Криса? – сразу посерьёзнел он. – Сдурел совсем? Он мне любопытен и не больше. Я в эту любовь не верю в принципе. – А тот парень?       Коллин открыл рот и закрыл. Раздражённо скрестил руки на груди и нахмурился. – Слушай, отстань, а? Занимайся своим чудом в перьях. Сам проблемы себе создаешь, сам от этого страдаешь. Про Олли я вообще молчу, у него вид такой, словно он в ближайший час либо в обморок грохнется, либо теракт устроит. Ты вот этого добивался, признай? Только себе признай, мне оно не надо. – Какой из тебя друг после такой поддержки? – Самый что ни на есть лучший. Я открываю тебе глаза на себя же. Подойди как-нибудь к зеркалу, в глаза себе взгляни и обдумай так ли хотел, что бы сложилась твоя жизнь. Но, повторюсь, именно и только твоя. В мою, будь добр, не лезь. Разберись со своим малышом, а чем занять Криса уж я придумаю. Тем более клиент на примете уже есть… – Что-что?! – вскинулся Кристалл. – Что-что, – передразнил его Коллин. – Есть уже человек на примете, у кого в планах забрать этого паренька к себе навсегда. – Ты продашь его в рабство?! Коллин, скажи, что ты шутишь! – Я не умею шутить, ты забыл? – ответил Мэйдэй, выходя из стойки возле столешницы и подходя к дверному проёму. – Кристофер уже кое-кому понравился, и, как сложатся для него события, одному лишь Богу известно. – Но Оливер… – С ним сам и цацкайся. Это моё последнее слово. Твоё какое?       Последовало молчание. Джозеф не верил, что его идеальный план, в котором Кристофер вернётся к себе домой и будет жить счастливой жизнью, Оливер поймёт, что его вынужденный сожитель не такое уж воплощение зла, а Коллин получит ещё нескольких прекрасных парниш и девушек, развалился, как кубики конструктора у ненадёжно спроектированного ребёнком сооружения. Коллина план категорически не устраивал, и ему было плевать на то, что только при данном раскладе каждый останется в плюсе. Про равновесие Нэша, вероятнее всего, он не слышал, а если и слышал, то пользоваться его концепцией не спешил.       Мэйдэй был непреклонен. Ни разумные доводы, ни молящий взгляд не могли заставить его передумать. В этом была вся беда Коллина. Если он что-то себе придумал, то должен был обязательно воплотить в жизнь – иначе спать спокойно не сможет. А на состояние людей, которых затрагивал его план, он меньше всего обращал внимание.       Пауза затянулась. Джозеф, всё ещё не до конца веря, в то, что не может заставить друга передумать и обещая в дальнейшем пробовать до тех пор, пока у него не получится, обречённо выговорил: – Ад пуст. Все бесы здесь. – Хорошая фраза. Рабле? – Шекспир. – Мне всегда нравились французы. – Он англичанин. – Ой, одно да потому. От Лондона до Парижа двадцать минут пешком.       Коллин отвернулся и вышел в коридор, вслед за ним двинулся и Джозеф, с мученическим вздохом позвав Оливера. Тот почти сразу выглянул из дальней комнаты и направился к ним, но, чем ближе подходил, тем более хмурым становился.       Ловко сняв с вешалки один из дубликатов ключей, Коллин покрутил его на пальце за железное кольцо и сунул в карман. Ярко улыбнулся Оливеру и помахал рукой. – Пока, милый Олли! Надеюсь, когда мы встретимся в следующий раз, у меня будет заряженный пистолет.       Джозеф посмотрел на него убийственным взглядом, словно хотел прожечь в черепе дырку. – Шучу, шучу! Два.       Он вышел за дверь, но, подумав, напоследок обернулся. – Удачи, малыши-карандаши. Джо, если он себя всё-таки убьёт, зови на похороны, я приду в розовом и буду танцевать на могиле.       Оливер захлопнул дверь под насмешливый хохот, отскакивающий эхом от стен площадки подъезда. – Ну что? – спросил Спарроу, когда дьявольский смех полностью стих. – Ничего… – Так и знал. Бесполезный ты кусок идиота.       Он сжал пальцы здоровой руки в кулак, и Джозеф с неким смирением подумал, что да, ему действительно давно пора врезать. Попадание в скулу было бы лучшим вариантом из возможных. Челюсть не пострадает, глаз останется цел, зато долгие дни, как Джозеф будет проходить мимо зеркала, лиловый синяк будет служить напоминанием о том, какой отвратительный из него любовник.       Кулак мелькнул перед глазами, но пролетел мимо и ударил стену, отозвавшуюся глухим стуком.       Джозефу физически стало плохо, как только он представил, какую боль сейчас ощущает Оливер. Но тот лишь отряхнул ладонь и поднял голову, смотря Кристаллу в глаза. – Что будет с Крисом? – Всё нормально с ним будет, поверь, – солгал Джозеф, изо всех сил придавая голосу уверенность. – Поверить? – с ненавистью переспросил Оливер. – Тебе?! После всего, что ты сотворил? Крис сейчас в ёбанном борделе, а ты говоришь поверить, что с ним всё будет хорошо?! Он там не на курорте! Он там с этим уёбищем с лицом ребёнка и повадками маньяка! Ничего с ним хорошего не будет!       И Оливер ещё раз ударил кулаком стену так, что теперь на ней остались небольшие красные разводы от разбитых костяшек. Затем в третий раз.       "А вот не сбежал бы изначально, всё было нормально”, – хотел буркнуть Джозеф, но прикусил язык. Что-что, а точно не эти слова поддержки он должен говорить.       Четвёртый раз не заставил себя долго ждать. Джозеф вздрагивал при каждом новом громком ударе, но не вмешивался. Знал, что тогда кулак перешёл бы на него. Он, конечно, заслужил, но самому напрашиваться как-то желания не было…       На десятый счёт запал практически сошёл на нет. Тяжёлое дыхание постепенно выравнивалось, и крылья носа уже не так трепетали от судорожного втягивания воздуха. – С Кристофером выяснили, у него всё хуже некуда. Что с квартирой? Ты хоть представляешь, как она ему дорога?       “Вряд ли он в неё ещё когда-нибудь вернётся”, – честно подумал Джозеф, но вслух ответил: – Буду всё восстанавливать. – Восстанавливать он будет! – взмахнул руками Оливер, едва не попав по вовремя увернувшемуся Джозефу. – Как благородно! Восстановитель херов, – в ярости выплюнул он и, пихнув Кристалла плечом, вышел из квартиры. Джозеф остался стоять в прихожей.       Правильно Коллин сказал. Ну и жесть. Как жизнь умудрилась так обернуться лишь из-за того, что Оливер привлёк его внимание четыре года назад? Джозеф вообще в те времена даже не подозревал, что он на самом деле вот… такой. Способный на абсолютно иррациональные вещи, противоречащие законам здравого смысла. На всё ради удовлетворения своей природы и внутреннего демона, сидящего на месте, где должен быть внутренний ребёнок. Никакого ребёнка у него нет. Есть эгоист, потакающим желаниям и больше никого. Зачатки ненормальности, может, проявлялись и раньше, но были замурованы настолько глубоко в теле, что о них никто, кроме Коллина и не знал. Вытащил всё не поверхность именно Оливер.       “Дай человеку власть, и ты узнаешь кто он. Так вот, значит, какой я. Наверное, на месте Оливера я бы такого полюбовничка во сне задушил, чтобы меньше проблем было. Ах да, тогда шанс на заполучение ключей от ошейника совсем будет нулевой. Так вот почему я всё ещё жив…”       Чем он в самом деле лучше Коллина? Только одним – у Джозефа внутренний демон лишь один. А у друга таких чудовищ наберётся не просто с взвод или полк, а с полноценную армию. Но разница, с кем Оливер мог бы быть, неожиданно стала стираться, и Кристалл захлопал ресницами, не веря в то, что эта мысль посетила его только сейчас.       Он же такой же придурошный, как и его друг. Нож, скользящий по коже в опасной близости от вен – это критическая точка. И, если Джозеф допускал, что Оливер мог бы совершить самоубийство, если бы он стал объектом вожделения Коллина, то никак не ожидал, что сам Кристалл окажется для офицера столь же невыносимым.       Последний дубликат ключей, висящий на крючке, отправился в карман. Всё, выдох и снова чёткое понимание, с чего начать путь искупления. Не в последнюю очередь нужно заняться ремонтом квартиры. И Коллина к ней подключить, это он, в конце концов, послал на дело личностей с опилками вместо мозгов, которые умудрились во время нападения разгромить половину жилищного имущества.       Он закрыл дверь снаружи и спустился к ожидающему его возле выхода из подъезда Оливеру. Только сейчас Джозефа прошиб холодный пот от осознания, что тот спокойно мог удрать и затаиться в таком месте, что Кристалл бы годы убил в бесплотных попытках отыскать ненаглядного. Но Оливер не убежал. Он стоял, глубоко вдыхая густой вечерний воздух. Когда Джозеф подошёл ближе, не дёрнулся и не отодвинулся. Так и остался стоять на месте, прикрыв веки.       Кристалл сначала опасливо посмотрел на Оливера, боясь, что тот выкинет очередной фокус, но, поняв, что он не собирается ни кидаться прочь, ни совершать другие нежелательный поступки, перевёл взгляд на пространство вокруг них.       Родной двор Оливера окрашивался немного тёмным, розовым от заката светом. Резвилась малышня на детской площадке, заботливо одеваемая мамами в кофты, чтобы, как стало прохладнее, они не простыли. На лавочке с выцветшей от Солнца синей краской, на которой когда-то сидели и ели мороженное Джозеф с Оливером, сейчас уместилась парочка подростков. Слышался громкий женский смех и грубоватый, басовитый юношеский хохот.       Он тоже прикрыл глаза и позволил воспоминаниям завладеть собой. Надо же, кажется, словно они с Спарроу только вчера то подначивали друг друга, то строго отчитывали, то влипали в абсурдные ситуации, вроде рассказа о фламандском барокко перед картиной Рубенса. И фильм вместе смотрели тоже совсем недавно. Про Дэдпула. Сейчас Джозеф не смог бы даже под пытками рассказать, о чём был сюжет и как звали любого героя кроме, непосредственно, Дэдпула. И Росомахи, точно. А остальные – белый шум. Он помнил только искреннюю улыбку Оливера, который смотрел на экран и без перерыва болтал что-то о любимой кино-вселенной. А ещё, что его чудо почему-то предпочитало сидеть на полу, упершись спиной в мягкую обивку, и Джозеф тогда последовал его примеру. И впечатления от просмотра в непривычной позе он получил намного больше. Они как-то… на время фильма роднее друг для друга стали. Возможно, потому что общались на одном уровне. Да, наверное из-за этого и чувствовались комфорт и уют.       Потом такую счастливую улыбку Джозеф наблюдал лишь один раз – когда Оливер играл с ним в лазертаг. И всё. Ядовитые ухмылки, язвительные усмешки были. Счастливая улыбка больше не появлялась. Наверное, и не появится уже никогда.       Джозеф открыл глаза. Вон сбоку виднеется подъезд Оливера, в котором он провёл всю жизнь. Интересно, каково ему возвращаться в этот двор, зная, что совсем скоро он снова окажется оторван от привычной, родной и такой драгоценной прошлой жизни? Что он чувствует? Грусть от расставания? Скорбь от понимания, что ничего уже не вернуть? Злость от того, что виновник всех бед стоит рядом с ним и делает вид, что всё так, как и должно быть? Быть может, всё вместе? С приправой глубокого горя от похищения лучшего друга и отвращения к самому себе. За то, что он не справился и не спас его. Зная Оливера, его любовь брать ответственность за всё живой в зоне доступа, вполне вероятно. И от этого кошки на душе только сильнее всаживали когти в сердце, раздирая его в рваные клочья. – Я не хочу возвращаться в коттедж, – подал голос Оливер, вырывая Джозефа из тоскливых мыслей. – Я понимаю. Могу предложить лишь погулять по набережной, пока Солнце не сядет. – И потом ты снова запрёшь меня в доме?       Джозеф стиснул челюсть. Как же он не хотел отвечать. Оливеру самому не больно задавать такие вопросы? Слышать на них ответы? Лично он против того, чтобы произносить их вслух.       Оливер ждал, и Кристаллу пришлось еле заметно кивнуть. От слабого смешка и грустной улыбки, отразившихся на лице Спарроу, он чуть не завыл. – Я так и знал, – с горечью сказал Оливер и, отвернувшись, пошёл к машине.       Эти слова звучали приговором.       “Я так и знал, Джозеф, что тебе плевать на мои чувства”.       “Я так и знал, что ты ни капли не раскаялся в содеянном”.       “Я так и знал, что ты не понял своих ошибок”.       Он же понял… Он всё понял, но может сделать всё, что угодно – только не отпустить Оливера. Он уломает Коллина пощадить Кристофера, будет носить своё чудо на руках, оплатит ему поездку в любую страну, которую тот пожелает, но…       “Но одного ты его туда не отпустишь, ведь так?” – издевательски напомнил внутренний голос. “И с Кристофером надолго видеться не разрешишь. И на руках будешь носить просто, чтобы почувствовать, что Оливер рядом и никуда от тебя не денется. Ну и мразь же ты”.       Возражать было нечего. Да. Ну Джозеф и мразь. Ни убавить, ни прибавить.       Он сел на водительское сиденье. Оливер уже расположился на соседнем. Не зная куда деть руки, Спарроу принялся невзначай ощупывать пространство вокруг себя и случайно нажал на кнопку открытия бардачка. Его крышка плавно стала опускаться, и в расширившуюся щель стали видны стальные наручники. Джозеф тут же захлопнул бардачок. Нога стала непроизвольно дёргаться. Да почему сегодня всё идёт настолько плохо?! – Это для меня? – скрывая интонацией истинную эмоцию спросил Оливер.       Джозеф не ответил, всё ещё молясь о машине времени, которая позволит отмотать время вспять. – Мне поблагодарить за то, что не воспользовался ими? – Нет. Замолчи, пожалуйста, я не хочу сейчас слышать ни слова.       Оливер пожал плечами. Перевёл взгляд в окно, но неожиданно уголки губ тронула ухмылка. – Те самые, что я щедро дал тебе в пользование и которые пригодились, как я и говорил? – копируя слово в слово, полюбопытствовал он.       Джозеф сдержанно застонал, уткнувшись лбом в руль. Единственное, что останавливало от того, чтобы начать биться головой – подушка безопасности и возможность её срабатывания. – Заводись. Или ты уже завёлся? Ой, а ключ зажигания так и не повернут. – Хватит. Прекрати, пожалуйста.       Оливер ненадолго замолчал. Потом со скрытым в голосе сожалением добавил: – Знал бы ты, как я хочу снова попасть в прошлое и никогда оттуда не возвращаться, ты бы себе не простил. – Я и так себе никогда не прощу, что упустил возможность остаться с тобой в тех отношениях. В них ты меня, может, и не любил, зато не ненавидел. – Но прошлого уже не вернуть. И всё, что ты сотворил, останется с тобой навсегда. И со мной тоже.       Джозеф сглотнул, заводя машину. Он выдохся. Кончились не только аргументы, но и хоть малейшее понимание собственных деяний. Зря он всё сотворил. Вообще всё. Нужно было при первом же намёке на невзаимную влюблённость уволиться с работы и покинуть страну, только откуда же он мог знать, что закончится всё вот… Так. Омерзительно. Вместо чувства собственного достоинства образовалось чувство отстоинства, а от вида собственного отражения в зеркале к горлу подкатывала тошнота.       К набережной они подъехали, когда оранжевое солнце заходило за горизонт. Идти по вымощенной камнем дороге, вспоминая, как они в качестве напарников шли к морю и переругивались было невыносимо настолько, что каждой счастливо проходящей впереди паре Джозеф искренне и горько завидовал. Сам он крепко стискивал ладонь Оливера, до боли сплетя пальцы. Страх того, что его сокровище рванется и убежит был слишком силён. Крайние меры удержания подле себя вместо прогулки, приносящей желанное чувство свободы. Он опять всё портит. Опять. – Я не убегу, – процедил Оливер, стараясь не привлекать внимание и так любопытно оборачивающихся на них прохожих. – Не хочу запускать цепную реакцию, в которой я исчезну в другом городе, ты помчишься жаловаться Коллину, а тот начнёт превращать жизнь Кристофера в ад. Так что отпусти, хватит цепляться, на нас люди смотрят так, что шею свернуть готовы. А если этих аргументов недостаточно, то вспомни, что у меня пулевое ранение в ноге. Каким образом я убегу? Догонишь же.       Тут же расцепив руки, Джозеф сунул их в карман, вырывая новую усмешку. – Так-то лучше, – прошептал Оливер и глубоко вдохнул насыщенный летний воздух.       Сновавшие прохожие не отвлекали Джозефа от его сокровища, а скорее разбавляли образовавшееся напряжение, напоминая о том, как бывшие напарники проводили досуг вместе не так давно. Вечер опускался на город медленно. Красновато-розовые отсветы, длинные тени стоящих рядком миловидных двухэтажных домов, раскинувшие ветви высаженные вдоль улицы деревья. Само море поражало блеском тёмной сине-зелёной толщи, искрящейся под последними лучами. Закатное жёлтое Солнца наполовину зашло за горизонт и окрасило небо вокруг себя в сиреневый и оранжевый.       Они спустились к берегу. Оливер присел на корточки перед водой и потрогал мокрый песок. Снял кроссовки и зашёл в тёплое море до середины икр. Джозеф последовал его примеру, отдалённо вслушиваясь в смех накупавшихся и выходящих из воды отдыхающих. – Чем я тебя заслужил? – спросил Оливер, смотря на своё искажённое светом и небольшими волнами отражение. – Моя жизнь и так была не сахар. Даже не соль. Дерьмо, если быть откровенным. А потом в ней появился и ты, добавив в эту бочку с ароматным содержимым ложку серной кислоты и баночку ртути. Нахрена я тебе сдался, ответь мне? Какой изначально у тебя был план? – Ты мне понравился… – честно и потому глупо ответил Джозеф, склонив голову. – Я хотел забрать тебя с нелюбимой работы и осчастливить, но…       Оливер издал истерический смешок. – Я похож на счастливого человека? По-моему, я даже человека перестал напоминать.       Он опустил пальцы в морскую воду и разбавил отражение, превратив в кучу рассыпающихся бликов.       До коттеджа они доехали молча. Выйдя из машины, а после и гаража, Джозеф слегка поёжился от вечерней прохлады и потянул Оливера за собой. – Пошли домой. – Я пойду в дом. Чувствуешь разницу? Это мерзкое здание никогда не станет мне родным, чтобы я говорил “домой”.       Оливер постоял ещё совсем немного, впитывая в себя вечер целиком, с щебетанием птиц и стрекотом кузнечиков, а затем побрёл к коттеджу.       В нём, наскоро сделав ужин, от которого изрядно уставший Оливер не отказался, Джозеф с извинениями снова надел ошейник на бывшего офицера и закрепил замком. Тот одарил его порцией настолько холодного взгляда, что Кристалл и так донельзя вымотанный и измождённый, чуть не рухнул в ванной комнате на пол, еле держась на подкашивающихся ногах. В зеркале отражался монстр. Выглядящий, как красивый мужчина с благородными чертами лица, но монстр. Он умылся ледяной водой, но по-прежнему не хотел верить в то, что человек, ставящий свои интересы и желаниях выше других – он сам.       “Война – это когда за интересы других гибнут совершенно безвинные люди.”       Стоит ли говорить, что Джозеф своими руками развязал войну. Крохотную, затрагивающую жизни всего четырёх людей, включая его самого, однако по-прежнему войну. Ну и тупица же он. Не рассчитал, что в войне без жертв не обходится, а никого – ни Оливера, ни Коллина, ни Кристофера он в жертву принести не готов. Правильно Оливер сказал. Бесполезный кусок идиота. И никак иначе его не назвать.       Он провёл мокрыми пальцами по спутанным русым волосам и шумно вздохнул, смотря в холодные голубые глаза монстра, стоящего напротив него.       Нужно менять всё. Сломать, разрушить их привычный уклад повседневной жизни и создать нечто, максимально на него непохожее. И начнёт он с завтрашнего дня.