Теория хаоса

      Река в это время года — не то чтобы спит, но дышит пока что медленно.       Лёд ещё не встал — зима выдыхается, выпуская из пасти последние холода, но вода уже не та, живая, весенняя. Она тяжёлая, свинцовая, еле движется между камней. Как смола, с редкими бликами, пробивающимися сквозь рваные облака. Ген сидит на валуне у самой воды.       Камень холодный — холод пробивает ткань штанов, въедается в кожу, добирается до костей. Он чувствует это краем сознания, но не двигается. Ему всё равно. Уже и не помнит, когда в последний раз ему не было всё равно на такие мелочи.       Он вышел без своего мехового кимоно. Вернее, он просто не надел, когда вставал с постели. Сунул ноги в сандалии и пошёл. Тело само вынесло его из хижины, мимо спящих домов, мимо потухших очагов, сюда — к воде. К единственному месту, где тишина не давит на уши.       Здесь только река. И он.       Ветер — резкий, колючий, пахнет талым снегом и гнилой прошлогодней листвой. Бьёт в лицо, треплет волосы, забирается под воротник. Ген не ёжится, не прячет руки в карманы. Он просто сидит, сгорбившись, обхватив себя за плечи — но это не защита от холода, это поза. Та, в которой легче удерживать себя внутри. Он смотрит на воду. Она течёт медленно, почти незаметно. Как и время в последние дни.       Какой сегодня день?       Он пытается вспомнить. Пятый? Шестой? После того, как он сказал «не трогай меня». После того, как Сенку посмотрел на него этим взглядом — не отстранённым, нет, это было бы легче. Это был взгляд человека, который только что понял, что держал в руках что-то живое и не заметил.       Ген сжимает пальцы на плечах так, что ногти впиваются в ткань, и мысленно приказывает себе: не надо, не вспоминай, просто сиди и смотри на воду, просто дыши, вода течёт — и он дышит. Пар срывается с губ и тает в темноте, он считает вдохи: раз, два, три, пытаясь удержать себя в этом простом ритме, потому что если перестать считать, мысли снова понесутся в ту же сторону, к тому же лицу, к тем же глазам—       — Чёрт.       Слово срывается с губ само. Тихий, хриплый выдох, почти беззвучный. Он зажмуривается, трет лицо ладонями. Кожа холодная, пальцы не гнутся. Убирает руки от лица, взирает на них в лунном свете.       Не зря говорят, что ночь снимает все маски. Не резко, не грубо — оставляет человека одного в тишине, без фонового шума, зрителей, возможности сбежать в работу. Ген знает это лучше других. Последние несколько дней, только солнце уходит за горизонт, он проводит здесь, потому что в хижине уснуть всё равно не получается. Можно конечно лечь, закрыть глаза, притвориться. Но мысли, которые днём удаётся загонять в самый дальний угол сознания, в темноте выползают наружу.       Как грязные, липкие крысы с красными глазами-пуговками. Они шуршат где-то на границе сна, скребутся, не дают провалиться в забытьё, и в итоге он бредет сюда. Здесь хотя бы можно смотреть в никуда, не притворяясь.       Он сидит здесь уже третью ночь. В прошлые разы просто смотрел на воду, считал вдохи, тупо пялился в темноту, пока тело не начинало коченеть настолько, что возвращаться становилось не просто можно, а необходимо. Мысли тогда были рваными, бессвязными — обрывки фраз, лица, звуки, которые не складывались ни во что цельное. Он просто позволял им литься, не пытаясь поймать, не пытаясь понять.       Сегодня всё иначе. Они не текут — впиваются. Острые, цепкие, одна за другой. И первая, самая навязчивая, самая липкая — о нём. О том, как Он смотрит. Ген закрывает глаза и видит это. Сотни раз виденное, но только сейчас рассмотренное словно впервые.       Днём что-то щёлкнуло. Какая-то мелочь, которую он отогнал сразу, не дав зацепиться. Сенку вышел из мастерской, нёс какие-то чертежи, на ходу объяснял что-то. Ген успел заметить только краем глаза и сразу отвернулся. Но картинка застряла. Слишком бледный, напряжённый. Под глазами тени, которых раньше не было.       В последнее время он часто думает о том, что Сенку никогда не смотрит просто так. Даже когда молчит, даже когда занят чертежами, даже когда кажется, что он вообще не замечает ничего вокруг — стоит Гену оказаться в поле его зрения, как что-то меняется. Не сразу. Сначала — короткий, будто случайный взгляд. Скользнул и ушёл. Потом, через минуту, ещё один — чуть дольше. А потом, если Ген задерживается, Сенку перестаёт делать вид.       Он поворачивает голову. Медленно, будто нехотя. Чуть наклоняет её к плечу — этот жест Ген узнал бы из тысячи. Взгляд становится пристальным, немигающим. Красные глаза, почти прозрачные в определенном освещении, смотрят так, будто сканируют. Пытаются заглянуть под кожу, прочитать мысли, измерить температуру, давление, частоту дыхания — всё сразу, одним взглядом.       В такие моменты Ген всегда чувствовал себя странно. Неприятно? Нет, не то. Неловко? Тоже мимо. Скорее — выставленным напоказ. Как будто он стоит под ярким светом, а вокруг темнота, и этот свет выхватывает каждую его морщинку, каждую нервную привычку, каждую фальшивую ноту в улыбке. Сенку не просто смотрит. Он изучает. И в этом взгляде нет ничего личного. Только профессиональный интерес, желание понять, как устроен очередной механизм.       Он не слышал его мыслей в голове, но он точно видел их. В том, как Сенку прищуривался. В том, как его пальцы сами тянулись к блокноту. В том, как он замирал на секунду. Это человека, который привык, что мир — это набор уравнений, а любое отклонение от нормы — ошибка, которую нужно исправить. Просто фиксируют, классифицируют и откладывают в сторону.       Где-то на том берегу скрипит дерево или птица кричит. Ген не разбирает, смотрит в чёрную гладь и вдруг ловит себя на том, что уже несколько минут думает о Сенку. Он честно совсем не хотел. Мысль просто возникла — и застряла, как заноза. Тихая, почти робкая, но от этого ещё более невыносимая:       Интересно, он сейчас тоже не спит?       Ген морщится как от боли, прогоняя вопрос. Ему-то вообще какое дело? Судя по тому, что ты сидишь здесь третью ночь и смотришь в воду — большое.       Он усмехается — криво, беззвучно. Спорить с самим собой — последнее дело, но другого собеседника нет.       Совсем рядом, у самого берега, всплескивает. Что-то тяжёлое упало в воду или, наоборот, вынырнуло. Ген резко поворачивает голову, но видит только разбегающиеся круги. Звук резкий, неприятный, выдёргивает из мыслей, заставляет на секунду сфокусироваться на реальности. Ген смотрит в сторону леса, но там только тьма, плотная, непроглядная. Ни огонька, ни движения. Он отворачивается обратно.       Ладно. Давай разберёмся.       Голос в голове звучит все еще устало, но решительно. Он менталист. Он умеет раскладывать поведение на составляющие. Своё — тоже. По крайней мере, умел раньше. Он уже достаточно долго сидит здесь, чтобы перестать держаться подальше от этого.       Ген закрывает глаза и заставляет себя вспомнить последние дни. Все эти мелкие, почти незаметные движения, которые он совершал автоматически, не задумываясь. Уходы, отведённые взгляды, слишком быстрые ответы, слишком громкий смех с другими.       Что я делаю?       Избегаю. Ухожу. Делаю вид, что не замечаю. Раньше я сам искал встречи. Приходил в лабораторию без повода. Садился рядом, болтал, следил, чтобы он ел, шутил, чтобы увидеть, как закатывает глаза. А теперь — бегу. Как только вижу — разворачиваюсь. Или смотрю сквозь. Или нахожу предлог уйти.       Ген сам не замечает, как его поза меняется. Локоть находит опору на колене, голова тяжелеет, щека ложится на раскрытую ладонь. Со стороны — поза уставшего человека, который слишком долго нес что-то тяжёлое и наконец позволил себе расслабиться.       Почему?       Вопрос повисает в холодном воздухе. Ген ждёт ответа, и ответ приходит. Простой, как всё гениальное.       Потому что неприятно.       Когда он смотрит на меня — мне больно. Когда проходит мимо, не замечая — мне больно. Когда замечает, но смотрит этим своим взглядом, сканирующим, препарирующим, — мне ещё больнее. Поэтому я бегу. Чтобы не чувствовать боль. Звучит логично и железобетонно. Защитный механизм класса «избегание триггера».       Но почему?       Ген открывает глаза. Вопрос — как удар под дых. Потому что ответ на него лежит не в учебниках по психологии. Не в схемах, которые он так любит рисовать в голове. Он лежит глубже. Там, куда Ген не позволял себе заглядывать все эти дни. Задвинул подальше, завалил хламом, запер на все замки. Почему ему больно, когда Сенку смотрит сквозь?       Он сглатывает. В горле пересохло. Потому что я хочу, чтобы он видел меня. По-настоящему. Не как переменную. Не как объект. Не как сбой в системе, который надо исправить. А как…       Слово не идёт. Он чувствует что это прозвучит окончательно. Оно застревает где-то в горле, царапает, требует выхода. Как кого?       Ген смотрит на свои руки. Пальцы дрожат. Мелко, непрерывно, как будто под кожей поселился маленький моторчик, который никак не может успокоиться. Он не замечал этого раньше — или замечал, но списывал на холод. Сейчас холод ни при чём. Внутри разгорается что-то другое, и это «что-то» заставляет тело вибрировать на частоте, которую не поймать никаким прибором.       Он пытается сжать пальцы в кулак — не слушаются. Разжимает — дрожь только усиливается, перекидывается на запястья, поднимается выше, к локтям. Ген смотрит на это со стороны, как будто тело отделилось от сознания и живёт своей жизнью. Глупое тело. Оно всегда знало раньше, чем мозг.       В груди — тяжесть. Не знакомая, не та, что бывает после долгого бега. Гулкая, тянущая, как будто там, за рёбрами, поселился камень, который медленно растёт, распирает, мешает дышать. Ген пытается вдохнуть глубже — не получается. Воздух застревает в горле, в том самом месте, где застряло невысказанное слово.       Жарко. Хотя на улице минус, ветер пробирает до костей, а ему жарко. Испарина выступает на лбу, на спине под одеждой — липкая, противная. Ген проводит рукой по лицу — ладонь влажная. Он смотрит на неё, не понимая. Организм сошёл с ума. Или это он сам уже сошёл с ума?       В висках стучит. Быстро, неровно, как будто сердце перебралось в голову и решило там обосноваться. Он считает удары — сбивается на трёх. Снова пытается — опять сбивается. Не может сосредоточиться, мысли скачут, путаются, возвращаются к одному и тому же лицу, к одним и тем же глазам.       Знакомые симптомы. Очень знакомые. Ген замирает.       В голове вспышкой — картинка. Не из этой жизни, из той, прошлой, которая теперь кажется сном.       Он сидит в своей квартире в Токио. За окном неоновая реклама, гул машин, бесконечный городской шум, который он давно перестал замечать. На нём — мягкий халат, на плечах — плед, потому что кондиционер дует слишком сильно, а лень встать и убавить. На коленях лежит раскрытая книга. Не сценарий, не рабочие материалы, а обычная книга, купленная в маленьком книжном, куда он забрёл случайно и зачем-то взял, хотя никто не заставлял.       «Психология межличностных отношений. Том 2. Эмоциональная привязанность и её телесные проявления».       Глупая книга. Популярная психология, почти бульварное чтиво. Автор — какой-то западный профессор с длинной фамилией, которую Ген даже не пытался запомнить. Но в тот вечер ему было чрезвычайно скучно, а книжку надо было куда-то деть. И он начал листать, лениво, без интереса, чтобы глаза отдохнуть от экрана монитора. А потом зачитался.       Он помнит, как сидел, поджав ноги, закутавшись по самый нос, жадно глотая страницу за страницей. Не потому что ему это было нужно для работы — просто было жутко интересно. Как там всё устроено. Почему люди влюбляются. Почему страдают. Почему не могут уйти от тех, кто причиняет боль. Почему сердце колотится, когда объект привязанности рядом, и замирает, когда он уходит. Он тогда посмеивался над собой. Психолог, называется. Сам себе диагноз поставить не мог, а по учебникам изучал.       Особенно запомнилась одна глава — про телесные проявления влюблённости. Автор расписал всё по пунктам, как будто инструкцию составлял: учащённое сердцебиение при появлении объекта, дрожь в руках, ногах, во всём теле, повышенная потливость даже когда объективно не жарко, ощущение тяжести в груди, нарушение дыхания, невозможность сделать глубокий вдох, навязчивые мысли, от которых невозможно избавиться, и избегание объекта — чтобы не испытывать весь этот комплекс симптомов. Ген тогда хмыкнул и подумал: «Прямо как описание неизлечимого гриппа. Ну бред». А потом закрыл книгу, заварил чай и забыл.       До сегодняшней ночи.       Ген сидит неподвижно, и вдруг понимает, что не дышит. Пытается вдохнуть и не может. Раз, два, три — воздух застревает в горле, похоже там целая пробка. Он считает про себя, сбивается, начинает заново. Четвёртый вдох наконец проходит — рваный, слишком глубокий, от которого кружится голова.       Открывает глаза и замечает, как руки дрожат, а сердце бешено колотится. В груди камень. Дышать тяжело. Мысли только о нём. И он сидит здесь, у чёртовой реки, какую ночь подряд, потому что в хижине эти симптомы становятся невыносимыми. Ген сглатывает, в горле сейчас пересохло настолько, что глотать стало больно.       Это же классический список. Прямо по учебнику. Пункт за пунктом. Все до единого. Пот со лба капает на колено. Сердце выпрыгивает из груди.       Мысль приходит не как озарение, не как вспышка. Она просто ложится на сердце — тяжёлая, тёплая, окончательная. Как будто всегда там была, просто он отказывался смотреть. Как будто все эти дни, все эти ночи у реки, всё это избегание, вся эта боль — они вели только сюда. К этому холодному камню, к этой чёрной воде, к этому невыносимому, невозможному, дурацкому открытию.       Он сидит, перебирая в памяти все эти симптомы, и вдруг понимает, что список — полный. Абсолютно полный. Не хватает только одного — названия. Того самого слова, которое он так старательно избегал все эти дни.       Я.       Влюбился.       В Сенку Ишигами.       Ген сидит неподвижно. Смотрит на воду. В чёрной глади отражается луна — огромная, бледная, круглая, как головка заплесневелого сыра. Она висит низко, почти касаясь верхушек деревьев на том берегу, и смотрит на него сверху вниз с дурацким, равнодушным превосходством. Будто смеётся и шепчет: «Ну надо же, какой смешной человечек, столько ночей просидел, столько воды утекло — и допёр наконец». Ген кривит губы. Вот бы те крысы, что шуршат у него в голове, забрались на небо и сгрызли эту сырную голову к чертям. Чтобы не светила лишний раз.       В голове — пустота и звон.       То есть, я влюбился в человека, который измеряет мой пульс и записывает в протоколы, который смотрит на меня и видит «объект Г», который…       Он не договаривает, потому что следом приходит другое, то, от чего внутри всё переворачивается: который сидел со мной ночью в хижине просто так, который сказал «пожалуйста», когда просил дать руку, который смотрел на меня в лесу — не как на переменную, а как на…       Ген сжимает челюсть до хруста и приказывает себе заткнуться. Не надо. Не придумывай того, чего нет.       Он хмурится, опускает взгляд вниз, туда, где чёрная вода лижет замёрзшие камни. Руки, обхватившие плечи, сжимаются крепче — до боли, до белых костяшек. Под тонкую ткань проникает озноб — наглый, бесцеремонный, он заползает под воротник, гладит спину ледяными пальцами, добирается до рёбер. Ген ёжится, но не распрямляется. Ему кажется, что, если он сейчас ослабит хватку — рассыплется на куски. Прямо здесь, на этом валуне, под смеющейся луной.       А завтра, наверное, будет сидеть где-нибудь в углу с красным носом, чихать и проклинать себя за эту дурацкую ночь. Если доживёт до утра. Если вообще захочет доживать.       Он учёный, напоминает себе Ген, для него всё — данные. Даже то, что кажется тебе теплом, вниманием, чем-то большим — просто данные, просто реакция, просто очередная запись в блокноте. Он мотает головой, резко, как будто может вытрясти эти мысли, но они въелись глубже, чем он думал.       Ошибаешься, Асагири. Ты просто хочешь, чтобы это было большим. Потому что сам вляпался по уши. Потому что теперь, когда ты это назвал, всё встаёт на свои места: я избегаю его, потому что рядом с ним сердце выпрыгивает из груди, я не могу смотреть на него, потому что боюсь, что он увидит в моих глазах то, чего я сам боялся признать, я ухожу, когда он входит, потому что оставаться — невыносимо.       Ветер усиливается. Ген поднимает голову, подставляет лицо ледяным порывам. На удивление даже немного помогает.       Он думает о том, что будет завтра. О миссии, Цукасе, десяти миллиардах процентов и возрождении человечества. Его миссия очевидно важнее. Важнее моих чувств.       У меня нет никакого права нагружать его этим, он и так еле держится. Я вижу, ему точно не нужна ещё одна проблема, тем более такая — бесполезная, не имеющая решения. Что он в конце концов должен сделать? Полюбить меня в ответ? Он даже не знает, что такое «любовь», для него это «аномальная реакция сердечно-сосудистой системы на специфический стимул»       Ген сжимает зубы так, что челюсть сводит. А потом вдруг выдыхает — тяжело, длинно, как будто из него выходит весь воздух, все силы, всё, что он так старательно сжимал внутри все эти дни. Плечи опускаются сами собой, руки, обхватившие себя, чуть ослабевают. Нахмуренные брови разглаживаются — не потому что мысли ушли, просто мышцы устали их держать. Веки тяжелеют, опускаются, поднимаются снова — медленно, как у сонного. Глаза смотрят куда-то в одну точку, уже не видя, не цепляясь, просто существуя в пространстве       Нет. Я не скажу ему. Никогда. Я похороню это так глубоко, что даже сам забуду, где закопал.       Он смотрит на воду. Чёрную, холодную, безразличную. Она течёт — и ей всё равно. Ей всё равно, что он только что разобрал себя по косточкам и собрал обратно. Что внутри теперь дыра размером с черную дыру.       Луна. Ген поднимает голову, смотрит на неё — бледную, круглую. И вдруг усмехается. Коротко, хрипло, беззвучно.       Какая же глупая ситуация. Влюбиться в единственного человека на всём белом свете, который при виде тебя начинает считать пульс и записывать данные в блокнот. В человека, для которого любовь — это «аномальная реакция сердечно-сосудистой системы». В человека, который…       Он не додумывает. Устал.       Ладно, Сенку-чан. Ты получишь свой идеальный актив, раз так этого хочешь. Безупречный, безэмоциональный, полезный. А я…       Он не додумывает. Потому что за этой мыслью — пустота. Он сидит ещё долго. Время теряет значение. Может, десять минут. Может, час. Река всё течёт, ветер всё дует, птица на том берегу замолчала. Либо улетела, а может вовсе замёрзла, превратившись в музейное чучело.       Ген не замечает, когда его тело начинает дрожать от холода. Не замечает, что пальцы посинели. Не замечает, что на ресницах осела изморось. Он просто сидит и смотрит в чёрную воду.       И в этой воде, в её медленном, неумолимом течении, ему на секунду мерещится лицо. Серые глаза, смотрящие куда-то сквозь. Растрёпанные волосы, торчащие в разные стороны. Сосредоточенная складка между бровей. Когда он думает, что никто не видит, у него лицо становится совсем другое. Не «гениальный учёный». Не «командир». Просто — уставший парень, который взвалил на плечи всю тяжесть мира и боится, что не донесёт.       Я видел это лицо однажды. Ночью, в его лаборатории. Он думал, я сплю. Ген смотрит на отражение, и губы сами собой кривятся в усмешке.       Идиот. Оба идиоты.       Он моргает. Лицо исчезает. Только вода, только камни, только холод.       — Дурак, — шепчет он в темноту.       Непонятно — кого он имеет в виду. Себя. Его. Их обоих. Он наконец встаёт, когда ноги уже совсем перестают чувствовать опору. Движения — медленные, неуклюжие, как у марионетки, у которой обрезали половину нитей. Он не чувствует тела — только тяжесть, только ватную пустоту в мышцах.       Завтра я забуду эту ночь и всё, что здесь понял.       Он делает шаг. Ещё один. Останавливается. Смотрит на реку в последний раз.       Да кому ты врёшь. Ты же ничего не забудешь. Это будет сниться тебе до конца твоих дней. Чёрная вода. Холод. И сердце, которое ты только что вынул из груди, рассмотрел со всех сторон и зашил обратно — криво, на живую нитку.       Он разворачивается и идёт обратно. За его спиной река неизменно продолжает течь.