Теория хаоса

      Он просыпается от холода. За ночь одеяло сползло на пол, и теперь он лежит, скрючившись, поджав ноги к животу. Чувствует, как стужа пробирается под тонкую рубашку, въедается в спину, добирается до рёбер. Но одеяло всё ещё здесь — оно навалилось на него тяжёлым, спутанным комом, придавило плечи, сбилось в неудобный валик под боком. Тело успело нагреть ткань под собой, и теперь эта накопленная теплота медленно уходит, оставляя после себя липкий пот. Бросает то в жар, то в дрожь.               Голова трещит — мягкая, пульсирующая боль разлилась где-то в середине лба и в висках, будто там поселилось что-то тяжёлое и недовольное. И оно срочно требует, чтобы его оставили в покое. Веки слипаются, во рту сухо, тело кажется мешком с костями, которые забыли собрать в правильном порядке. Он уже так давно спит урывками — то два часа, то три, то вовсе не ложится. Теперь наконец-то чувствуется, что организм выставляет счёт: жёсткий, безжалостный, с требованием немедленной оплаты.              За стеной чирикают птицы. У них сегодня видимо хорошее утро. Хотя у них оно всегда хорошее, даже прекрасное.              Он открывает глаза и сразу щурится. Серый, едва пробивающийся сквозь щели свет режет глаза. Всё слишком чёткое: доски потолка с их трещинами и сучками, пух в луче света, собственная рука, неестественно бледная, лежащая перед лицом. Резкость такая, что кажется ещё немного и глазной белок вытечет, как желток из разбитого яйца.              Несколько секунд он просто лежит, глядя в потолок. Позволяет сознанию медленно, нехотя собираться из обрывков. Мысли пока не приходят — только ощущения: холод, боль в голове, тяжёлое, чугунное тело. Птицы за стеной выводят свои трели, и этот звук кажется насмешкой. Такой бодрый, такой уверенный в том, что день будет хорошим.              Он вспоминает всё сразу, мысли приходят как лавина, ударяющая под дых. Образы накатывают все разом, рваные, мутные, словно старая киноплёнка.              Река, ее чёрная, густая вода, похожая на смолу. Бледная, круглая, насмешливая луна. Смотрит уничижительно сверху вниз, ждёт, когда он наконец додумается. Собственный голос в темноте, такой пафосный, такой драматичный: «Я влюбился в Сенку Ишигами».              — О Боже…              Ген издаёт жалобный, разочарованный звук, стон существа, которое только что поняло, что вчера натворило. Он зажмуривается, трет лицо ладонями, словно можно стереть это воспоминание, как грязь со щеки. Лицо затекло после неудобной позы, волосы слиплись, торчат во все стороны — и он чувствует себя… тупо. Как подросток, который когда-то в три часа ночи написал в дневнике что-то про «вечную боль» и «одиночество», а через пару лет не может на это смотреть без стыда, разрывающего всё естество.              Он садится на циновке, движение даётся с трудом. Голова протестующе пульсирует, и эта боль пульсирует в такт сердцу. Кажется, что кто-то внутри черепа медленно, ритмично долбит молотком. Ген морщится и встряхивает головой, как будто можно вытряхнуть из неё то, что накопилось за ночь. Стыд обжигает щёки — он физически чувствует, как кровь приливает к лицу, разгоняя остатки утренней бледности. Сжимает кулак и легонько, почти невесомо, бьёт себя по лбу. Хочется пристрелить себя, честное слово.              Что на меня нашло?              Ген проводит рукой по волосам, пытаясь привести их в порядок. Пальцы путаются, застревают в колтунах. Непонятно что делает, пытается то ли распутать, то ли выбить из себя дурь. Это все точно недосып. Сидел на камне три часа, вот мозг и начал… драматизировать. Как будто нет других более важных вещей. Но нет, я буду сидеть у реки и придумывать себе Санта-Барбару…              С кем такое не было? Просто долго сидел в темноте, не спал, накрутил себя. Знаете, как это бывает: включаешь грустную музыку и кажется, что жизнь кончена, а утром встаёшь — и всё не так страшно. Вот и тут… перегнул, капельку гиперболизировал.              Ноги слушаются плохо, тело ломит после ночи, но он заставляет себя двигаться. Умывается ледяной водой из кувшина, и это помогает окончательно: холод прогоняет остатки сонной одури, делает мысли чёткими, почти прозрачными.              Он смотрит на своё отражение в мутной воде. Красные глаза. Синяки под ними. Пятно от слюны на подбородке. Выдыхает глубоко и ровно, закрывая глаза.       

      

***

      

      Небо уже успело затянуться низкими облаками, но в одном месте, над самой деревней, проглядывает бледный, ещё не набравший силы просвет. Солнце пробивается сквозь серую пелену робко, неуверенно. Звезда не знает, рады ей или нет. Воздух влажный, тяжёлый, пахнет талым снегом и сырой землёй.              Ген выходит из своей хижины ровно в тот момент, когда Кохаку проходит мимо с охапкой дров.              — Доброе утро!              Голос — яркий, звонкий, с той интонацией, от которой у людей всегда появляется улыбка. Кохаку оборачивается, приподнимает бровь. Её обычное приветствие, смешанное с лёгким недоверием.              — Ты сегодня рано.              — А ты сегодня красива, как тысяча цветущих сакур! — он прикладывает руку к груди, изображая сценический поклон. — Позволь мне облегчить твою ношу, о прекраснейшая львица!              — Эй. — Кохаку смотрит на него без улыбки. — Ты чего?              — Ничего! — Он уже тянет руки к дровам, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Просто полон сил и желания помогать! Это ведь преступление — дать такому важному воину таскать какие-то там дрова. Тем более, когда рядом есть сильный, мужественный, невероятно обаятельный…              — У тебя круги под глазами — Она не спрашивает, утверждает. И смотрит так, будто уже всё поняла.              — Это мой новый образ. Спасибо, что заметила!              — Ген.              Он замирает. Улыбка — всё ещё на лице, но мышцы вокруг глаз чуть заметно напрягаются.              — Просто немного не спалось, — говорит он обычным голосом, без надрыва или клоунады. — Волнуюсь перед битвой. Знаешь, как это бывает.              Кохаку смотрит на него долго. Очень долго. В её взгляде — не жалость, не осуждение, что-то вроде терпеливого ожидания. Она знает, что он не скажет правду, но, кажется, и не ждёт.              Потом протягивает дрова.              Ген тянется за ними, всё ещё улыбаясь, всё ещё держа марку. Но в тот момент, когда охапка переходит в его руки, происходит сразу несколько вещей.              Во-первых, он понимает, что дрова — это не «пара полешек», как ему показалось со стороны. Это целая гора. Сырых, тяжёлых, плотно увязанных брёвен, которые Кохаку таскала так, будто это перышко.              Во-вторых, его руки, непривычные к такой ноше, тут же протестуют. Пальцы скользят по шершавой коре, локти прогибаются, плечи опускаются, и вся конструкция, которую он только что принял с королевским величием, норовит рассыпаться прямо на землю.              В-третьих, он не может отступить. Не сейчас. Не после того, как сам вызвался.              Ген делает глубокий вдох, перехватывает охапку поудобнее — насколько это вообще возможно для человека, который последние несколько месяцев избегал физического труда с упорством профессионального лентяя. Ему приходится наклониться вперёд, чтобы уравновесить вес, и теперь он напоминает хрупкую башню, которая вот-вот сложится под собственной тяжестью. Лицо при этом остаётся — почти — невозмутимым. Уголки губ чуть опустились, на лбу выступила испарина, но улыбка ещё держится. С трудом, на честном слове и огромном желании не ударить в грязь лицом.              Кохаку смотрит на эту картину. На то, как он кряхтит, как его ноги чуть разъезжаются на мокрой земле, как охапка дров загораживает ему пол-лица, оставляя видимыми только глаза — слишком блестящие для человека, который «просто не выспался». Она молчит секунду. Потом уголок её губ дёргается — то ли усмешка, то ли что-то более тёплое.              — Не надорвись.              — Я само совершенство, — выдавливает Ген, и в его голосе, кажется, скрипят те самые дрова.              Кохаку не отвечает. Просто смотрит, как он, переваливаясь, отходит от неё. Она качает головой с тяжелым вздохом.              Каждый его шаг — маленькое испытание. Охапка дров раскачивается, перевешивает то влево, то вправо. Ген пытается поймать равновесие, но ноги скользят по раскисшей земле, и на каждом шагу он чуть не падает — на мгновение замирает, перехватывает ношу, выпрямляется и снова идёт.              Он сгружает дрова у поленницы, едва не опрокинув всю конструкцию, и на несколько секунд замирает, уперев руки в колени, тяжело дыша. Потом выпрямляется, отряхивает рукава — и его снова нет на месте.              У колодца он останавливается перекинуться парой слов с женщиной, которая набирает воду, и через минуту она уже смеётся, прикрывая рот ладонью, а он раскланивается с таким видом, будто только что спас мир. Рядом крутится стайка ребятишек, они тянут к нему руки, и он на мгновение замирает, потом хитро щурится, шевелит пальцами. Из пустоты появляется монетка, которую он тут же прячет за ухом у самого восторженного. Дети взвизгивают, тянутся снова, но он уже скользит дальше, оставляя за собой смех и возню.              У кузницы он сталкивается с двумя парнями из отряда Магмы — они возятся с креплениями для катапульты, спорят, какой рычаг куда вставлять. Ген подходит, с минуту смотрит, потом выдаёт колкость: «Слушайте, если вы будете так стараться, Цукаса умрёт от смеха раньше, чем от ваших камней». Парни огрызаются, но беззлобно, и пока они отвлеклись, он, ловко подхватив одну из деталей, показывает, куда её на самом деле надо приладить. Те переглядываются, пожимают плечами, но делают, как он сказал.              Он мелькает в толпе, здоровается, шутит, помогает — и всё это на бегу, на ходу, не давая себе ни секунды на паузу. Словно если остановится, то что-то догонит. Он уже почти забыл, зачем всё это делает. Просто движется, говорит, улыбается — автоматически, как заведённый.              Вся эта утренняя суета — лица, голоса, дела — мелькает перед ним, как цветные стёкла в калейдоскопе. Он помнит эту игрушку, как смотрел в нее часами. Наивный механизм, который крутишь, и картинка рассыпается, собирается заново, снова рассыпается. Каждый поворот даёт новый узор, яркий, симметричный, но в нём нет ничего, кроме случайного отражения.              Ген смотрит на мельтешение вокруг и думает: вот так же и он сам — поворачиваешь, и кажется, что всё складывается правильно, а на самом деле просто пересыпаются осколки. Он точно не помнит, когда именно держал настоящий, в любом случае сейчас перед ним другой. Ген крутит его механически, не надеясь увидеть что-то новое.              Он замечает краем глаза Сенку. Это всегда происходит так случайно. Каким-то шестым чувством, спинным мозгом, но Ген всегда знает, когда тот входит в пространство. Ещё не видя, не слыша, просто воздух меняет плотность и внутри что-то дергается.              Сенку появляется из-за угла мастерской. Спина его прямая, плечи напряжены, под глазами глубокие тени, может даже хуже, чем у Гена. Он несёт какие-то чертежи, на ходу объясняет принцип работы механизма для Касеки. Обычный рабочий момент, ничего особенного.              Выглядит уставшим              Мысль приходит сама и Ген тут же давит её, как окурок в пепельницу. Собственная улыбка резко гаснет, лицо становится ровным, гладким, как водная гладь до того, как бросить камень. Мышцы лица слушаются — это единственное, что он сейчас контролирует.              Он разворачивается резко, почти по-военному и оказывается лицом к лицу с Кохаку. Та как раз подошла, и выражение её лица говорит, что она не за разговором о погоде. Ген с облегчением выдыхает, даже не замечая этого.              — Слушай, — она кивает в сторону деревни, туда, где держат Хомуру. — Что с ней делать будем? Когда пойдём к Цукасе — брать с собой или оставить?              — Оставлять нельзя, — голос Гена ровный, деловой, ни одной лишней ноты. Он удивляется сам, как это у него получается. Говорить, когда внутри всё завязано узлом. — Если она останется в деревне без присмотра — найдёт способ навредить.              — А если брать с собой? — Кохаку скрещивает руки на груди. — Она же опасная. В бою может перерезать половину отряда, пока мы будем отвлекаться.              — С ней нужно кого-то оставить. Кто сможет её контролировать и при этом не будет нужен в бою. — Ген говорит, и слова выходят правильные, выверенные, а взгляд смотрит на Кохаку, на землю, на край мастерской. Куда угодно, только не в ту сторону. — Но главное — понять, насколько она предана Цукасе, хотя тут даже надо говорить про Хегу. Если она действует из страха или убеждения — это одно. Если из расчёта — другое.              Кохаку хмурится, обдумывая.              — Думаешь, её можно перетянуть на нашу сторону?              — Не знаю, — Ген пожимает плечами, и этот жест выходит почти естественным. — Я с ней почти не говорил. Нужно понять, что за человек. Чего боится, чего хочет. Это требует времени.              Затылок жжёт, потому что там, за спиной, движется кто-то, кто умеет менять плотность воздуха одним своим присутствием. Почему он вообще здесь? Почему не в лаборатории? Почему… Он чувствует это кожей — там, за спиной, кто-то движется. Быстрые, целенаправленные шаги. Секунда — и этот кто-то поравнялся с ним. Ещё секунда — и уже впереди, уходит к мастерской, не обернувшись. Знакомый запах дыма и реактивов до боли бьёт в ноздри.              Гену кажется, что он сейчас закашляется. Но он не кашляет конечно, вообще не двигается. Слова правильные, интонации выверенные, взгляд — на карту, на собеседника, куда угодно. Только пальцы, спрятанные в складках одежды, сжимаются в кулаки. И он не знает — от холода они дрожат или от того, что воздух позади стал чуть легче.                     — …я пока присмотрю за ней, — слышит он свой голос, ровный, спокойный, будто ничего не случилось. — Поговорю. Посмотрю, на что идёт. Решение примем позже.              Ген заканчивает фразу, которую начал минуту назад. Слова выходят ровно, спокойно, без единой запинки. Кохаку смотрит на него. Тот самый взгляд — оценивающий, внимательный, как перед броском. Он чувствует ее сомнение, но не может сейчас его полноценно расшифровать.              — Тогда решено, — говорит Кохаку. — Я скажу остальным.              Ген остаётся стоять у входа в мастерскую. Провожает её взглядом, потом смотрит на свои руки — они всё ещё дрожат. Он бессознательно трёт запястье, то самое место, где Сенку держал его тогда, в лаборатории. Пальцы замирают на полсекунды, потом он прячет руки в рукава.              Внутри опять странная уже родная пустота. Может из него вынули что-то важное — ту самую маленькую, глупую надежду, которая всё это время тихо теплилась где-то под рёбрами.              Сенку прошёл мимо — не остановился, не посмотрел, даже не замедлился. И Ген вдруг понимает, что это именно то, чего он добивался. Он сам сказал «не трогай меня», сам отстранился, сам выстроил эту стену. Слова сработали, все взрослые люди так и решают конфликты. Сенку больше не подойдёт, не прикоснётся, не измерит пульс. И это правильно, он уверен — это к лучшему. Ген должен радоваться.              Он идёт к мастерской где сейчас сидит Суйка. Ноги несут сами — там надо проверить фонари, помочь с креплениями, делать что-то, что угодно, только не стоять на месте.              Почему же так погано?              

***

             Они ушли недалеко — туда, где деревья стоят плотнее, а звуки деревни глохнут, увязая в сыром снегу. Снег лежит пятнами — там, где его не успело согнать дыханием набирающей силу весны, но он уже не белый, а серый, ноздреватый, усеянный хвоей и корой.              Ген бредёт за Суйкой по узкой тропе, которую она, кажется, чует ногами. Он уже не помнит, зачем согласился — кажется, она сказала что-то про шишки для чая, про смолу для фонарей, про то, что в лесу сейчас хорошо. Он кивнул, потому что кивать было проще, чем придумывать отговорку.              Так что они здесь.              Суйка останавливается на маленькой поляне, окружённой молодыми деревьями. Здесь, под их голыми ветвями, снега почти нет — только мокрая, липкая почва, усеянная прошлогодними листьями. Ветер шевелит волосы, пахнет прелой листвой и настоем из хвои.              — Хорошее место, — говорит Суйка, оглядываясь. — Здесь тихо.              Она опускается на корточки, начинает собирать что-то в корзинку — шишки, мелкие ветки, пару кусочков коры. Ген смотрит на неё, не двигаясь. Потом садится на поваленный ствол, откидываясь на руки. Он поднимает голову и закрывает глаза, подставляя лицо уходящим лучам.              — Суйка-тян, — говорит он. — Напомни-ка, зачем мы здесь?              Она не отвечает сразу. Собирает ещё несколько шишек, потом подходит, садится рядом на ствол. Её ноги в меховых сапожках чуть покачиваются — она бьёт лодыжкой о лодыжку, то ли от скуки, то ли задумавшись.              — Думала тебе нужно место, где можно быть тихим, — говорит она, глядя на лес. — В деревне ты всё время туда-сюда бегаешь. Ты там такой громкий.              — Громкий? — он усмехается, но усмешка выходит кривая. — Я же не ору.              — Я не про голос, — она чуть наклоняет голову. — Ты улыбаешься, шутишь, всем помогаешь. А внутри, наверное, всё кипит. Или болит. Не знаю. Но ты от этого бегаешь.              Ген застывает. Смотрит на её профиль — арбузный шлем, из-под которого выбилась прядь волос, рука, сжимающая корзинку.              — Я иногда тоже так делаю, — продолжает она. — Когда страшно или грустно. Начинаю громко говорить, быстро двигаться. Чтобы не стоять на месте. Потому что, если остановиться — догонит.              — О чем ты? Что догонит?              — То, от чего бежишь. — Она поворачивается к нему. Сквозь щели в шлеме он видит, как блестят её глаза. — Ген-сан, ты от чего бежишь?              Он молчит. Ветер замирает, повисает между деревьев, не зная, куда двинуться дальше. Свет, который ещё минуту назад золотил верхушки сосен, уходит куда-то вглубь, оставляя лес в сером, выжидающем полумраке. Даже птицы замолкают. Не много ли внимания он сегодня обращает на птиц?              Ген смотрит на свои руки. Потом на корзинку с шишками, в сторону деревни, откуда они пришли.              — Не знаю, — наконец говорит он. И это почти правда. — Наверное, от всего сразу?              Суйка кивает. Не давит, не спрашивает «почему». Просто сидит рядом, перебирает шишки в корзинке.              — Я понимаю тебя. Раньше тоже бегала, — говорит она. — Когда глаза болели. Когда всё расплывалось. Я думала: если буду быстро бегать, может, не замечу, как падаю. Но падала всё равно.              Ген смотрит на неё.              — А потом?              — А потом Сенку сделал мне очки, — она улыбается и стучит ногтем по стеклу очков. — И я поняла: можно просто остановиться. Посмотреть. Всё равно упасть, но хотя бы увидеть, куда падаешь.              Она протягивает ему шишку. Он берёт, не отрывая взгляда от её зеленого шлема.              — Суйка-тян, — говорит он тихо. — Ты… ты мудрая.              — Нет, — она качает головой. — Просто было время подумать. Когда не видишь — думаешь больше. А Ген-сан видит всё. Поэтому ему, наверное, труднее.              Он не находит ответа. Сидит, сжимая шишку в пальцах, чувствуя, как смола липнет к коже. Какой странный разговор. Он знает конечно Суйку как умную девочку, но сейчас… сейчас она говорит так, будто читает книгу, которую он никогда не открывал. Или будто они в каком-то фильме, где маленькие девочки внезапно изрекают истины, а взрослые сидят и пораженно кивают.              Он почти ждёт, что сейчас заиграет музыка.              Ген моргает. Внутри — странное, зыбкое чувство. Будто он смотрит на себя со стороны. Сидит на стволе, в лесу, рядом с девочкой в арбузном шлеме, которая говорит ему… что? Что он бежит? Что у него внутри огонь?              — Я думаю, — говорит она после долгого молчания, — Ген-сан бежит не от чего-то. А к кому-то. Только боишься, что, когда остановишься, окажется, что бежал зря.              Он замирает. Смотрит на неё.              — Почему ты… — голос срывается. — Откуда ты…              — Вижу, — говорит она просто. — У Ген-сана внутри огонь. Большой. Ты его прячешь, но он всё равно светится.              Когда Суйка говорит про огонь, её голос вдруг становится слишком громким, как в пустой комнате. Ген ловит себя на том, что смотрит на её губы, но не слышит слов — только шум в ушах. Он смотрит на свои руки, на шишку, оставляющую на пальцах липкие следы смолы. На тёмные разводы, которые не смыть водой.              Все это звучит так… пафосно. Как строчка из дешёвого романа. Как-то, что говорят в кино, когда герой наконец осознаёт свои чувства. Ген хочет рассмеяться. Потому что это смешно. Потому что он взрослый человек, профессиональный менталист, и он не должен сидеть и слушать, как ребёнок объясняет ему его собственные чувства через метафоры.              Но он не смеётся. Потому что в каком-то смысле она права.              — А если… — он сглатывает, внутренне морщась от такой формулировки. — Если этот огонь… ну… обжигает?              — Тогда надо смотреть, куда его нести, — Суйка поднимается, отряхивает платье, поправляет съехавший набок арбуз. Мех на её плаще взъерошен, она приглаживает его ладошкой, но без особого успеха. — Я не знаю, как с огнём обращаться. Это Сенку надо спрашивать. Он тут самый умный.              Она делает шаг, останавливается.              — Но я знаю: без огня — темно. И холодно. И грустно.              Она идёт к тропе, и Ген смотрит ей вслед. В голове — каша. Обрывки мыслей, чувств, ощущений. Она сказала, что он бежит к кому-то. Она сказала, что внутри огонь. Она сказала, что Сенку — самый умный и это тоже про что-то, да?              Маленькая фигурка в арбузном шлеме уже почти растворилась в сумерках, когда он окликает:              — Суйка-тян!              Она оборачивается.              — Шишки, — он показывает на корзинку. — Ты их забыла.              — Нет, — она улыбается. — Это для Ген-сана. Чтобы чай заварил. От согревающего настоя даже самые тяжёлые мысли легче становятся.              И уходит, растворяется в сумерках, оставляя его одного.              Ген остаётся сидеть тут, опустив взгляд на шишку. Потом медленно, очень медленно подносит её к лицу, вдыхает запах смолы — горький, тёплый, лесной.              Через пару секунд закрывает лицо ладонями и сильно, сильно давит на веки, пока перед глазами не начинают плыть цветные круги. Тяжело вздыхает — так, что плечи поднимаются и опускаются.              Он не знает, что это вообще было. Он вообще ничего не знает. Голова пустая. Внутри — странное, зыбкое чувство, будто земля под ногами чуть качнулась и ещё не встала на место. Он убирает руки от лица. Смотрит на лес, на темнеющее небо, на корзинку с шишками.              Огонь. Бежишь к кому-то. Сенку надо спрашивать.              Ген кривит губы. Встаёт, берёт корзинку и идёт обратно.              Ему кажется, что лес расступается перед ним слишком легко, будто его здесь и не было. Или он здесь правда не был? Может, он просто сидел на поваленном стволе, закрыв глаза, и всё это только мерещилось. Ген трет переносицу, пытаясь собрать мысли, но они расползаются, как тающий снег под ногами.              Он возвращается в деревню, когда небо на западе ещё держит остатки заката — рыжеватые, болезненные полосы, которые медленно затягивает серой пеленой. Сумерки спускаются нехотя, как будто тоже устали за день. Где-то хлопает дверь, кто-то зовёт ужинать, в мастерской ещё горит свет. Жизнь идёт своим чередом.              Ген ставит корзинку с шишками у входа в свою хижину. Потом идёт дальше, не зажигая фонаря — ему хватает света, чтобы не споткнуться.              Он вспоминает, что не взял наконечники. Кохаку сказала сегодня, а он забыл. Или не забыл, просто откладывал. Сейчас же самое время. На складе все равно никого нет, можно побыть одному.              Склад для припасов находится с другой стороны деревни, у самой околицы. Когда Ген подходит, небо уже потеряло последний свет, но тьма ещё не наступила — только густые, синие сумерки, в которых предметы теряют чёткость, превращаются в тени.       Дверь склада приоткрыта. Внутри тесно, темно, пахнет деревом и старой смолой. Ген заходит, привыкая к полумраку. Он помнит, где лежат, помнит, сколько брать. Всё просто. Нужно просто взять и уйти.       Он начинает перебирать на полке, нащупывая металлические наконечники. Пальцы скользят по холодному металлу, отсчитывают: один, два, три. Мысли всё ещё там, в лесу, с Суйкой. «Ты бежишь к кому-то». Глупость все это. Это же все просто слова, они для него ничего не значат. Он взрослый парень, менталист в конце концов, он не должен…       Он не слышит шагов за спиной.       Не слышит — но чувствует. Волосы на затылке встают дыбом. Воздух меняет плотность, становится гуще, тяжелее. Ген замирает на секунду, потом заставляет себя продолжать перебирать наконечники. Главное вести себя спокойно. У него все в порядке. Ему вообще все равно.       — Здесь должны быть запасные крепления.       Голос Сенку — ровный, деловой, звучит близко. Ген даже не думает обернуться.       — В левом углу, — отвечает он, не оборачиваясь. — За бочками.       Шаги. Ближе. Совсем близко. Ген чувствует это движение воздухом — и вдруг резко, почти болезненно осознаёт, что они вдвоём в тесном, заваленном хламом помещении, и от двери его отделяет не меньше трёх метров.       Спокойно. Это просто склад. Просто он. Просто мы…       — Ты берешь для Кохаку наконечники?       — Да       — Хорошо.       Ген слышит, как Сенку переступает с ноги на ногу, как шуршит его одежда. Он что-то перебирает в ящиках. Потом звук, которого он не ожидал: металлический лязг, скрежет, и тяжёлый, глухой удар.       Он оборачивается.       Сенку стоит у стены, нагнувшись, пытаясь подхватить длинную доску, которая, видимо, была прислонена к стеллажу. Или это не доска, а какой-то деревянный брус? Ген не успевает разобрать, потому что в следующую секунду эта штука, выскальзывая из рук Сенку, падает плашмя, с грохотом задевает дверь — и та захлопывается.       Звук прозвучал как выстрел.       Ген испуганно вздрагивает, роняет все из рук. Металл звенит о каменный пол, звенит противно.       Сенку уже у двери, осматривает ее с прямой спиной. Пальцы скользят по щели, по механизму. Короткий, раздражённый выдох.       — Заклинило, — говорит он. Голос — ровный, но в нём появилась какая-то новая, непривычная нотка.       Ген смотрит на дверь. Потом на Сенку. Потом снова на дверь. Под ногами сверкает упавшая причина почему он сюда пришел.       — В смысле — заклинило?       — В прямом. — Сенку толкает створку плечом. Ноль реакции. — Механизм засорился. Нужен какой-то рычаг.       Он оглядывается. Склад маленький, заваленный хламом, но нужного — именно нужного — нет, как назло.       Ген прислоняется к стене.       Внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Он пытается дышать ровно — не получается. Воздух застревает в горле, лёгкие отказываются работать правильно. Сердце начинает колотится где-то в горле, и, кажется, этот стук слышен во всём складе.       Это просто дверь. Просто комната. Просто он. Просто они заперты вдвоём в трёх квадратных метрах, и отсюда не выйти, и слышно его дыхание, и здесь темно, и—       Сенку поворачивается к нему.       Их взгляды встречаются.       Ген видит, как зрачки Сенку расширяются. Он открывает рот и тут же закрывает. Сглатывает комок в горле и кадык мелко дрожит.       — Дыши глубже, — говорит он.       В голосе нет привычной отстранённости диагноста. Он звучит… Ген не может подобрать слово. Сбивчиво? Растерянно? Человечески? Он задерживает дыхание. Потом с шумом выдыхает.       — Я дышу.       — Я вижу, — Сенку говорит это тихо, глядя не в глаза, а куда-то в сторону. Он открывает рот, будто хочет что-то добавить, и тут же закрывает.       Ген смотрит на него.       Сенку стоит в трёх шагах, прислонившись к стене. Его лицо в полумраке — набор теней. Только уши — красные, яркие, неестественные для этого холодного склада. Он не смотрит на Гена. Он вообще видимо не знает, куда смотреть. Ген медленно выдыхает ещё раз, пытаясь унять дрожь в руках.       — Ладно, — говорит он. Голос всё ещё не слушается, но это уже не паника. — Ладно.       Сенку наконец отворачивается от двери, и его взгляд скользит по стенам, по полкам, по груде металлолома в углу — поиск решения для этой… инженерной задачи. Он подходит к хламу, нагибается, перебирает. Их разделяет метр. Ген смотрит на его спину. Напряжённые плечи, затылок с вечно торчащими волосами, руки — быстрые, точные, уверенные.       Сейчас он найдёт рычаг, вышибет дверь, и мы разойдёмся. Ещё пять минут. Или четыре. Три?       Сенку находит скобу. Металлическую, тяжёлую. Вертит в руках, оценивая. Решительно направляется к двери. Проходит мимо Гена в полуметре. Ген задерживает дыхание.       Скоба входит в щель. Сенку давит на нее, мышцы на его руках напрягаются, край врезается в дерево. Скоба плавно гнётся, не выдерживая.       — Хм, — Сенку отбрасывает её. Звон — оглушительный в тесноте. — Слишком мягкий металл.       Он смотрит на дверь, на груду бесполезного хлама. Подносит руку к подбородку, замирает так на секунду. Убирает, проводит пальцами по лбу — жест усталости, почти бессознательный. Гена очень неловко от этого движения. Почему-то оно кажется ему… неправильным. Слишком живым для такого человека, который всегда знает, что делать.       Сенку стоит, глядя куда-то в угол, но, кажется, не видит ничего. Глубоко погрузился в свои мысли.       Тишина.       Сенку не двигается пару секунду. Его взгляд — расфокусированный, устремлённый внутрь себя. Ген все еще пребывает у стены, вжавшись спиной в холодные доски. Расстояние между ними — те же полтора метра.       В складе все также темно, сыро, пахнет смолой и старым деревом. Ген слышит собственное дыхание — частое, неровное. И, кажется, дыхание Сенку — тоже неровное. Может ему кажется, но воздух стал плотнее?       Сенку медленно поворачивает голову. Его взгляд падает на Гена. И не отводится.       Ген чувствует его кожей — тяжелый, почти осязаемый. Но в нём нет привычной сканирующей остроты. Он не знает, как это назвать. Слово вертится где-то на границе сознания, но он боится его подобрать, боится даже думать в эту сторону. В этом всем есть что-то, отчего у Гена перехватывает дыхание. Внутри грудной клетки натянулась струна, и он не знает, оборвётся она или зазвучит.       Сенку смотрит на него и не отводит глаз. Горло сухое, язык не слушается.       Тишина тянется слишком долго. Или всего секунду. Ген теряет счёт времени. Он слышит только собственное сердце — глухо, тяжело, внутри легких.       — Что? — выдавливает он. Голос выходит хриплым.       Сенку молчит. Его взгляд падает вниз, на собственные пальцы, вцепившиеся в край полки, на манжету рубашки, сбившуюся неровным комком, на воротник, который после бесконечных попыток выбить дверь съехал набок и теперь топорщится. Он не поправляет его. Он вообще не двигается, только сжимает пальцы сильнее, так, что дерево, кажется, вот-вот хрустнет.       — Здесь мало места, — говорит он. Голос — непривычно тихий.       Ген открывает глаза. Он даже не заметил, что зажмурился — веки сами сжались, когда в груди стало слишком тесно, когда воздух перестал поступать в лёгкие. Теперь он смотрит, щурясь, привыкая к полумраку.       — Я не могу… — Сенку делает паузу. Глотает и его кадык дёргается— Отойти.       Слова повисают в воздухе. Ген смотрит на него — человек, который всегда знает, что делать. Сейчас он стоит рядом и не знает, куда деть себя. Впрочем, Ген себя чувствует также.       Они стоят так — несколько минут. Или полчаса. Ген уже потерял счёт.       — Сколько мы здесь? — спрашивает Ген.       — Восемь минут, — отвечает Сенку, не глядя на часы. Он и так знает.       — И сколько ещё?       — В среднем, на осознание пропажи двух ключевых единиц уходит сорок семь минут. Ещё пятнадцать на организацию поисков.       Пауза.       — Мы можем провести здесь до часа.       Ген молчит. Сенку молчит. Время течёт медленно, как та смола, которой пахнет склад.       — Это время… — Сенку делает паузу. — Можно использовать.       Ген застывает. Сердце пропускает удар.       — Для чего? — вопрос выходит хриплым, сорванным, как будто слова пришлось протаскивать через горло, полное колючей проволоки.       Сенку смотрит на него. В темноте его глаза кажутся почти чёрными, но Ген знает — они светлые, прозрачные, как стекло. Сейчас в них только растерянность.       — Чтобы…эм… — Сенку замолкает. Проводит рукой по волосам — жест, который Ген видел сотни раз, но сейчас он выглядит не уверенным, а каким-то… потерянным. — Чтобы побыть.       — Побыть? — Ген не верит своим ушам.       — Ну да. — Сенку говорит это так, будто объясняет очевидное, но голос у него странный — выше обычного, с ноткой паники. — Мы же здесь. Вместе. И ничего не делаем. Просто… существуем в одном пространстве. Это же…       Он замолкает, потому что, кажется, сам не понимает, что несёт.       Ген смотрит на него. На красные уши. На пальцы, которые сжимают край полки. На плечи — неестественно прямые, как у солдата, который из последних сил держит строй.       Сенку Ишигами. Гений. Командир. Человек, который всегда знает, что сказать, что сделать, как решить любую задачу. Сейчас он стоит в полуметре и объясняет, что хочет просто побыть.       Ген чувствует, как уголки губ предательски дёргаются. Гену одновременно хочется рассмеяться и заплакать.       — Ты хочешь… — он не договаривает, потому что голос срывается. Приходится сглотнуть, чтобы продолжить. — Ты хочешь использовать это время, чтобы побыть?       — Ну да. — Сенку смотрит в сторону, на стену, на полку, на собственные руки. — А что в этом такого?       Ген открывает рот. Закрывает. Потом делает то, чего не ожидает сам — смеётся. Тихо, сдавленно, почти беззвучно. Он уже просто… не может сдержаться.       — Ничего, — говорит он, вытирая глаза — откуда только слёзы взялись? — Ничего в этом такого.       Сенку смотрит на него с подозрением.       — Ты смеёшься надо мной?       — Нет, — Ген мотает головой, всё ещё пытаясь унять смех. — Нет, Сенку-чан. Я просто… не ожидал.       Он замолкает. Смех уходит, оставляя после себя странную, непривычную лёгкость. В груди всё ещё тяжело, но это уже не та тяжесть, которая душила последние дни. Тут же накатывает неловкость — жаркая, неудобная. Ген отводит взгляд, трёт переносицу, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он так ненавидит свой мозг прямо сейчас.       — Ладно, — говорит он. — Давай. Побудем.       Сенку кивает. И, кажется, выдыхает.       Мгновение не давит, не тянется бесконечно. Оно просто есть. Ген слышит, как за стеной скребётся ветер, как где-то далеко хлопнула дверь. И своё дыхание — всё ещё частое, но уже не такое паническое.       Он смотрит на свои руки, на доски пола, на проклятые наконечники, которую так и не собрал. Потом краем глаза — на Сенку. Тот стоит, прислонившись к стене, и уставившись в одну точку. Не на Гена, просто… в стену. Плечи чуть опущены, пальцы больше не сжаты в кулаки. Внутри у Гена странно. Не пустота, не боль. Как будто после долгого бега наконец можно остановиться и просто… стоять.       Сенку вдруг отталкивается от стены. Подходит к груде хлама — но не к той, что у двери, а к той, что ближе к Гену. Пространства мало, и, когда он нагибается, его плечо почти касается колена Гена. Тот невольно замирает, но Сенку, кажется, ничего не замечает. Он методично перебирает инструменты, находит длинный металлический прут, вертит в руках. Потом идёт к двери, примеряется.       — Не подойдёт, — говорит он, сам себе. Откладывает прут в сторону. Берёт другой. Снова примеряется.       Ген смотрит на него. На его сосредоточенное лицо, на руки, которые методично перебирают инструменты. Сейчас он не похож на человека, который пытается выбить дверь в панике. Он просто… работает. Делает то, что умеет.       — Может, крикнуть? — предлагает Ген. Голос всё ещё севший, но уже свой. — Кто-нибудь услышит.       Сенку качает головой, не оборачиваясь.       — Маловероятно. Склад на отшибе. Если только кто-то не придёт специально.       Он находит ещё один прут, пробует вставить в щель. Дверь не поддаётся. Сенку хмурится, оглядывает конструкцию, но отступать ему некуда — позади Ген. Приходится просто развернуться на месте, почти нос к носу.       — Нужен рычаг с хорошим плечом. Или… — бормочет по нос он.       Он замолкает. Смотрит на дверь, потом на груду хлама, потом — в стену. Ген видит, как его глаза быстро движутся — просчитывают варианты. Ген прислоняется к стене, наблюдая. Ему нечего добавить. Он ничего не смыслит в этих… рычагах и перекосах. Но смотреть на Сенку за работой — странное, почти успокаивающее зрелище.       — Хотя ничего, — говорит он. — Подождут.       Ген не сразу понимает, о ком он.       — Кто?       — Кохаку. Касеки. Все. — Сенку чуть пожимает плечами. — У них есть дела. Они не сразу заметят, что нас нет.       Ген смотрит на него. На его плечи, которые наконец расслабились. На руки, которые больше не ищут инструменты. На лицо — бледное, уставшее, но спокойное.       — Ты не переживаешь? — спрашивает Ген.       — О чём?       — О делах там, планах. О… — он не договаривает.       Сенку молчит. Потом говорит тихо:       — Переживаю. Но сейчас всё равно ничего не могу сделать.       Он замолкает. Добавляет, глядя куда-то в сторону:       — А ты не убежишь.       Ген замирает. Пальцы, которыми он опирается о стену, сами собой сжимаются в кулак. Он не дышит. Сенку не смотрит на него. Смотрит на свои руки, на прут, который держит, на дверь. Говорит тихо, будто сам себе:       — Если я сейчас выйду — ты опять исчезнешь. Будешь обходить стороной за километр. А здесь… не убежишь.       Ген не дышит.       — Поэтому, — Сенку поднимает взгляд, — я не тороплюсь.       Ветер за стеной полностью стихает, как будто тоже затаил дыхание. Ген смотрит на него. На человека, который всегда спешит, всегда считает секунды, всегда знает, что нужно сделать. Сейчас он стоит, прислонившись к двери, и говорит, что не торопится. Внутри что-то обрывается. Он не знает, что это — облегчение, надежда или просто усталость.       Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент дверь содрогается от удара:       — Эй! Там кто-нибудь есть?!       Голос Гинро — снаружи, тонкий, испуганный. Ген и Сенку отдергиваются и отскакивают друг от друга — синхронно, как два магнита, развёрнутые одинаковыми полюсами.       Дверь поддаётся. Скрежет, треск — и в проёме появляется Гинро с дрожащим ломиком в руках. Его лицо — смесь облегчения и паники.       — Так вот вы где! — выдыхает он, чуть не роняя инструмент. — Я шел сюда, услышал грохот, думал, там… ну, мало ли… а вы просто застряли!       — Да. — Голос Гена — ровный, пустой. — Мы в порядке.       Он делает шаг к выходу. Сенку тоже.       Дверной проём узкий. Очень узкий. И они оба пытаются выйти одновременно. Плечо Гена врезается в плечо Сенку. Тот дёргается, пытается отступить, но упирается спиной в косяк. Ген тоже пытается посторониться, но ноги путаются, он теряет равновесие, заваливается вперёд, прямо на Сенку.       Он успевает подумать: вот сейчас я упаду, и это будет идеальная точка в этом дне полного позора.       Но Сенку успевает раньше. Его рука хватает Гена за запястье — резко, сильно, почти до боли. Дёргает на себя, удерживая.       Они замирают       Слишком близко. Лицо Сенку — в нескольких сантиметрах. Ген видит каждую ресницу, каждую чёрточку. Видит, как Сенку замирает — не просто перестаёт двигаться, а словно превращается в камень, в изваяние, которое боится дышать, чтобы не разрушить хрупкое равновесие этого мгновения. Как его лицо теряет всякое выражение — не привычную маску сосредоточенности, а что-то другое, беззащитное, почти испуганное. Как мышцы на скулах напрягаются, как кончики пальцев, всё ещё лежащие на запястье Гена, чуть заметно вздрагивают. Как Сенку перестаёт дышать.       Пальцы впиваются в кожу, и Ген чувствует это каждой клеткой.              — Осторожнее, — выдыхает Сенку. Голос хриплый, севший.              Ген не может говорить. Кивает.              Сенку отпускает его руку. Медленно, будто нехотя. Отступает на шаг назад, в темноту склада. Ген выскальзывает наружу, не глядя ни на кого. Проходит мимо Гинро, не замедляясь.              — Ген-сан? — Гинро смотрит вслед, хмурясь. — Эй, вы чего?              — У него работа, — говорит Сенку.              Гинро оборачивается. Сенку стоит у двери. Лицо — белое, как мел. На лбу — испарина, хотя в складе, да и на улице было прохладно. Пальцы руки, которая только что держала чужое запястье, сжаты в кулак.              — Сенку-чан, ты тоже какой-то… — Гинро прищуривается, пытаясь считать ситуацию, но его навыков наблюдения явно не хватает. — Вы там поругались, что ли?              — Нет.              — А чего тогда…              — Извини, но мне нужно работать.              Сенку выходит. Проходит мимо Гинро, не глядя на него. Останавливается на секунду, смотрит на свою руку — на пальцы, которые только что держали чужое запястье.              — Гинро.              — А?              — Дверь. — Голос глухой, чужой. — Надо смазать. Чтобы не заедала.              Он уходит. Гинро остаётся один. Смотрит на дверь. Смотрит вслед Сенку. Смотрит в ту сторону, куда ушёл Ген. Пожимает плечами и уходит.