...
20 апреля 2026 г., 19:23
Паровую гориллу с горем пополам довели до ума, но сейчас шла она довольно медленно, что иронично, ведь Сенку назвал её так за дикую мощь.
При первом запуске двигатель рвался вперёд, норовил разнести всё вокруг, и только чудо, что Магму отбросило в сторону, а не размазало по дереву. После того случая все держались от машины подальше. Кроме Гена — у него были права, в старой жизни, в другой. Теперь он сжимал рычаги так, будто от этого зависела его жизнь. Что, в общем, было правдой.
Двигатель пыхтел, выпуская клубы пара, колёса вязли в грязи, выбирались, снова вязли. Вокруг — лес, голый, серый, ещё не проснувшийся. Ветер бил в лицо, трепал волосы, забирался под воротники. Снег почти растаял, только в низинах белели жалкие остатки, выжившие только благодаря тени крон деревьев. Воздух пах сырой прелью — запахом конца зимы, который всегда казался Гену запахом чего-то не случившегося.
Ген вцепился в деревянный руль непривычно и слишком сильно, пальцы грубо побелели на сгибах, плечи напряглись, спина прямая, почти неестественная. Он смотрел на дорогу, не отвлекаясь, но не потому что боялся аварии — машина еле ползла. Ему просто нужно было куда-то смотреть. Что угодно, только не на пассажирское сиденье. Солнце ударило в глаза, и он поморщился, прищурился, но головы не отвернул.
Сенку сидел рядом, их разделял узкий зазор — сантиметров двадцать, не больше.
Ген чувствовал его кожей, затылком, краем глаза, который предательски скользил влево, хотя он приказывал себе смотреть прямо. И ни в коем случае не поворачивать голову, ему нельзя отвлекаться, а Сенку точно занят чертежами, ему не до него. Тем более, Ген был в этом уверен, он сел сюда просто потому что так удобнее следить за дорогой. Ну, или потому что сзади все занято. Или… неважно, ему пора перестать искать смысл там, где его нет.
Сзади, на груде мешков и ящиков, пристроились Гинро и Суйка. Рядом, укрывшись старым плащом, дремал Касеки — его лысая голова мерно покачивалась в такт тряске, из-под закрытых век торчали редкие ресницы. Гинро ныл, что его укачивает, что он никогда не был моряком и эта телега — та же лодка. Буквально в паре метров, чеканя шаг, двигался Кинро, поправляя съехавшие очки на переносице. Он обходил лужи и время от времени бросал на брата уничижительные взгляды.
— Настоящий воин не трясётся в повозке, — донёсся его голос, чёткий, как удар копья. — Стыдно, Гинро.
— А хороший человек не бросает брата, — огрызнулся тот, но без обычной злости — его мутило.
Суйка молчала, сидела, поджав ноги, смотрела по сторонам и на лес, было заметно как ей наскучило сидеть на ровном месте. Касеки всхрапнул во сне и затих.
Сзади, чуть поодаль, двигалась остальная группа — Кохаку, пара воинов. Голоса доносились обрывками, глушились рокотом двигателя. Ген медленно выдохнул, просто чтобы сбросить напряжение и перебрал на импровизированном штурвале потные ладони.
Сенку сидел, прижавшись спиной к твёрдому борту, и смотрел в чертежи. Вернее, делал вид, что смотрит — линии расплывались, цифры плясали, смысл ускользал. Он уже в десятый раз перечитывал одну и ту же схему крепления брони и всё равно не мог запомнить ни одного размера.
Сенку чувствовал каждое движение соседа: как тот дышит — слишком ровно, слишком спокойно. Как его пальцы сжимают наспех сделанные, рычаги управлении. Как зрачки неотрывно следят за дорогой впереди.
Внутри медленно разгорался странный, жгучий зуд — нестерпимое желание поднять голову, увидеть профиль. Он запрещал себе это, заставлял смотреть в бумагу, и от этого усилия собственное сердце начинало биться где-то в горле. Сенку отчётливо слышал своё дыхание, как у испуганного кролика и сразу захотелось, чтобы оно стало тише.
Зачем он только начал задумываться, что его легкие качают воздух? Теперь он не сможет выкинуть это из головы.
Воспоминания о том дне в подсобке не покинули его, даже если он совсем и не хотел — они всегда где-то прятались на фоне. Он постоянно неосознанно прокручивал, как они застряли вдвоём, как он ляпнул какую-то чушь про «я не чувствую себя, только тебя». Какая же глупость. С какой стати он это сказал? Зачем? Сенку тогда сам не понимал, что несёт. Слова вылетали помимо воли, горячие, бессвязные, не имеющие никакого научного обоснования. А потом они столкнулись в дверях, он поймал Гена за запястье, тот отдёрнул руку и убежал.
Сенку обреченно прикрыл глаза и начал разминать затекшую шею.
— Ген, — он хотел произнести сухо, по-деловому, но получилось так, будто Сенку сам удивился зачем он это начал говорить — Грунт может быть рыхлым. Будь внимательнее.
Ген на секунду задумался и облизал пересохшие губы, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем было на душе.
— Я буду самым внимательным водителем, если меня никто не будет отвлекать.
Он сказал это с усмешкой, но по спине невольно прошлись мурашки. Все-таки вести машину по бездорожью, где дороги нет вообще уже как три тысячи лет — это тебе не по городу кататься. Один неверный поворот — и всё, застряли или даже хуже. Он старался не думать о «хуже», но мысли лезли сами, путаясь с другим, с тем, что сидит рядом и молчит.
Сенку фыркнул — коротко, скорее автоматически и вновь уткнулся в чертежи, теперь уже с каким-то ожесточением, пытаясь прожечь бумагу взглядом.
Разговор иссяк и вернулось неловкое молчание, которое присутствует с ними в одном воздухе уже второй день. Диалог был рабочим, абсолютно безопасным, но будто не к месту и странным, впрочем, как и их общение в последние дни. Разбавлялась вся эта говорящая тишина только пыхтением двигателя и недовольными комментариями Гинро.
Сенку медленно повернул голову. Не нарочно, просто так вышло — шея затекла, надо размять. Взгляд скользнул влево, самую малость, на полсекунды. Увидел профиль Гена — напряжённый, бледный, с чёткой линией челюсти. Он настолько глубоко сосредоточился, что забавно высунул язык.
Сенку резко перевел взгляд и сел, уставившись обратно в чертежи.
Зачем он вообще вертит головой? У него работы от этого точно не убавится.
Машина подпрыгнула, колесо провалилось в глубокую выбоину, скрытую лужей. Гена бросило вперёд, он ударился копчиком о край сиденья, зашипел от боли, но руль не выпустил — только вцепился ещё крепче, а вот Сенку неуклюже завалился в сторону. Их плечи столкнулись — резко, почти грубо. Ген почувствовал твёрдую кость сквозь ткань, чужое дыхание слишком близко.
Он уже чувствует, как будет думать об этом весь оставшийся день и как он умудрился не успеть упереться ладонью хотя бы в борт.
Сенку отодвинулся первым, резко, будто обжёгся. Прижался к своей стороне всем телом, насколько позволяло сиденье. Ген даже не шелохнулся, продолжая сжимать руль с такой силой, что пальцы заныли.
— Извини, — сказал Сенку. Голос севший, чужой. — Трясёт.
— Ничего, — ответил Ген ровно, без выражения. Он уже хотел поспешно добавить: «со мной всё в порядке», или «ты не виноват», или ещё что-то такое же пустое и ненужное, но не смог. Если он сейчас откроет рот, то скорее всего сделает хуже. Ген чувствует, как его левый глаз начал стал беспокойно дёргаться.
Сенку заметил, как капля нервного пота стекает по виску. Он с раздражённым вздохом наклонился, собирая с пола рассыпавшиеся смятые листы. Пальцы дрожали, и он лишь мог предполагать, что это было совсем не от тряски.
Сзади Гинро охнул, когда всех подбросило и запричитал, что у него отвалится всё, что только можно отвалить. Снаружи донёсся голос Кинро, рубленый и чёткий: «Не позорься, брат. Воин должен терпеть». Гинро что-то жалобно промямлил в ответ.
Паровая горилла ехала дальше. Лес тянулся бесконечной зеленой стеной, и воздух становился почти тёплым, чувствовалось, что весна не торопится.
Двигатель насмешливо чихнул, потом ещё раз и в конце концов заглох.
— Что? — Ген дёрнул рычаги. Ноль реакции. — Что такое?
Сенку уже выскочил наружу, нагнулся к колёсам, постучал по корпусу. Склонил голову, прислушиваясь. Потом выпрямился, посмотрел на дорогу впереди — крутой подъём, вязкая мокрая глина под ногами.
— Не тянет, — сказал он. — Мощности не хватает. Толкать надо.
— Все? — спросил Гинро с ужасом.
— Все.
Сенку медленно повернул голову к Гинро. Тот сидел на корточках, обхватив колени, и смотрел на учёного круглыми глазами. Сенку усмехнулся — коротко, беззлобно, но в этой усмешке читалось что-то знакомое: «я знаю, что ты хочешь отлынивать, но не выйдет». Он поднял руку и привычным, отточенным движением почесал мизинцем мочку уха — жест, который Ген видел сотни раз и каждый раз замечал, как тот действует на окружающих. Гинро вздохнул, понял, что спорить бесполезно.
Вылезли абсолютно все, Касеки кряхтел, Гинро стонал, Суйка настойчиво упёрлась ладонями в задний борт, готовая в одиночку вытолкать эту махину. Кинро, Кохаку и воины подошли с боков.
Ген вылез последним. Встал сзади, рядом с Сенку. Увидел, как тот поправляет съехавший воротник, как пытается убрать с лица непослушную прядь — и не может, потому что ветер, будто издеваясь, снова и снова бросает её в глаза. Сенку досадливо фыркнул, сдул волосы с губ, провёл ладонью по голове — и всё равно через секунду они снова торчали во все стороны.
Уголки губ предательски дрогнули, он отвернулся, чтобы его никто не поймал. Ген был уверен какое у него сейчас непозволительно для этой ситуации глупое лицо.
— Раз, два, взяли! — скомандовал Сенку.
Машина не двинулась.
— Ещё.
Ген упёрся сильнее, ноги скользили по мокрой земле. Он сжал зубы, толкнул, он сейчас так жалел, что у не ходил раньше хотя бы в спортзал. Ген за секунду толкания выдохся настолько сильно, точно бежал марафон на сто метров с утяжелителями для ног.
Машина наконец покатилась, медленно, по сантиметру, но поехала. Они втащили паровую гориллу на гребень. Все, кроме воинов, тут же попадали на траву, тяжело вздыхая. Ген стоял, уперев руки в колени и пытался отдышаться.
— А мои тренировки зря не прошли, — довольно рассмеялся Гинро, хотя все прекрасно видели, что он просто делал вид усердной помощи. Он сразу закатал рукава, начиная показывать всем свои еле разглядываемые бицепсы с самодовольной рожей.
Сенку уже возился с двигателем, проверял крепления, Ген смотрел только на него. На его спину, на мокрую от пота рубашку, на руки, которые быстро работали, зная каждую деталь.
— Ген, — сказал Сенку, не оборачиваясь. — Заводи.
Ген поспешно кивнул, сел за руль. Мотор послушно заурчал, чихнул и заработал. Он снова смотрел на дорогу, Сенку смотрел в чертежи.
***
Остаток пути прошёл в тишине — неловкой, но уже привычной. Ген не знал, о чём думает Сенку, и не думал спрашивать. Он вылез первым, потянулся, хрустнул позвоночником. Сенку выбрался следом, молча оглядывая место. Лагерь разбили под скальным навесом — с трёх сторон каменные стены, сверху нависает козырёк. Отсюда ни дыма, ни огня, ни голосов не уловить снизу, с пустыря, где расположился Цукаса. Костры зажгут только к вечеру, когда стемнеет и пламя спрячут под навесом, чтобы вражеские дозоры не заметили их раньше времени. Пока же — только бесцветный день, сырой ветер и запах оттаявших листьев. Сенку уже стоял у машины, раскатывая рулон плотной бумаги. Рядом Касеки колдовал над креплениями, поправлял щиты, бормотал про центровку и баланс. Помощники суетились, подавали инструменты, путались под ногами. В сторонке, на расчищенной поляне, Кинро и парочку воинов из отряда Магмы отрабатывали удары — деревянные мечи свистели в воздухе, глухо стукались о самодельные щиты. Гинро сидел на бревне, смотрел на брата с тоской и перематывал портянку. Сенку провёл ладонью по ещё не оклеенному борту. Дерево шершавое, пахнет смолой, если сильно надавить, то точно оставишь занозу. Через несколько часов работы здесь будет броня — бумажная, лёгкая, почти невесомая. Он представил, как эта махина попрёт на лагерь Цукасы, как враги разбегутся, и всё пройдёт гладко. В груди должно было разлиться привычное чувство — то самое, каждый раз, когда расчёты сходились, а идея становилась реальностью. Но не разлилось. Вместо него — только пустота и странная тяжесть, которую он не мог объяснить. Он вдруг подумал: а когда в последний раз он чувствовал это? Последние дни — недели? — его преследовало какое-то липкое, тянущее состояние. Он списывал его на усталость, на бессонницу, на войну. Но сейчас, стоя у строящегося танка, вдыхая запах клея и балок, он чувствовал себя… почти нормально. Как будто туман рассеялся Хотя «нормально» — неточное слово. Он вспомнил, как ещё недавно его «норма» выглядела иначе. Сенку перебирал в памяти свои записи, протоколы, часы наблюдений, «Переменная Г». Сначала это было простая цель: зафиксировать аномалию, понять, почему она вызывает сбой, а потом она перестала быть аномалией. Она стала чем-то, что он не мог классифицировать, все же он продолжал записывать, измерять, анализировать — уже не потому что это было нужно, а потому что не мог остановиться. Может это что-то вроде гиперфиксации? Он конечно не интересовался никогда психологией, но кое-что знал, это было как с новой формулой, которую не можешь решить, но не отрываешься, пока не найдёшь ответ. Только ответа не было. И Ген смотрел на него тогда, в лаборатории, пустыми глазами. Он тогда не понимал, насколько пренебрежительно звучит «Объект Г проявил доверие». А Ген действительно просто… доверился, а он, точно обесценивающе, записал все данные. Сенку поморщился, отгоняя воспоминание. Может, я просто перегрузил себя? Слишком много думал о том, о чём думать не стоило? Он бросил короткий взгляд в сторону, туда, где Ген помогал Суйке с ветками. Ген по-обычному доброжелательно смеялся чему-то, поправлял спавшую челку. Сенку смотрел на него — и не отводил глаза, как раньше, не смотрел сквозь. На удивление они ведут себя почти как раньше. Жаль, что именно «почти». Он не знал, простил ли его Ген. Не знал, вернулось ли всё «как было» — или они просто оба делают вид, что ничего не случилось. Спрашивать он не умел, да и не хотел. Если сейчас всё работает — пусть работает. Завтра важное событие. А после… после будет видно, он не хотел зря загадывать. Сенку отвернулся, взял кисть. Окунул в ведро с клеем, провёл по первому листу — длинная, ровная полоса, работал, не поднимая головы. Но все же заметил, как Ген закончил с Суйкой и теперь медленно, будто нехотя, направлялся к нему. Ген подошёл не сразу. Сначала помог Суйке донести охапку веток, потом перекинулся парой слов с Гинро, который жаловался на мозоли. Ему нужно было время — несколько лишних минут, чтобы собраться. После того дня на складе они с Сенку почти не говорили. Ни о том касании, ни о том, как Сенку сказал «я не тороплюсь». Ген сделал вид, что ничего не было. Сенку — тоже. Теперь они снова рядом, и Ген решил: пусть всё идёт как идёт. Он не будет прятаться, не будет смотреть сквозь — просто будет работать, тупо как обычно. Потому что завтра бой, и у него нет варианта отлынивать, да и совесть не позволит. Даже если внутри всё это ощущалось странно. Он подошёл. Сенку даже не поднял головы — протянул кисточку, не отрываясь от рабочего процесса. Ген взял, чуть выше черенка, чтобы точно не коснуться пальцев. — Начинаем с левого борта, — сказал Сенку коротко, только по делу — Я наношу состав, ты прижимаешь и разглаживаешь. Работаем от центра к краям, чтобы не было пузырей. — Понял. Они молча начали, Сенку наносил состав на бумагу — широкие, уверенные мазки. Ген прижимал, разглаживал ладонями, следил, чтобы край ложился ровно. Работали быстро, без лишних слов — движения отточенные, будто они делали это сотни раз. Сенку протягивал руку за инструментом — и Ген уже подавал нужный, не глядя. Ген смещался вправо, освобождая место для следующего листа — и Сенку уже стоял там, готовый наносить клей. Без команд, без «подай», «держи», «отойди», просто движение — и второй автоматически подхватывал его, как тень. Раньше он бы расписал каждый шаг, просчитал каждый узел, проверил каждое движение. Сейчас они просто работали и всё получалось. Казалось, что это было совершенно нелогично, неэффективно на бумаге. Но в реальности — быстрее и точнее любой инструкции. Странно, подумал Сенку, руки будто сами знают, что делать. Он поймал себя на том, что ему приятно, не от самого результата — от процесса. От того, как Ген двигается в такт, как дышит, как его пальцы разглаживают бумагу в унисон с его собственными движениями. Чужие руки разглаживали бумагу осторожно, почти бережно, боясь повредить. Странное, необъяснимое чувство. Сенку отвёл взгляд, дёрнул плечом, будто сбрасывая невидимый груз и сосредоточился на клее. Ген кожей чувствовал этот взгляд — короткий, скользящий. Спина напряглась, плечи поднялись, но он заставил себя опустить их, выдохнуть. Его дело не оборачиваться, смотреть на бумагу, считать складки и все такое. Он справится. И всё же, даже не глядя, он знал, когда Сенку закончил мазать клей, когда нужно подать следующий лист, как двигаться в такт. Это было безусловно необычно, словно они работали в паре годами, хотя большую часть этого времени избегали друг друга. Ген подумал: это неправильно — чувствовать себя почти спокойно рядом с ним после всего, что бы это ни было. Но движения сами собой складывались в слаженный ритм, и на душе становилось… умиротворенно? Пальцы, сами находящие нужный инструмент, вдруг на секунду замерли — нахлынуло смутное, почти забытое дежавю: та же тишина, тот же сбитый ритм дыхания, то же чувство, что всё это уже было. Но когда — он не мог вспомнить, может, никогда и не было. А может, было каждый раз, просто он не замечал. Может, потому что работа не оставляет места для мыслей, а может, потому что сейчас, в этой общей задаче, они снова были командой — как раньше, до того, как всё сломалось. — Готово, — сказал Сенку, откладывая кисть. — Проверь натяжение. Ген провёл по свежей броне ладонью — ровно, гладко, без пузырей. Затем костяшками пальцев негромко постучал: звук вышел глухой, плотный, как у бронежилета, который останавливает пулю. Он кивнул. — Непробиваемо — Хорошо. Следующий лист. Они работали дальше. Касеки подошёл, похвалил качество, покрутил головой, отошёл. Гинро притащил вёдра с водой — никому не нужные, потому что клей был на смоле, так что его управленчески послали собирать щепки. Кинро с воинами продолжали рубку, их далёкие выкрики доносились с другой стороны лагеря. Через час, когда левый борт был почти готов, Сенку поднялся, отряхивая одежду, Ген тоже выпрямился — тело затекло, пальцы слиплись от клея. — Нужно проверить прочность, — сказал Сенку. Огляделся. — Кинро! Подойди. Кинро, который как раз закончил тренировку, подошёл, держа меч на плече. С лица капала вода, аж очки запотели, но дыхание ровное — он не очень устал. — Ударь по щиту. В полную силу. Кинро вопросительно посмотрел на бумажный лист, приклеенный к деревянной основе, скептически приподнял бровь. Но спорить не стал, только переспросил для уверенности — взмахнул мечом, рубанул. Лезвие звякнуло, отскочило, на бумаге осталась только белесая царапина. Все ожидающе замерли. Сенку, который всё это время крепко придерживал щит за край, почувствовал, как глухая волна удара прошла сквозь дерево, сквозь бумагу, сквозь его пальцы, до самого плеча. Тело на секунду затрясло — мелко, противно, как от удара током. Он стиснул зубы, но руки не убрал. Материал выдержал, а вот его суставы — едва. — Десять миллиардов процентов прочности, — сказал Сенку. Голос дрожит, но сам он был спокойным, ни на секунду не сомневающимся. Он встряхнул онемевшими руками, сбрасывая остаточную дрожь, и улыбнулся — коротко, уголками губ. Эксперимент удался на все сто. Ген смотрел на него — на это довольное, почти расслабленное лицо, на плечи, которые наконец-то опустились, на то, как Сенку разглядывает щит с тихой, невысказанной гордостью и облегчением. И внутри разлилось тёплое чувство — можно подумать, что на месте не Сенку, а он сам. Ген собственной персоной только что держал этот щит под ударом, чувствовал, как глохнет вибрация в пальцах, и понял: всё прошло не зря. Сенку доволен, и от этого на душе становится легко — просто потому, что ему хорошо, и Ген видит это. Неподалёку хрустнула ветка — кто-то из воинов переступил с ноги на ногу, поправляя оружие. Обычный звук, ничего особенного. Но он вдруг прозвучал так отчётливо, будто кто-то щёлкнул пальцами перед лицом Гена. Он моргнул, вырвавшись из гипноза. Радость, только что согревавшая грудь, споткнулась, замерла, а потом медленно, нехотя поползла куда-то вниз, сменяясь привычной, въедливой тревогой. Ген почувствовал, как его пальцы, всё ещё сжимающие край бумажного листа, дрогнули. Он быстро отдёрнул руку, сунул в карман — там хоть не видно. Сердце стучало где-то в горле, мешая дышать. Он отвернулся, нахмурился, потёр переносицу — жест, который всегда помогал взять себя в руки. Нечего на него смотреть, нечего радоваться чужой радости. Он просто работает. Мы просто работаем. Ген перевёл взгляд в сторону, на мгновение отгораживаясь от чужой радости. Но когда Сенку, всё ещё улыбаясь, повернулся к нему — не за советом, не за подтверждением, а просто чтобы разделить этот момент — Ген сразу без слов кивнул. Потому что знал: Сенку не ждёт похвалы, он просто хочет, чтобы кто-то увидел и разделил с ним восторг. Это было так естественно, что он сам не заметил, как уголки его собственных губ чуть дрогнули в ответ. — Итак, давайте дальше, — сказал жизнерадостно Сенку, возвращаясь к рулону бумаги. — Правый борт. Они продолжили молча, синхронно, избегая лишних взглядов.***
Костер разгорелся не сразу — сырые ветки шипели, дымили, плевались искрами, прежде чем вспыхнуть. Свет плясал на лицах, выхватывал из темноты то один, то другой силуэт, бросал длинные тени на каменный навес. Касеки разливал бульон — не торопясь, хозяйски, с такой основательностью, с какой он подходил к любому делу. Суп сварили ещё днём, используя запасы, которые везли с собой: мука из желудей, высушенные водоросли, соль, чуть-чуть сушёных грибов. Всё это хозяйство долго вываривалось в большом котле, пока бульон не стал мутным, сытным, почти прозрачным. Лапшу сделали из того же теста — тонкую, скользкую, она плавала в мисках длинными, перепутанными лентами. Сверху — горстка зелени, найденной в лесу, и несколько ломтиков чего-то, отдалённо напоминающего мясо. Хоть выглядело это максимально просто, но пахло так, что у всех потекли слюни ещё до того, как они получили свою порцию. После целого дня на ногах, после этой грязи, ветра, вечно ноющих мышц, уже привычный для жителей Царства Науки рамен, казалась роскошью. Пар поднимался над костром, клубился и таял в холодном воздухе. Ген взял свою порцию, прижал ладони к тёплым стенкам, вдыхая с наслаждением. На пару минут в лагере воцарилась тишина — только хлюпанье, редкие вздохи удовлетворения да треск дров. Ген огляделся, выбирая место. С Сенку садиться — супер неловко, если Гинро, тогда тот будет ныть под боком, с Кинро — он будет молчать как рыба. А с Кохаку… с ней почему-то стало легко в последние дни. Она не задаёт лишних вопросов, не лезет в душу, но может хлопнуть по плечу и заставить забыть о тяготах жизни менталиста. Долго не раздумывая Ген устроился рядом с Кохаку, когда она усиленно дула на бульон и делала первые глотки. — Потрясающе, — сказала она. — Лучшее изобретение Сенку. Умеет же, когда хочет. — Он всё умеет, когда захочет, — усмехнулся Ген. — Проблема в том, что он хочет только того, что считает полезным. Кохаку усмехнулась, отправляя в рот кусочек мяса. Вечер опускался на лагерь медленно, как усталое одеяло. Небо над головой уже почернело, но на горизонте, за верхушками деревьев, ещё теплилась розовая полоса, последний отблеск уходящего дня. Воздух пропитался весенним холодком, веяло молодой травой, которая вот-вот пробьётся. Ген глубоко вдохнул полной грудью и этот знакомый запах принёс облегчение. Внутри, под рёбрами, тоже что-то начинало прорастать. Он уставше потянулся, позволяя этому чувству разлиться по телу. Но когда он выдохнул, лёгкие не расслабились. Грудную клетку будто сжало изнутри — глухо, вязко, без всякой причины. Всё было хорошо, костёр горел, люди ели, лагерь жил своей мирной предбоевой жизнью. А внутри, там, где копились все эти дни, стало тесно и тяжело. Ген не понимал, откуда это. Пытался прогнать — не получалось. Тревога просто была, и всё. И он сидел, сжимая в пальцах тёплую миску, и ждал, когда отпустит. Ветер тем временем шевелил волосы, трепал края одежды, но не пробирал до костей — просто напоминал: ты жив, ты здесь, ты ещё можешь дышать. Где-то в ветвях застрекотал сверчок, ему ответил другой. Кто-то точил оружие, кто-то перешёптывался, кто-то просто сидел и смотрел в огонь. И в этом размеренном, почти домашнем гуле Ген вдруг почувствовал покой. Может все эти люди — не просто союзники, а семья. Странная, собранная из обломков, но семья. Как дома, хотя дома то у него никогда такого не было. Но живот всё равно продолжало крутить. Глухо, настойчиво, как напоминание о том, что спокойствие — обманчиво, что где-то глубоко, под этим уютным гулом, копится что-то увесистое, чему нет названия. Ген неосознанно провёл ладонью по животу, будто можно было унять это механическим движением. — О чём задумался? — Кохаку ткнула его локтем в бок. Ген вздрогнул, выныривая из собственной тяжести. Живот всё ещё неприятно ныл, но внимание уже перехватил другой раздражитель — её крепкий локоть, едва ощутимый, но настойчивый. Он моргнул, сделал короткий выдох, выталкивая остатки тревожности. — О вечном, — улыбнулся Ген. — О смысле жизни. — И что надумал? — Что лапша горькая Ген выпучил глаза, прижав ладони к голове и высунув язык от горечи. Тени от костра прыгали на его лице, делая его похожим на брезгливого зеленого гоблина с огромными ушами. Кохаку пискнула, коротко, удивлённо, сама, не ожидая от себя такого звука. Потом икнула, прижала ладонь ко рту, но было поздно, смех вырвался наружу лавиной. Деревянные палочки в её руке задрожали, застучали о край миски. Она замахала свободной рукой, пытаясь успокоиться, но, глядя на Гена, который от непонимания скорчил ещё более дурацкую физиономию, только сильнее зашлась в беззвучном хохоте. Ген смотрел на неё и чувствовал, как его собственная улыбка становится шире — не та, дежурная, за которой он прятался последние дни, а настоящая, почти детская, от которой начинают болеть щёки. Края миски грели ладони — простая, грубая глина, нагретая бульоном, отдавала тепло в пальцы, и это тепло поднималось выше, к запястьям, к локтям, разливалось где-то в груди, смешиваясь со смехом. Он прижал миску к животу, согнулся от очередного приступа хохота, и почувствовал, как жар от тарелки проникает сквозь ткань. — Дура ты, — выдохнул он, и его собственные губы приятно расплылись — Настоящая львица. — Я никакая не львица! Кохаку театрально надулась, даже брызнула слюной от возмущения — случайно, сама того не желая. Ген замер на секунду, глядя на неё, и они оба, не сговариваясь, снова зашлись в хохоте. Он сам не заметил, как начал задыхаться от смеха, сначала тихо, потом громче, пока не начал заходиться вместе с ней, согнувшись пополам, уронив голову на колени. Кохаку толкала его в плечо, он отмахивался, и оба никак не могли остановиться. Удивительно как в этом простом, глупом, ничего не значащем моменте он вдруг почувствовал себя почти живым. Как будто внутри, под рёбрами, кто-то осторожно, на пробу, зажёг маленький огонёк. Это помогло даже отвлечься от меланхоличного настроения. Кохаку наконец отдышалась, вытерла выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Господи, — сказала она, всё ещё всхлипывая. — Ты такой клоун. — А сама то, — просипел Ген, вытирая лицо рукавом. Вечер продолжался, Кохаку уже что-то лепетала про тренировки, про то, как Магма вчера чуть не свалился с частокола. Ген отрывисто смеялся, запрокидывая голову, хлопая себя по колену, поправлял волосы, откидывая их со лба. — А он как повис! — Кохаку изобразила руками, как Магма болтается на кольях. — Я думала, сейчас порвёт штаны, и все увидят его- — Не надо, — Ген зажмурился, забавно мотая головой, — не надо, я есть хочу, а ты про… Она не смогла договорить, их хохот пошел по второму кругу. Кохаку начала давилась бульоном, у неё потекло из носа, она вытиралась рукавом, а Ген сидел красный, с выступившими слезами, и никак не мог сделать вдох. Они оба замерли на секунду, глядя друг на друга, — и снова прыснули, держась за животы, уже почти беззвучно, одними плечами. Постепенно смех утих. Ген выдохнул, вытер щеки тыльной стороной ладони, поправил складку на одежде. На лице всё ещё блуждала глупая, неконтролируемая улыбка. Хорошо, что темно, и никто не видит. Кохаку что-то сказала — он не расслышал, кивнул, сделал вид, что поправляет миску. А потом замер на секунду, чувствуя, как улыбка медленно сползает с лица. Взгляд сам собой скользнул в сторону, к краю костра, где в полумраке угадывался тёмный силуэт. И он поймал себя на том, что уже который раз за вечер ищет его глазами. Ему было неимоверно стыдно, потому что он понимал: это ненормально. Весь день, с самого утра, он ловил себя на том, что смотрит на Сенку. В машине — когда тот сидел рядом, уткнувшись в чертежи. В лагере — когда они клеили броню, и Сенку протягивал кисть, не глядя. Стоило на минуту отвлечься и мысли сами сворачивали туда, к его сосредоточенному лицу, к тому, как он покусывает губу, уткнувшись в чертежи, к тому, как поправляет вечно лезущую на лоб чёлку. Он вёл себя как влюблённая школьница. И это было до отвращения глупо — хотелось встряхнуть себя и напомнить: он ведь просто коллега, союзник, хороший друг. Но приказы, конечно же, не работали. Ген сделал глубокий вдох, прижал ладони к тёплым стенкам миски, стараясь унять дурацкое сердцебиение. Ладно, он просто бросит короткий взгляд. Всего один. Чисто чтобы убедиться, что Сенку не смотрит на него. А он, Ген уверен, не смотрит — занят своими чертежами, расчётами, ужином в конце концов. Он медленно, стараясь не привлекать внимания, скользнул взглядом влево. Уже который раз за вечер, который за день, который за все эти дни. Сенку сидел на грубом, сколоченном из досок ящике — таком же, на каких они все сидели. Только Сенку умудрялся даже на ящике сидеть как-то… неправильно. Не расслабленно, не устало, а согнувшись, словно его спина забыла, как держаться прямо. Локти упирались в колени, плечи обвисли, голова чуть наклонена вперёд. Он был бледен. Не просто «устал», а как-то посерел, с тенями под глазами, которые в полумраке казались почти чёрными. Красноватые белки — Ген заметил это, когда Сенку моргнул. Он вообще замечал всё: как воротник рубашки расстёгнут на две пуговицы, и ключицы выступают резко, неестественно. Как на груди, у ворота, темнеет пятно — то ли от клея, которым они работали днём, то ли просто грязь. Рукава закатаны до локтя — Ген видел это уже сотни раз, но сейчас почему-то заметил, как ткань на правом рукаве чуть выцвела на сгибе. И что на тыльной стороне ладони, там, где Сенку обычно держит карандаш, въелась чернильная точка — крошечная, почти незаметная. И что волосы на затылке торчат смешными, непослушными вихрами — никто бы не причесал их, даже если бы дал расчёску. Сенку не двигался, смотрел сквозь него, взгляд был расфокусированным, невидящим. Ген хорошо знал это выражение, видел его в лаборатории, когда Сенку на минуту отключался и уходил в себя. Но тогда в нём была сосредоточенность, сейчас — пустота. Или скорее усталость. Странно, подумал Ген. Он всегда такой аккуратный, даже когда спит — не сминает одежду. А сейчас сидит, согнувшись, в мятой рубашке, с пятном на груди, и ему, кажется, всё равно. Словно он перестал себя контролировать. Или у него просто не осталось сил. Внутри кольнуло — коротко, остро, Ген одёрнул себя. Но взгляд всё равно скользнул ниже — на руки Сенку, на пальцы, сжимающие миску. Они не дрожали, просто… застыли — он забыл, что держит её. — Эй, — Кохаку легонько толкнула Гена, возвращая его внимание. — Ты куда это смотришь? — Так, — Ген отвернулся, сделал вид, что поправляет миску. — Задумался. — Завтра додумаешь. Ген покраснел как будто капельку сильнее, чем было до этого. Нечего на него смотреть, Сенку просто устал, да они все устали как лошадь. Он отправил в рот ещё лапши, стараясь не думать о насущном. Сенку тем временем перебирал в голове важные задачи, которые предстоят им завтра, но перед глазами, заезжанной пластинкой, стояла картинка — Ген, запрокинувший голову, смеющийся над чем-то, что сказала Кохаку. Громко, открыто и ярко, без привычной дежурной полуулыбки. Так, как он не смеялся рядом с ним уже очень давно. Сердце стучало где-то в горле — слишком часто, слишком громко. Сенку машинально положил руку на грудь, проверяя пульс — сильный и учащённый. Никакой физической нагрузки даже не было. Он не понимал, что с ним происходит, в целом как и обычно за последнее время. Потому что к привычным сбоям добавилось кое-что ещё. Тяжесть под рёбрами — глухая, ноющая, как будто там поселился камень, который медленно растёт, распирает изнутри, мешает дышать. Сенку знал это чувство, оно приходило уже пару раз, когда Ген отводил взгляд. Когда проходил мимо, не замечая. Когда улыбался кому-то другому. Сначала он пытался игнорировать. Списывал на усталость, на погоду, на что угодно, только бы не признавать, что это снова имеет отношение к Гену. Но это не уходила, а наоборот, постепенно копилось где-то глубоко, там, где Сенку не умел наводить порядок, — и каждый раз, когда Ген смеялся с кем-то другим, камень становился чуть тяжелее. Конечно это было нелогично, не поддавалось расчётам. Ген имел полное право улыбаться кому угодно. Сенку не владел им, не контролировал, не имел никаких прав на его внимание. И всё равно внутри что-то сжималось. Как будто он боялся, что Ген может исчезнуть. Как будто уже потерял его однажды — и с тех пор этот страх поселился под рёбрами и не отпускал. Сейчас — именно так. Ген улыбался Кохаку. Сенку смотрел на них, и внутри медленно разгоралось что-то мерзко липкое, это точно не злость — он не злился на Кохаку. Она ничего не делала плохого. Это и не обида — Ген имел полное право смеяться с кем хочет. Но что-то всё равно было не так. Как будто он смотрел на знакомую картину и вдруг замечал в ней чужой мазок — вроде бы не мешает, но глаз цепляется, и хочется стереть, убрать, чтобы стало как раньше. Он поймал себя на том, что его пальцы сжимают край ящика. Сильнее, чем нужно. Дерево впивается в кожу, оставляет шершавый след. Он не замечал этого, пока не почувствовал, как заныли подушечки. Сенку пошевелил пальцами, пытаясь унять дрожь, но результата это не принесло. И ему отчего-то хотелось весь вечер, чтобы она пошла тренироваться. Или спать, или куда-нибудь ещё, совсем неважно. У неё же завтра бой, разве не надо отдыхать? Зачем Кохаку тратить силы на пустые разговоры? Он прекрасно понимал, что эти желания иррациональны и даже глупые. Все-таки Кохаку взрослый человек, имеет полное право сидеть где хочет и с кем хочет. Ген также имеет право смеяться с кем угодно. Но от этого легче не становилось, а даже наоборот — добавилось что-то ещё. Стыд? За то, что он вообще подумал такое. Или досада — на себя, на свою неспособность просто взять и перестать чувствовать. Он провёл рукой по лицу, бессознательный жест раздражения. Ладонь скользнула от лба к подбородку, стирая выражение, которого никто не видел. Огонь продолжал плясать, бросая тени на лица, на стены скального навеса. Где-то рядом звякнула миска — кто-то доел, отставил в сторону. Кто-то кашлянул. — Сенку-чан, — раздался рядом тихий голос. Он повернул голову, Суйка сидела на корточках, держа в руках свою миску. Шлем-арбуз был снят и лежал рядом — видимо, чтобы удобнее было есть. Её лицо, обычно не видное, сейчас было открытым: румяное, с чуть прищуренными глазами. Суйка щурилась, потому что без очков, ничего не видела, даже собственного носа. От этого её лицо казалось скукоженным, как от кислой конфеты, а глаза — узкими щёлками, похожими на два бледных фонарика в сумерках. — Ты есть будешь? — Потом. — Еда стынет. — Я не голоден Суйка пожала плечами, достала из миски кусок лепёшки, откусила. Жевала медленно, не сводя с него своих странных, полуслепых очей. Сенку чувствовал этот любопытный взор — детский, но какой-то слишком пронзительный. Он не знал, что она там видит, но вряд ли оно было четким. Ген снова засмеялся — отрывисто, легко, запрокинув голову так, что волосы упали на затылок, открывая шею, ключицы, тень кадыка, дёрнувшегося от смеха. Сенку видел это движение со своего места — и почему-то не мог отвести взгляд. Смех звучал негромко, но как-то слишком отчётливо, будто другие голоса вокруг приглушились, стёрлись, остался только этот — тёплый, живой, настоящий. Ген откинулся назад, опираясь на руки, и на секунду закрыл глаза, подставляя лицо слабому свету костра. А когда открыл — их взгляды встретились. Ген замер. Сенку смотрел прямо на него — не отводя глаз, не моргая. Брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию, а в лице — какое-то колючее недовольство. Таким лицом смотрят на провинившегося ученика, которого поймали на месте преступления. Или на того, кто делает что-то не так, хотя сам не понимает, что именно. Ген почувствовал, как смех застрял в горле. Он не понимал, что сделал не так. Слишком громко? Слишком долго? Или… что? Взгляд Сенку скользнул по его лицу — медленно сканируя. Ген замер на полуслове, улыбка сползла с лица. Стало неловко — до мурашек по спине, до желания провалиться сквозь землю. Он быстро опустил глаза, уставился в миску, сделал вид, что очень занят остатками ужина. Кохаку что-то спросила — он не расслышал, кивнул, не поднимая головы. Она непонимающе посмотрела на его чуть ошарашенное лицо, поправляя съехавшую заколку, но не решилась чего-то добавить. Прошло несколько минут, Ген наконец доел, отставил миску, вытер руки о штаны. Всё это время он жевал резко ставшую пресной еду и думал, как бы ему аккуратно уйти, оставшись незамеченным. Дышалось тяжело — вдохи короткие, неглубокие, будто лёгкие сжались и не хотели расправляться, в груди давило, в горле стоял сухой, колючий ком. Ген знал это чувство — стыд. Он разливался по лицу горячей, липкой волной — щёки горели, уши горели, шея горела. Но он знал: снаружи это почти незаметно, кожа не краснела, только пылала изнутри, пот выступил на лбу — он вытер его тыльной стороной ладони, делая вид, у него чешется лоб. Плечи сами собой поднялись к ушам, спина ссутулилась — хотелось стать меньше, незаметнее, раствориться в темноте, чтобы никто не видел его лица. Он чувствовал, как напряжение вкручивается в мышцы, как тело деревенеет от желания провалиться сквозь землю. Не смотри туда. Прекрати. Ты уже всё видел. Тебе же стыдно. Но взгляд — предательский, непослушный — снова скользнул влево. Ген не знал, зачем он это делает. Может, хотел убедиться, что Сенку больше не смотрит. Может, наоборот — надеялся, что смотрит. А может, просто не мог запретить себе это, как не мог запретить себе дышать. Стыд жёг изнутри, но глаза всё равно тянулись туда, как иголка к магниту. Проверить, не смотрит ли он снова. Смотрит. Теперь лицо Сенку было нечитаемым, просто лицо человека, который смотрит на что-то далёкое. Ген отвёл глаза первым, моментально стушевавшись, наклонился к Кохаку, спросил про завтрашний план — голос не дрогнул, хотя внутри всё перевернулось. Сердце, которое только начало успокаиваться, снова ухнуло куда-то вниз, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Внутри всё кипело, ему хотелось встать и уйти. Прямо сейчас. Не прощаясь, не объясняя, просто раствориться в вечере, чтобы никто не видел его красного лица, его дрожащих рук, его глупого, растерянного взгляда. Но ноги не слушались — они стали ватными, тяжёлыми, как будто приросли к земле. Сенку опустил взгляд, взял ложку и помешал уже отстывшую лапшу.***
Сторожевой пост устроили на небольшом холме — отсюда просматривалась дорога к лагерю Цукасы и полоса леса, темнеющая внизу. Все решили, что будет хорошей идеей поставить двух дежурных, просто на всякий случай. И как раз на эту роль Кинро и Гинро были идеальным вариантом. Но Гинро выпросил замену, потому что «у меня мозоль и вообще я не высплюсь, а завтра в бой, я буду небоеспособен». Ген согласился, он все равно плохо спит и сегодня он как обычно поздно бы уснул. Пусть хоть что-то полезное принесет его бессонница, думал он. И сейчас, стоя на ветру, кутаясь в тонкое кимоно, которое совсем не грело, он очень жалел об этом поспешном предложении помочь товарищу. Внизу, в лагере, уже гасили костры. Люди расходились по палаткам — кто-то волочил спальный мешок, перебрасываясь последними фразами перед сном, кто-то просто сидел у догорающих углей, глядя в одну точку. Голоса становились тише, редкие тени двигались между палатками, а потом и вовсе исчезли. Только пара часовых осталась у входа в лагерь — они стояли неподвижно, вполоборота к лесу, и их силуэты сливались с темнотой. Лагерь затихал, разбредался, погружался в сон, и только на холме, над всем этим, остались двое людей. Сенку стоял ближе к спуску — шагах в десяти, не больше. Его силуэт вырисовывался на фоне звёздного неба: прямые плечи, чуть наклонённая голова, руки скрещены на груди. Ген смотрел на него краем глаза, делая вид, что изучает горизонт. Ветер дул порывами — то стихал, то налетал с новой силой, трепал волосы, забирался под воротник. Ген поёжился, натянул кимоно плотнее, но холод уже пробрался под ткань, добрался до рёбер. Он не спал третьи сутки, и тело начинало сдавать — ломило спину, ныли суставы, веки тяжелели, стоило лишь на секунду задержать взгляд на одной точке. Он моргнул, потёр глаза, снова уставился в темноту. Тишина стояла оглушающая. Только ветер в кронах да редкий крик ночной птицы — тоскливый, одинокий — нарушали этот покой. Ген чувствовал, как давит на уши, как внутри, в груди, разрастается вязкий комок. Воздух между ними сгущался, становился плотным и нужно было прилагать настоящее усилие, чтобы не задохнуться. Сенку смотрел в темноту. Ген — тоже. Каждый вероятно думал о своём. Ночь была ясная, холодная — луна ещё не взошла, и только звёзды, мелкие, колючие, усеивали небо бесконечной россыпью. Где-то далеко, за лесом, теплилось слабое зарево, Сенку смотрел именно туда. Он, конечно видел и Гена, сгорбленные чужие плечи, тонкое кимоно, которое явно не для ночных дежурств. Видел, как он ёжится от ветра, как трёт себя руками — жест, который Сенку выучил давно. Ген нервничает или устал. Или то и другое. — Ген, — сказал он вдруг. Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Да? — Ген не обернулся. — Почему ты согласился? — Сенку сам не знал, зачем спрашивает. Просто нужно было нарушить надоевшую тишину. — Вместо Гинро. Ген пожал плечами, всё ещё глядя в сторону леса. — Всё равно не сплю. А он хоть отдохнет. — Ты вообще спишь? Вопрос повис в воздухе. Ген замер на секунду, потом усмехнулся — коротко, без обычной игривости. — Иногда. Когда голоса в голове не мешают. Сенку не понял, о чём он, но переспрашивать не стал. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не такой давящей. Просто — пауза между двумя людьми, которые не знают, о чём говорить, но не хотят расходиться. — Кстати, — Ген повернул голову, — а где Кинро? Я думал, он будет с нами. — Я попросил его проверить южный склон. — Сенку почесал мочку уха — Там есть узкая тропа. Если Цукаса решит обойти — она самая опасная. — А ты доверяешь Кинро? — Ну, он надёжен. — Больше, чем я? Сенку повернул голову, посмотрел на Гена. Тот уже отвернулся, снова смотрел в темноту и профиль его в звёздном свете казался чужим, отстранённым. — Не сравнивай, — усмехнулся Сенку. — Это разные вещи. — Какие? — Надёжность в бою — и… — он замолчал, подбирая слова. — Другое. Ген не стал уточнять, что «другое». Только хмыкнул снова — тихо, себе под нос. Ветер стих, в тишине стало слышно, как где-то далеко, в лагере, перекликаются часовые. Ген поёжился, плотнее запахнул одежду. Сенку заметил это движение и вдруг подумал: ему холодно. Надо было сказать, чтобы надел куртку. Но кто я такой, чтобы указывать? — Вы с Кохаку… — начал он и замолчал. Ген повернул голову: — Что — мы с Кохаку? — Ничего. — Сенку смотрел в землю. — Просто… вы сегодня веселились. — О да, это было что-то с чем-то… — Ген говорил легко, даже весело, и сам удивился, как естественно это прозвучало. — Она чуть в костёр не упала, а потом я поперхнулся лапшой. Классика жанра. Он с заминкой посмотрел на Сенку и натянул улыбку, которая всегда помогала сгладить неловкость. Сколько раз он так делал раньше, в другой жизни? Сидишь напротив человека, а между вами повисает странная, липкая тишина, и ты не знаешь, о чём говорить, и он не знает, и оба делают вид, что смотрят в меню. А потом ты поднимаешь глаза, улыбаешься — просто так, без причины — и говоришь первую попавшуюся глупость, и тишина трескается, и разговор начинается. И всё становится так легко По крайней мере раньше это всегда срабатывало. Однажды в Токио, перед очередной съёмкой. Ген сидел тогда в гримёрке, пока визажист, молодая женщина с идеально выглаженной рубашкой, поправляла ему тональный слой у висков. Она работала молча, сосредоточенно — и эта тишина давила, как мокрая простыня. Ген тогда поднял глаза, поймал её отражение в зеркале и сказал: «Знаете, у меня такое чувство, что вы меня хороните. Я ещё не умер, просто мешки под глазами». Она замерла на секунду, фыркнула и легко рассмеялась — устало, но искренне. Тишина треснула, и они проговорили до самого выхода на сцену. Простая беседа коллег о погоде, всяких мелочах, а под конец их милого разговора она вздохнула и начала жаловаться: «Вот мой парень вечно молчит, а потом смотрит волком, если я с кем-то улыбнусь. Говорит, что ревнует, а сам не объясняет почему. И я сижу и гадаю, что не так». Ген тогда хмыкнул, не придав значения. Но сейчас, вдруг вспомнил этот разговор. Тот же молчаливый взгляд, та же невысказанная тяжесть… Ген покосился на Сенку, тот стоял, чуть наклонив голову, в лице его не было ничего необычного. Нет, не может быть, чтобы он ревновал. С чего бы? — А что, Сенку-чан? — Ген нарочито небрежно поправил волосы. — Звучит так, будто ты ревнуешь. Конечно, Ген ни на секунду не думал, что это реально была ревность. Он самонадеянно посчитал это уместным, безобидная глупая шутка, которая возможно лопнет этот пузырь неловкости. Так всегда делают люди, знаете, как это бывает, сбросить напряжение, перевести всё в привычное русло, спрятаться за иронией… Но сердце почему-то забилось быстрее. Он ждал, что Сенку сейчас фыркнет, закатит глаза, скажет что-то вроде «не говори ерунды» — и всё вернётся на круги своя, как обычно. Но Сенку молчал. Прошло уже несколько секунд этой паузы, которая длилась как вечность. Ген уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, посмеяться над собственной шуткой — но Сенку опередил. — А знаешь, — сказал он. Голос ровный, но в нём появилась какая-то новая, непривычная нота. — Кажется, так оно и есть. Ген замер, посмотрев на Сенку, не веря своим ушам. Он искренне подумал, что у него начались слуховые галлюцинации на фоне стресса. А Сенку задумчиво смотрел куда-то в сторону — на лес, на звёзды, на собственные руки. Лицо его было спокойным, даже скорее будничным, словно он только что сообщил, что завтра будет дождь. — Что? — переспросил Ген. Голос сел, сорвался. — Я говорю, — Сенку повернул голову, и их взгляды наконец встретились, — кажется, я ревную. Не знаю, как это называется точно. Но когда ты с ней смеёшься — мне… неприятно? Не потому что она плохая, просто… я хочу, чтобы ты так смеялся и со мной. В голове Гена всё смешалось. Сенку — тот самый Сенку, который измерял его пульс и изучающе записывал о нем все что можно, который смотрел на него как на переменную, который не понимал даже, что такое «любовь» с научной точки зрения — этот Сенку сейчас стоял перед ним и говорил, что ревнует. Что он хочет, чтобы Ген смеялся с ним. Это был какой-то абсурд, даже настоящий сюрреализм. Ген ждал, что сейчас проснётся в своей хижине, в холодном поту, и это будет просто очередной кошмар. Но Сенку не исчезал — стоял, смотрел своими красными зрачками и ждал ответа. — Ты…эм… — Ген сглотнул, пытаясь собрать мысли в кучу, но вырвалось все равно неестественным голосом. — Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? — Не совсем, — честно ответил Сенку. Он замолчал, подбирая слова. Ночь вокруг стала вдруг очень тихой, даже ветер замер, будто тоже прислушивался. Звёзды казались слишком яркими, слишком близкими — они давили сверху, и Гену казалось, что он стоит под куполом, в котором нет ничего, кроме них двоих. Сенку стоял так близко, что Ген видел каждую трещинку на его губах, каждую непослушную прядь, упавшую на лоб. Сенку пах весной, дымом и запахом, который оставался в лаборатории после долгой работы. Ген знал этот запах, он вдыхал его уже сотни раз, но сейчас он показался другим — острым, почти осязаемым. Сенку смотрел прямо на него — как человек смотрит на другого человека, когда не знает, что будет дальше, но боится отвести взгляд. В его глазах не было привычной холодной отстранённости. Там была… растерянность. Ген открыл рот, чтобы ответить — и в этот момент из леса донёсся шорох. Сначала тихий, почти незаметный, потом громче — треск веток, чьи-то тяжёлые шаги, сбивчивое дыхание. Сенку мгновенно развернулся, Ген тоже — забыв обо всём, вскинул голову, всматриваясь в темноту. — Там кто-то, — сказал Сенку тихо, но напряжённо. Он потянулся к поясу, достал подзорную трубу — маленькую, самодельную, из отполированного дерева и линз, которые Касеки выдул из песка. Привычным движением приставил к глазу, навёл на то место, где шевелились листья. Ген замер, глядя на профиль, замерший в сосредоточенности. На губы, чуть приоткрытые, чтобы легче дышать. На то, как пальцы сжимают трубку — не дрожат, но напряжены. — Это… — Сенку опустил трубу и удивленно поднял брови. — Это Хром. — Что? — Ген шагнул ближе, пытаясь разглядеть. — Откуда он здесь? Он же… — Не знаю. — Сенку уже повернулся к лагерю, крикнул в темноту: — Эй! Хром вернулся! Внизу, у костров, всё замерло на секунду. Кто-то поперхнулся, кто-то выронил кружку. Голоса стихли, люди оборачивались, не понимая, что происходит. Из палаток выскакивали заспанные, протирающие глаза. Гинро, который только что устроился спать, высунул голову наружу с круглыми от ужаса глазами. Кинро, стоявший в дозоре у южного склона, услышал крик и бросился к лагерю. Кохаку выскочила быстрее всех — она не спала, сидела у костра, проверяла заточку копья. Услышав голос Сенку, она тут же встала, копьё оказалось в руке раньше, чем она осознала движение. Металлический наконечник блеснул в свете догорающих углей. Она не спросила «где?», не уточнила «кто?» — просто рванула в ту сторону, куда указывала рука Сенку, туда, где в темноте слышались шаги и хриплое дыхание. — Он там, — Сенку показал рукой вниз, к опушке. И сам начал спускаться, быстро, перепрыгивая через корни, скользя по мокрым камням. Его силуэт растворился в темноте через несколько секунд — только шорох веток и удаляющиеся шаги. Ген остался наверху. Он смотрел на то место, где только что стоял Сенку, на пустоту, которая теперь там зияла. В ушах всё ещё звенело: «Кажется, так оно и есть». Пальцы дрожали — он сунул их в карманы, сжал в кулаки. Где-то внизу уже кричали, звали на помощь, кто-то нёс воду, кто-то факелы — жизнь бурлила, текла, требовала действий. А он стоял и смотрел вниз, куда ушёл Сенку. Вопросы бились в голове, но не находили ответа. Ген знал, что нужно спуститься, помочь, быть полезны, но ноги не двигались. Он всё ещё чувствовал тепло чужого дыхания на своём лице — там, наверху, минуту назад. Всё ещё слышал чужой голос, который теперь проносился многократным эхом. Ген медленно выдохнул, провёл рукой по лицу, стирая оцепенение. Потом развернулся и, не оглядываясь, пошёл ко всем — туда, где горели костры, где люди суетились вокруг раненого Хрома, где Сенку уже командовал и раздавал поручения. Он не знал, что скажет ему завтра.
Примечания:
я завтра сдаю проект пожелайте удачи
