Ледяное дыхание Аляски

И я сгибаюсь

Пока не сломаюсь

Из лучших побуждений

Щелчок задвижки, отданный эхом от кафельных стен пустой уборной, прозвучал для самого Кастиэля оглушительнее любого выстрела, ибо то был звук не механизма, но добровольного отпирания собственной жизни, доселе хранимой в герметичной темноте, настежь, для чужого, алчного вторжения. Дверь кабинки не открылась; пальцы его, сжимавшие холодный металл, замерли, не в силах совершить последнее, решающее движение, отделявшее его от Лукаса и от той секунды, когда слово, уже готовое сорваться с губ, превратится в необратимое действие. Он стоял, прислушиваясь к собственному сердцу, которое колотилось где-то в основании горла, заглушая не только отдалённый гул офисного центра, но и тихий, прерывистый свист собственного дыхания, застревавшего в лёгких колючим, невыдыхаемым комом. За дверью не раздавалось ни звука; Лукас, будучи терпеливым охотником, знающим цену выдержке, не торопил добычу новыми стуками или словами, он просто ждал, и сама эта безмолвная, давящая уверенность в его присутствии была страшнее любых угроз. Кастиэль перевёл взгляд на свою правую руку, всё ещё лежавшую на задвижке, и увидел, как мелко, почти незаметно, подрагивают кончики пальцев, побледневшие от напряжения. Он подумал о Дине. О том, как тот сейчас, должно быть, стоит внизу, у выхода из бизнес-центра, в своём грубом, пропахшем дымом и хвоей свитере, сжимая в кармане ключи от автомобиля, и ждёт. Ждёт его, Кастиэля, чтобы пойти ужинать, чтобы сидеть напротив в каком-нибудь дешёвом кафе, пить горький кофе и молчать тем особенным, наполненным молчанием, которое только начинает между ними устанавливаться. Мысль эта, простая и тёплая, внезапно обожгла его острее любой физической боли, и он понял с ослепительной ясностью, что пойдёт на всё, что угодно, на любой, самый чудовищный торг, лишь бы сохранить это право ждать и быть жданным. Лишь бы никогда не увидеть в зелёных, ледяных глазах Дина то выражение, которое он видел там однажды, когда тот вышвырнул его за порог хижины в метель: выражение омерзения и окончательности приговора. Он нажал на задвижку. Дверь отворилась с тихим, смазанным скрипом петель, и свет люминесцентных ламп, яркий и безжалостный, обрушился на него, заставив на мгновение прищуриться. Лукас стоял прямо напротив, прислонившись плечом к стене у раковин, и вид у него был расслабленный, скучающий, словно он ожидал друга, а не вершил судьбу человека. На губах его играла лёгкая, удовлетворённая улыбка, когда он окинул взглядом вышедшую из кабинки фигуру: бледное, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, дрожащие руки. — Умница, — произнёс он негромко, и голос его, ровный и вкрадчивый, прозвучал в тишине помещения особенно отчётливо. — Я знал, что ты сделаешь правильный выбор. Ты всегда был разумным мальчиком, Кастиэль. Кастиэль молчал, глядя куда-то в сторону, на безупречно белую поверхность раковины. Говорить он сейчас не мог, боясь, что голос его сорвётся, выдаст тот ужас и отвращение, что поднимались изнутри тугой, тошнотворной волной. — Не будем тянуть, — продолжил Лукас, отклеиваясь от стены и делая шаг в его сторону. Его близость была физически ощутима, этот сладковатый запах дорогого парфюма, смешанный с чем-то чужим, чуждым, пробирался в лёгкие, вызывая дурноту. — Дин ждёт тебя внизу. Иди к нему. Скажи, что плохо себя чувствуешь, что устал, что хочешь отдохнуть. Пусть ужинает сам. Встретимся позже. Я буду ждать здесь, у чёрного входа, через час. Знаешь, где это? Кастиэль кивнул, механически, не поднимая глаз. Он знал этот выход, маленькую, неприметную дверь с торца здания, ведущую в узкий, замусоренный переулок, куда курильщики выходили в перерывах. Лукас не ушёл сразу. Он сделал ещё один шаг, сократив расстояние между ними до невозможного, до того, что вторгалось в личное пространство, ломало все мыслимые барьеры. Его рука, тёплая и властная, легла Кастиэлю на затылок, пальцы сжались на коротких волосах у самого основания черепа, фиксируя голову, не позволяя отстраниться. Кастиэль замер, не в силах даже вздохнуть, чувствуя, как по позвоночнику пробегает ледяная, тошнотворная волна ужаса. Лукас наклонился и поцеловал его. Губы его были сухими, тёплыми, но само прикосновение оказалось липким, влажным, чужим до омерзения. Язык, скользкий и настойчивый, проник в рот Кастиэля, не спрашивая, не встречая сопротивления, лишь пользуясь его оцепенением, его парализованной волей. Вкус во рту Лукаса был приторно-сладким, отдавал дорогим алкоголем, табаком и чем-то ещё неестественным, что смешивалось с запахом его парфюма в один отвратительный, тошнотворный коктейль. Кастиэль чувствовал, как к горлу подступает рвотный спазм, как желудок сжимается в тугой, болезненный узел, но тело его не повиновалось, не могло пошевелиться, отторгнуть это вторжение. Внутри него, там, где обычно обитало сознание, воцарилась ледяная, звенящая пустота, и он смотрел на происходящее откуда-то со стороны, отделённый от собственного тела тонкой, но непроницаемой плёнкой отчуждения. Лукас, наконец, оторвался от его губ, но пальцы его всё ещё сжимали затылок, не отпуская. Он смотрел на Кастиэля своими холодными, серыми глазами, и в глубине их светилось удовлетворённое, сытое торжество. — Пробный платёж, — усмехнулся он, вытирая тыльной стороной ладони собственную нижнюю губу. — Чтобы ты не забывал, с кем имеешь дело. Жду через час. Не опаздывай. Он разжал пальцы, отпуская его, и, не прощаясь, развернулся и направился к выходу из уборной. Его шаги, уверенные и неспешные, затихли за дверью, оставив после себя лишь гулкую, звенящую тишину и этот липкий, навязчивый запах парфюма, смешанный с привкусом чужого рта на губах. Кастиэль остался стоять, прислонившись спиной к холодной пластиковой перегородке кабинки, глядя перед собой невидящим, стеклянным взглядом. Он чувствовал на губах этот липкий, сладковатый привкус, чувствовал, как по телу пробегает мелкая, неконтролируемая дрожь, как кожа покрывается мурашками отвращения. Он поднёс дрожащую руку ко рту, вытер губы тыльной стороной ладони, потом ещё раз, ещё, сильнее, почти с ожесточением, но привкус, казалось, въелся в самую плоть, в кожу, в память, не желая исчезать. Парень подошёл к раковине, включил воду, ледяную, и долго держал под ней дрожащие кисти, не чувствуя холода, глядя, как струи смывают несуществующую грязь. Потом, собрав остатки воли, он выпрямился, посмотрел на своё отражение в зеркале: бледное, искажённое внутренней судорогой лицо, лихорадочно блестящие глаза. Он не узнавал себя в этом отражении. И, опустив голову, медленно, словно ноги его налились свинцом, побрёл к выходу. Дин ждал его у стеклянных дверей центра, в том самом месте, где они расстались. Увидев приближающегося Кастиэля, он выпрямился, и на его лице, освещённом тусклым светом уличного фонаря, мелькнуло беспокойство. — Что так долго? Я уж думал, ты там заблудился. — Голос его был привычно хриплым, но в интонациях сквозила мягкость, не свойственная обычной грубоватой манере. Кастиэль подошёл ближе, стараясь держаться в тени, чтобы скрыть своё состояние. — Дин, — начал он, и голос его прозвучал сипло, чуждо. — Я… я пойду в отель. Один. Ты не против? Голова сильно разболелась, просто раскалывается. Наверное, от этой духоты, от всей этой информации. Я прилягу. Дин нахмурился, его взгляд, острый и внимательный, скользнул по лицу Кастиэля, задержался на слишком бледной коже, на поджатых губах. — Выглядишь ты и впрямь неважно. — Он шагнул ближе, протянул руку, но Кастиэль, боясь, что одно прикосновение разрушит всю его хрупкую решимость, непроизвольно отшатнулся. — Точно сам дойдёшь? Может, проводить? — Нет. Не надо. Я сам. Правда. Я просто посплю, и к утру всё пройдёт. Иди, поешь спокойно. Ты сегодня много работал, тебе нужен ужин. Кастиэль видел, как в душе Дина борются желание настоять на своём и уважение к его просьбе. Наконец, Винчестер кивнул, но в глазах его осталась тень невысказанного сомнения. — Ладно. Иди. Но если что… если станет хуже, звони сразу. Я мигом. — он протянул ему ключ от номера. — Вот, держи. Кастиэль взял ключ, стараясь, чтобы их пальцы не соприкоснулись, кивнул и быстро, почти бегом, направился прочь от бизнес-центра, не оборачиваясь, чувствуя спиной тяжёлый, тревожный взгляд зелёных глаз. Он свернул за угол, пробежал ещё немного, пока не оказался в тени огромного мусорного бака, и там, прислонившись спиной к холодной, влажной стене, позволил себе перевести дух. Руки его дрожали, сердце колотилось где-то в горле, грозя выпрыгнуть. Он смотрел на светящееся окно на третьем этаже бизнес-центра, за которым, вероятно, Чарли заканчивала свой рабочий день, и думал о том, что сейчас, внизу, Дин, наверное, стоит в растерянности, глядя ему вслед, и не понимает, не может понять, что происходит. Эта мысль была невыносимой. Но другой, более страшной, была мысль о том, что может произойти, если Дин узнает правду. Он дождался, пока стрелка на его старых наручных часах доползла до условленного часа. Затем, стараясь унять дрожь в коленях, двинулся вдоль здания к тёмному, узкому проулку, где у чёрного входа его уже ждала низкая, спортивная машина тёмного цвета, с работающим на холостом ходу двигателем, из выхлопной трубы которой вырывались в морозный воздух густые, белые клубы пара. Лукас сидел за рулём, и когда Кастиэль приблизился, он, не говоря ни слова, лишь наклонился и открыл перед ним пассажирскую дверь. Кастиэль сел в салон, и его сразу обволокло тепло, густое, насыщенное запахом дорогой кожи, табака и того самого парфюма, который он ощущал на Лукасе. Машина бесшумно тронулась с места, выруливая из переулка и вливаясь в поток вечерних огней. Лукас молчал, сосредоточенно ведя автомобиль по освещённым улицам, уводя их всё дальше от делового центра, в район дорогих, элитных кварталов, где дома, скрытые за высокими заборами и вечнозелёными изгородями, светились уютными, но недоступными огнями. Кастиэль смотрел в окно на проплывающие мимо витрины бутиков, на сверкающие вывески ресторанов, на людей, спешащих по своим тёплым, безопасным делам, и чувствовал себя призраком, существом из иного, холодного мира, случайно занесённым сюда, в это царство чужого, беззаботного благополучия. Остановились они перед трёхэтажным особняком из тёмного кирпича, с широкими, освещёнными окнами и аккуратно подстриженным газоном перед входом. Лукас заглушил мотор, и тишина, воцарившаяся в салоне, показалась Кастиэлю зловещей, полной ожидания. — Прошу, — произнёс Лукас, открывая дверь и жестом приглашая его выйти. Они вошли в дом. Внутри было тепло, даже жарко, пахло деревом, воском и чем-то сладким, возможно, цветами, стоявшими в высокой вазе на полированном столике в холле. Обстановка была дорогой, безвкусной, кричащей о богатстве, но лишённой подлинного уюта. Лукас, сбросив пальто на руки подоспевшему, беззвучному помощнику, провёл Кастиэля наверх, в просторную спальню, обставленную тяжёлой, тёмной мебелью, с огромной кроватью под балдахином и камином, в котором весело потрескивал огонь. — Чувствуй себя как дома, — усмехнулся Лукас, запирая за ними дверь на ключ. Он подошёл к бару, встроенному в стену, налил себе виски в тяжёлый, хрустальный стакан, сделал глоток и лишь затем повернулся к Кастиэлю, который стоял, не двигаясь, посреди комнаты, сжимая в руках лямку своего старого, потрёпанного рюкзака, который так и не выпустил из рук с самого отъезда. — Ну что, Кастиэль. Ты сам сделал этот выбор. Не я. Запомни это. Он поставил стакан, подошёл ближе. Вблизи, в мягком, приглушённом свете настенных бра, его лицо казалось не просто ухоженным, но каким-то неестественно гладким, лишённым живых морщин, а глаза, холодные, серые, смотрели с тем особенным, собственническим интересом, от которого у Кастиэля по коже пробежал ледяной озноб, не имеющий ничего общего с температурой в комнате. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого момента. Ещё с того лета. Ты был таким… чистым. Таким незапятнанным. И в то же время таким готовым на всё, ради защиты, ради безопасности. Я видел это в твоих глазах тогда, в лагере. И я не ошибся. Он протянул руку и коснулся лица Кастиэля, провёл пальцем по щеке, по скуле. Прикосновение было сухим, тёплым, но Кастиэлю показалось, что по его коже проползло что-то скользкое, холодное, оставляя после себя липкий, отвратительный след. Он заставил себя не отшатнуться, не зажмуриться, только мышцы челюсти свело судорогой, да пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, побелели до костяной белизны. Лукас, заметив это напряжение, усмехнулся. — Не бойся. Я не зверь. Мне не нужна твоя дрожь и твои слёзы. Мне нужно… твоё согласие. Осознанное. Добровольное. Чтобы ты потом не говорил себе и другим, что тебя принудили. Это просто сделка. Ты платишь за молчание. И плата эта, — он сделал паузу, обводя взглядом его фигуру, — весьма приятна для меня. Он отошёл, сел в кресло у камина, закинул ногу на ногу, и жестом указал Кастиэлю на край кровати. — Садись. И сними, наконец, эту свою куртку, этот рюкзак. Ты не в походе. Кастиэль медленно, с нечеловевым усилием, разжал пальцы, позволив рюкзаку соскользнуть на пол. Снял куртку, повесил её на спинку стула. Сел на указанный край кровати, такой огромной, мягкой, чужой. Он смотрел на огонь в камине, на пляшущие языки пламени, и старался не думать, не чувствовать, отделить своё сознание от того, что сейчас должно было произойти, как он научился делать много лет назад, в том проклятом лагере, когда чужая воля вторгалась в его жизнь. Лукас, допив виски, поднялся, подошёл к кровати. Сел рядом, слишком близко. Его рука легла Кастиэлю на плечо, сжала, погладила. — Ты красивый, Кастиэль. Очень. В этой худобе, в этой бледности есть что-то… неземное. Трагическое. Это заводит. Кастиэль промолчал. Лукас, утомившись, наконец, откинулся на подушки, удовлетворённо, по-кошачьи, потянулся. Он не пытался больше прикасаться к Кастиэлю, лишь бросил в его сторону короткий, властный взгляд. — Можешь пока привести себя в порядок. — Голос его звучал расслабленно, с лёгкой, снисходительной хрипотцой. — Душ вон там, за той дверью, прямо из спальни. Пользуйся. Там есть всё необходимое, полотенца свежие, халат, гель с травами, я специально для гостей держу. Сам я, если не возражаешь, приму душ в гостевой ванной внизу. Не стесняйся, располагайся, как дома. Всё лучшее, как говорится, гостю. Он махнул рукой в сторону массивной двери из тёмного дерева, скрытой в стене у изголовья кровати, и, не дожидаясь ответа, поднялся, набросил халат, валявшийся на кресле, и вышел из спальни, плотно притворив за собой дверь. Щелчок замка прозвучал негромко, но отчётливо, отрезая Кастиэля от всякой возможности побега, но вместе с тем даруя краткую, неожиданную передышку. Кастиэль остался один в огромной, давящей роскошью комнате. Несколько мгновений он сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой скрылся его мучитель, и пытался осознать, что ему сейчас позволено, что от него требуется. Слова Лукаса о душе, о геле с травами, о «всём лучшем для гостя» звучали в ухе издевательской, лицемерной насмешкой, ещё одним, более изощрённым способом унизить, показать, что даже в этой, якобы заботливой, щедрости он остаётся хозяином, владельцем, диктующим условия. Но физическая потребность, настоятельная, всепоглощающая потребность смыть с себя липкую грязь чужих прикосновений, чужого запаха, чужого пота, была сильнее гордости, сильнее отвращения к самой мысли о том, чтобы принимать что-либо из рук этого человека. Он поднялся, ноги плохо слушались, и, пошатываясь, направился к указанной двери. Толкнул её. За ней открылось пространство, которое трудно было назвать просто ванной комнатой. То был настоящий храм гигиены и релаксации, выдержанный в глубоких, тёмных тонах мрамора, с подсветкой, мягко струящейся из-под потолка и от пола. Кем работает этот мерзкий Лукас, чтобы иметь такие блага? Впрочем, неважно. В центре возвышалась огромная душевая кабина, выложенная чёрным, с золотистыми прожилками камнем, без поддона, с плиточным полом, уходящим к едва заметному уклону для стока воды. Множество блестящих, хромированных лейок было вмонтировано в стены и потолок, обещая водопад, способный смыть всё на свете. На широкой мраморной полке у входа стояли ровные ряды флаконов: масла, гели, шампуни, скрабы, все с изысканными, незнакомыми названиями на английском и французском. От одного из них, с зелёной этикеткой, действительно пахло травами, чем-то лесным, смолистым, и этот запах, такой знакомый, напоминающий о Дине, о хижине, о бане, вдруг полоснул по сердцу острой, невыносимой тоской. Он сбросил с себя одежду, оставшись совершенно нагим перед холодным, равнодушным великолепием мрамора и стали. Открыл дверцу кабины, шагнул внутрь. Повернул вентиль, и на него обрушился водопад. Вода была горячей, почти обжигающей, но Кастиэль не чувствовал жара, он чувствовал только одно: очищение. Тысячи обжигающих струй хлестали его по голове, по плечам, по груди, по спине, сбегая вниз бурлящими потоками. Он поднял лицо навстречу этой воде, позволяя ей заливать глаза, рот, уши, заглушая все звуки внешнего мира, оставляя лишь глухой, монотонный шум в голове. Вода стекала по его худому, бледному телу, по впалым щекам, по острой кадыку, по выступающим ключицам, по впалой груди, где под тонкой кожей отчётливо проступали рёбра. Она обтекала синеватые, почти незаметные на бледной коже следы от старых уколов в локтевых сгибах, собиралась в ложбинке между ключицами, чтобы затем тонкими, прозрачными струйками устремиться дальше вниз, по плоскому, напряжённому животу, к тазу, к бёдрам, неестественно худым, почти лишённым мускулатуры. Вода стекала по внутренней стороне бёдер, по коленям, по тонким, жилистым икрам, сбегала с пальцев ног, унося с собой в сток не только мыльную пену, но и частицы того омерзения, что, казалось, пропитало каждую его клетку. Он взял с полки тот самый, пахнущий травами гель, выдавил на ладонь целую гору густой, изумрудно-зелёной массы и начал втирать её в кожу с ожесточением, с яростной, исступлённой силой. Он тёр грудь, плечи, руки, живот, бёдра, словно пытаясь стереть не просто грязь, а самую память о прикосновениях Лукаса, о его липких, влажных губах, о его скользком языке во рту. Пахло хвоей и мятой, чисто и свежо, и этот запах, такой родной, смешивался с паром, создавая иллюзию того, что он снова там, в хижине, в бане, рядом с Дином. Но иллюзия эта была хрупкой, мгновенной, и стоило только открыть глаза, как чёрный, бездушный мрамор и тусклый блеск хромированных лейок возвращали его в реальность, в этот чудовищный, кошмарный мир, где он был всего лишь товаром, оплачивающим сделку. Кастиэль стоял под водопадом до тех пор, пока вода не начала заметно остывать, пока пальцы не сморщились от долгого пребывания во влаге, а кожа не приобрела болезненно-розовый, распаренный оттенок. Он чувствовал себя опустошённым, вымытым изнутри и снаружи, но чистым. Чистым физически, и это было единственное, что он мог сейчас для себя сделать. Он закрыл вентиль, и тишина, воцарившаяся в кабине, показалась оглушительной. Вышел, взял огромное, пушистое полотенце, пахнущее свежестью и кондиционером, и начал медленно, с каким-то отчаянным наслаждением, вытираться, впитывая влагу из кожи, закутываясь в эту мягкую, тёплую ткань, как в жалкое подобие защиты. На вешалке рядом висел тёмно-синий, тяжёлый шёлковый халат, мягкий и прохладный на ощупь. Кастиэль не стал его надевать. Он снова облачился в свою одежду, простую, старую, пахнущую только им самим и той, другой жизнью, где был Дин. Одежда, надетая на чистое, распаренное тело, показалась колючей, чужой, но она была его, и это было единственное, что хоть как-то возвращало ему ощущение себя. Он вышел из ванной, и свет в спальне показался ему ослепительным после приглушённого полумрака мраморного святилища. Дверь, в которую вышел Лукас, всё ещё была закрыта. Кастиэль стоял посреди комнаты, глядя на огонь в камине, на огромную, смятую кровать, и чувствовал, как внутри него снова затягивается та самая, ледяная пустота. Он слышал за дверью тихий шум воды из гостевой ванной, представлял, как Лукас моется там, внизу, готовясь к продолжению этого чудовищного торга, и каждая секунда этого ожидания была новой, изощрённой пыткой. Он знал, что это ещё не конец. Что самое страшное, самое унизительное, ради чего он, собственно, и пришёл сюда, всё ещё впереди. И ему оставалось только ждать, стоя посреди этой бездушной, давящей роскоши, и смотреть на огонь, который уже не казался ему живым и настоящим, а лишь ещё одним элементом декора, ещё одной ложью в этом доме лжи. Дверь в спальню отворилась без скрипа, почти бесшумно, но Кастиэль, стоявший у камина, вздрогнул всем телом, будто этот тихий звук был ударом грома. Лукас вошёл, облачённый в другой халат, тёмно-бордовый, тяжёлого шёлка, распахнутый на груди, открывающий гладкую, без единого волоска, кожу, ещё влажную после душа, поблёскивающую в мягком свете бра. Волосы его, мокрые, зачёсанные назад, открывали высокий, чистый лоб и делали черты лица ещё более чёткими, хищными, лишёнными той расслабленности, что бывает после водных процедур. От него пахло свежестью, дорогим мылом и тем же сладковатым, навязчивым парфюмом, который, казалось, въелся в самую его суть и не смывался ничем. — Отлично, — произнёс он, окидывая Кастиэля оценивающим взглядом, скользящим по его фигуре, всё ещё стоящей у камина в своей простой, дешёвой одежде. — Я смотрю, ты воспользовался моим гостеприимством. Молодец. А теперь... — он сделал паузу, медленно приближаясь, его шаги по толстому ворсу ковра были абсолютно беззвучны, — теперь мы перейдём к главному. Он остановился в шаге от Кастиэля, и его близость снова стала физически ощутимой, давящей. Пространство спальни, и без того немалое, внезапно сжалось до размеров этой невидимой, но непреодолимой границы между ними. Лукас протянул руку и, не спрашивая, не предупреждая, взялся за ворот его свитера, стащил его с плеч одним лёгким, уверенным движением. Свитер упал на пол, и Кастиэль остался в тонкой, старой футболке, сквозь которую отчётливо проступали очертания его худых плеч и выступающих лопаток. — Ты сам, или мне помочь? — голос Лукаса звучал ровно, но в нём слышалась та особенная, вкрадчивая нотка, от которой по спине пробегал холодок. — Раздевайся. Медленно. Я хочу видеть. Кастиэль молчал. Внутри него, там, где совсем недавно, под душем, теплилось жалкое подобие чистоты и покоя, снова разверзлась ледяная, звенящая пустота. Он смотрел на Лукаса, на его гладкое, холёное лицо, на холодные, серые глаза, в которых горел ровный, ненасытный огонь собственника, и понимал, что выбора у него нет. Что это и есть та самая плата, о которой они договорились. Он медленно, с нечеловевым усилием, стянул с себя футболку через голову, обнажая бледный торс, испещрённый выступающими рёбрами и синеватыми прожилками вен на руках. Лукас смотрел. Его взгляд скользил по этому телу медленно, методично, как взгляд скульптора, изучающего глину, готовую принять любую форму. Он не выказывал ни восхищения, ни отвращения, только тот самый холодный, оценивающий интерес, от которого Кастиэля мутило, который заставлял каждую клетку его существа сжиматься в комок отвращения. Лукас подошёл ближе, протянул руку и коснулся его груди. Пальцы его были тёплыми, сухими, но это прикосновение обожгло Кастиэля, словно клеймо. Он заставил себя не дёрнуться, не отшатнуться, только мышцы живота свело судорогой, а дыхание перехватило, застряв где-то в горле колючим, невыдыхаемым комом. Лукас водил пальцами по его коже, изучая, ощупывая, задерживаясь на выступающих ключицах, на впалой грудине, на твёрдых, маленьких сосках, которые под этим чужим, ненавистным прикосновением сжались в болезненные точки. Он не спешил. Он смаковал. Каждое мгновение этой власти, каждой секунды безропотной покорности, которую Кастиэль был вынужден ему дарить. — Ты даже не представляешь, как давно я хотел этого, — произнёс Лукас, и голос его звучал тихо, мечтательно. — Ещё тогда, в лагере, глядя на твоё беззащитное тельце, я знал, что когда-нибудь ты будешь моим. Что ты придёшь ко мне сам. Или тебя приведут обстоятельства. Я умею ждать, Кастиэль. Я всегда добиваюсь того, чего хочу. Его рука скользнула ниже, по плоскому животу, к поясу джинсов. Пальцы ловко расстегнули пуговицу, потянули молнию вниз. Звук этот, резкий, рвущий тишину, показался Кастиэлю оглушительным. Он закрыл глаза, но тотчас открыл их снова, потому что за опущенными веками его поджидало другое, более страшное видение: лицо Дина, смотрящее на него с укором, с болью, с тем самым выражением, которого он боялся больше всего на свете. Нет. Нельзя закрывать глаза. Нельзя отключаться. Нужно смотреть на эту комнату, на этот огонь в камине, на эти тени на стене, на что угодно, только не в себя, не в ту бездну, куда грозило провалиться его сознание. Лукас стянул с него джинсы вместе с бельём, одним движением, оставляя совершенно нагим, беззащитным, открытым его холодному, изучающему взгляду. Кастиэль стоял, не двигаясь, глядя прямо перед собой, на языки пламени, пляшущие в камине. Он чувствовал, как по его телу пробегает мелкая, неконтролируемая дрожь, не от холода, вовсе не от холода, а от того липкого, всепоглощающего ужаса, что поднимался из самой глубины его существа. — Иди, ложись на кровать, — приказал Лукас, кивнув в сторону огромного, застеленного тёмным шёлком ложа. — На спину. Руки вдоль тела. Не двигайся. Кастиэль повиновался. Он прошёл те несколько шагов, отделявших его от кровати, лёг на указанное место, на спину, уставившись в потолок, где причудливая лепнина образовывала замысловатые узоры, напоминающие карту неведомой, мёртвой земли. Он чувствовал, как прогибается под ним мягкий, слишком мягкий матрац, как шёлк простыней, прохладный и скользкий, касается его обнажённой спины, ягодиц, бёдер. Это ощущение было чужим, неприятным, лишним. Лукас подошёл к кровати. Сбросил халат, оставшись таким же нагим, как и Кастиэль. Тело его было гладким, ухоженным, без единого изъяна, без шрамов, без морщин, без следов тяжёлой жизни, оно казалось неестественным, кукольным, вылепленным из пластика. Он лёг рядом, придвинулся вплотную, и Кастиэль почувствовал жар его кожи, тепло, исходящее от этого чужого, враждебного тела. Рука Лукаса снова легла ему на грудь, поглаживая, сжимая, исследуя. То, что последовало далее, растянулось в бесконечную череду унизительных, мучительных мгновений. Лукас не торопился. Он словно дегустировал его, медленно, смакуя каждый миг. Его руки, его губы, его язык касались Кастиэля везде, оставляя на коже влажные, липкие следы, от которых хотелось выть, кричать, биться в истерике, но внутри была лишь пустота, ледяная, звенящая, не позволяющая вырваться наружу ни единому звуку, ни единому движению. Лукас переворачивал его, заставлял вставать на колени, снова ложиться на спину, и всё это время он говорил. Говорил тихо, вкрадчиво, почти ласково, и слова его были страшнее любых прикосновений. — Ты даже не представляешь, как давно я ждал этого момента... Ты такой... покорный... такой послушный... Это заводит сильнее любой страсти... Ты создан для этого, Кастиэль... Для того, чтобы принадлежать... Чтобы кто-то сильный владел тобой... Твой Дин, он, конечно, сильный, но он не умеет брать... Не умеет пользоваться... А я умею... При этих словах внутри Кастиэля что-то дрогнуло, кольнуло острой, болезненной иглой. Дин. Его имя в устах этого человека звучало кощунством, осквернением. Он сжал зубы, вцепился пальцами в шёлк простыни, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя болезненные, но отрезвляющие следы. Мысль о Дине, о том, что тот сейчас, быть может, сидит в номере отеля, глядя в окно на огни ночного города, и ждёт его, беспокоится о нём, стала единственным спасательным кругом, за который цеплялось его тонущее сознание. Он представлял себе его лицо, его руки, его запах, его голос, говорящий «ты мне нравишься», и это видение, это воспоминание было настолько ярким, почти физически ощутимым, что затмевало собой всё происходящее здесь, в этой роскошной, бездушной спальне. Лукас, утомившись, наконец, от однообразия собственных ласк или просто насытившись властью, перешёл к главному. Он вошёл в него резко, без предупреждения, но с довольно-таки длительной подготовкой, и Кастиэль, не сдержавшись, издал короткий, сдавленный звук, больше похожий на всхлип, чем на стон. Боль была острой, разрывающей, но она же и помогла ему удержаться на грани сознания, не провалиться в ту спасительную, но опасную пустоту. Боль была реальностью, она принадлежала ему, она доказывала, что он всё ещё существует, что он не растворился окончательно в этом чудовищном, кошмарном сне. Лукас двигался методично, размеренно, с тем же холодным, сосредоточенным выражением на лице, с каким, вероятно, заключал деловые сделки или управлял своим состоянием. Это был всего лишь ещё один акт потребления, ещё одна вещь, которой он овладевал, не встречая сопротивления. Кастиэль смотрел в потолок, на лепнину, на тени, и думал о том, что где-то там, за стенами этого особняка, за пределами этого кошмара, есть другой мир. Мир, где пахнет дымом и хвоей, где трещит огонь в печи, где есть грубые, но тёплые руки Дина, его хриплый голос, его зелёные глаза, которые умеют смотреть не с холодным, оценивающим интересом, а с тревогой, с заботой, с той самой, бесценной, ничем не измеримой теплотой. Когда всё, наконец, закончилось, и Лукас, тяжело дыша, откинулся на подушки, удовлетворённый и расслабленный, Кастиэль продолжал лежать неподвижно, глядя в потолок. Тело его ныло, саднило, каждая клетка кричала от боли и унижения, но сознание, его проклятое, вечно анализирующее сознание, оставалось ясным, холодным, фиксирующим каждую деталь: влажный, липкий жар чужого тела рядом, запах пота, смешанный с тем же сладким парфюмом, тяжелое, удовлетворённое дыхание. Он не шевелился, боясь, что любое движение привлечёт новое внимание, вызовет новую волну притязаний. Он ждал, когда Лукас заговорит, прогонит его, позволит уйти. И он заговорил, тем же расслабленным, снисходительным тоном. — Можешь одеться. Иди в ванную, приведи себя в порядок. Там есть всё необходимое. Выход внизу, ты знаешь. Можешь взять такси, я вызову. Кастиэль медленно, с трудом, словно тело его было чужим, не принадлежащим ему механизмом, поднялся с кровати. Он не смотрел на Лукаса, не смотрел на себя в зеркало, которое неизбежно отразило бы его наготу и унижение. Он просто собрал свою одежду, разбросанную по полу, и, не оглядываясь, прошёл в ванную комнату, облицованную чёрным мрамором, где его уже ждал ледяной душ и пушистые полотенца, пахнущие свежестью и ложью. Выйдя из ванной, он увидел Лукаса, уже одетого в халат, сидящего в кресле с бокалом вина. — Умница, — снова произнёс Лукас, с той же снисходительной усмешкой. — Ты всё правильно сделал. Я позвоню. И мы договоримся о следующей встрече на завтра. Условия сделки остаются в силе. Ты молчишь, я молчу. Иди. Кастиэль не ответил. Он вышел из спальни, спустился по широкой лестнице вниз, миновал холл, где услужливый помощник распахнул перед ним тяжёлую входную дверь. Ночной воздух, морозный и чистый, ударил в лицо, обжёг лёгкие. Кастиэль стоял на ступенях особняка, глядя на светящиеся окна, за которыми, в тепле и уюте, сидел его мучитель, и чувствовал только одно: глубочайшее опустошение. Он не пошёл к машине Лукаса. Он побрёл пешком, наугад, по пустынным улицам этого чужого, богатого района, не разбирая дороги, не чувствуя холода, пока не наткнулся на круглосуточную заправочную станцию с ярко освещённым магазинчиком. Там он попросил вызвать такси, назвал адрес своего отеля. Всю обратную дорогу он просидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, глядя, как мимо проплывают огни ночного города. Мысли его были пусты, как та выжженная степь, по которой он когда-то брёл, направляясь на север. Он знал, что сделка с Лукасом не будет одноразовой. Что этот человек, почуявший вкус власти и безнаказанности, не отпустит его так просто. Он будет звонить, назначать встречи, требовать новых «платежей». Но сейчас, в эту минуту, он был не в силах думать об этом. Он думал только о том, что через несколько минут войдёт в номер, где, возможно, ещё не спит Дин, и ему нужно будет найти в себе силы посмотреть ему в глаза, не выдав себя. Не выдать той грязи, той боли, того унижения, что он только что пережил. Отель встретил его привычной тишиной пустынных коридоров и приглушённым светом бра. Он поднялся на третий этаж, подошёл к двери своего номера. Постоял мгновение, прислушиваясь к стуку собственного сердца, потом, собравшись с духом, приложил ключ-карту к замку. Щелчок прозвучал оглушительно. Он толкнул дверь. В номере было темно, лишь узкая полоса света из неплотно задёрнутой шторы падала на пол. Дин сидел в кресле у окна, и его силуэт, огромный, неподвижный, вырисовывался на фоне этого бледного прямоугольника. Он не спал. Он ждал. — Ты где был? — голос его прозвучал глухо, без привычной хрипотцы, в нём слышалась тревога, смешанная с плохо скрываемым облегчением. — Я… — Кастиэль запнулся, голос его предательски дрогнул. — Я гулял. Не мог уснуть. Голова болела, я пошёл, подышал воздухом. Прости, что так долго. Дин медленно поднялся из кресла. Подошёл ближе. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня, но глаза, зелёные, сейчас в полумраке казавшиеся почти чёрными, впились в Кастиэля с той же пронзительной силой, с какой смотрели всегда. — Ты дрожишь. И руки у тебя ледяные. Где ты гулял, в ледяной пустыне? — он взял его за руку, и Кастиэль вздрогнул от этого прикосновения, такого тёплого, такого родного и такого обжигающе-контрастного после всего пережитого. — Замёрз совсем. Иди, ложись. Сейчас я чай сделаю. — Не надо, Дин. Я просто лягу. Устал очень. Дин помолчал, глядя на него. Кастиэль чувствовал на себе этот тяжёлый, изучающий взгляд и боялся, боялся, что в полумраке тот сможет разглядеть на его лице, в его глазах, во всей его съёжившейся фигуре следы того, что случилось в доме Лукаса. — Ладно, — наконец произнёс Дин, и голос его смягчился. — Ложись. Завтра последний день курсов. Надо выспаться. Кастиэль кивнул, прошёл к своей железной койке у стены, лёг, укрылся одеялом до самого подбородка, повернувшись лицом к стене. Он слышал, как Дин прошёл к своей кровати, как скрипнули пружины матраца под его тяжёлым телом. Наступила тишина, такая же глубокая и звенящая, как вчера, но теперь наполненная для Кастиэля совершенно иным, чудовищным смыслом. Он лежал, глядя на бледную полоску света на стене, и чувствовал, как из самой глубины его существа медленно, неотвратимо поднимается ледяная волна отвращения к самому себе. Он продал себя. За молчание. За право быть рядом с тем, кого любил. И эта сделка, этот чудовищный торг, только что свершившийся в богатом особняке, теперь навсегда ляжет между ними невидимой, но непроходимой стеной, отравляя каждый миг их близости, каждое прикосновение, каждое слово. Он спас свою тайну, но потерял себя. И теперь ему предстояло жить с этим, дышать этим, существовать рядом с Дином, зная, какую цену он заплатил за это право. За тонкой стенкой номера шумел ночной город, равнодушный к его боли, а в груди, под рёбрами, медленно, но неумолимо замерзало то единственное, что ещё согревало его там, в доме Лукаса: надежда на то, что, быть может, когда-нибудь, всё это окажется ненужным, забытым кошмаром. Но кошмар этот был реален, он пах чужим парфюмом и был вписан в его кожу невидимыми, но нестираемыми письменами стыда.