Ледяное дыхание Аляски

Я всегда буду хранить тебя внутри

Ты исцелил моё сердце и мою жизнь

Утро в номере отеля просачивалось сквозь плотную ткань тяжелых штор бледными, водянистыми полосами, что ложились на пушистый ковер размытыми прямоугольниками, в которых медленно, повинуясь неспешному ходу времени, начинали проступать очертания мебели, небрежно брошенной на спинку стула одежды, пустого стакана на тумбочке. Дин проснулся первым, как всегда, и его сознание, ещё не до конца освободившееся из плена сна, но уже привычно нацеленное на грядущий день, тотчас же устремилось с тревожной чуткостью, что развилась в нём за последние недели, к железной койке у стены. Кастиэль лежал неподвижно, лицом к стене, укрытый одеялом почти с головой, но даже в этой застывшей позе, в том, как напряженно вздымалась и опадала под тонкой тканью его спина, как судорожно пальцы впивались в край подушки, читалось нечто глубоко тревожное, болезненное, чуждое тому безмятежному покою, что должен бы сопутствовать утреннему сну. Дин бесшумно поднялся, накинул штаны и, стараясь не производить лишнего шума, включил электрический чайник, стоявший на столике у входа. Щелчок кнопки, шум набирающейся воды, лёгкое потрескивание нагревательного элемента ворвались в тишину номера привычными бытовыми звуками, разрушая её неестественную хрупкость. Он заварил чай в двух пластиковых стаканчиках, в один опустил пакетик, в другой насыпал сахар из маленьких бумажных пакетиков, что каждое утро пополняла горничная, и всё это время краем глаза неотрывно следил за фигурой на койке. Кастиэль пошевелился, медленно, с очевидным усилием, точно преодолевая невидимое сопротивление, перевернулся на спину, и его лицо, освещенное тусклым сероватым светом из оконной щели, предстало перед Дином во всей своей пугающей наготе: осунувшееся, с синеватыми тенями под глазами, которые от этого казались ещё больше, ещё бездоннее, с плотно сжатыми бледными губами и выражением такой глубокой усталости, что у Дина на мгновение перехватило дыхание. — Ты не спал? — спросил Дин, стараясь придать голосу привычную будничную хрипотцу, но в ней невольно проступила та непривычная мягкость, которую он позволял себе лишь в самые сокровенные, тихие минуты их совместного существования. — Спал. Немного, — ответил Кастиэль, и голос его прозвучал глухо, сдавленно, точно слова приходилось выталкивать сквозь плотную вязкую преграду. Дин подошёл, протянул ему стакан с чаем, добавив туда побольше сахара, интуитивно чувствуя, что организму сейчас необходима любая энергия. Пальцы Кастиэля, сомкнувшиеся на теплом пластике, оказались холодными и мелко подрагивали. — Пей. Голова все ещё болит? — Дин опустился на корточки рядом с койкой, и теперь его лицо оказалось на одном уровне с лицом Кастиэля, их разделяло лишь расстояние вытянутой руки. Взгляд зеленых глаз был пристальным, пронзительным, но лишенным какого бы то ни было давления или требования, в нём жила только тревога и та самая невысказанная, но остро ощутимая забота, что последние дни стала для Кастиэля одновременно единственным источником тепла и невыносимым грузом. — Немного. Пройдёт. — Кастиэль сделал маленький осторожный глоток, обжигаясь, но не подавая виду. Горячая жидкость обожгла горло, растеклась по пищеводу теплой живительной волной, вместе с нею в сознание проникло и другое, куда более страшное ощущение: чужой сладковатый привкус на губах, память о липких влажных прикосновениях, от которых хотелось не просто отмыться, но содрать с себя кожу. Он зажмурился на мгновение, прогоняя наваждение, и открыв глаза встретился с взглядом Дина, таким чистым, таким открытым, таким бесконечно доверчивым, в этом взгляде Новак прочитал свой смертный приговор. Дин, видя, как искажается лицо Кастиэля, как на краткий миг становится почти неузнаваемым, чужим, не выдержал. Он протянул руку и коснулся его щеки широкой теплой ладонью с жесткой, огрубевшей от работы кожей, это прикосновение, такое естественное, такое простое, обожгло Кастиэля точно ударом тока. Он дернулся, отстраняясь, в этом непроизвольном движении было столько испуга, столько отвращения к самому себе, что Дин замер, рука его так и повисла в воздухе, не найдя цели. — Кас, ты чего? — в голосе Дина прозвучала не обида, а глубочайшее, словно детское недоумение, смешанное с той же тревогой, только теперь удесятеренной. — Ничего. Прости. Я сам. Просто голова. — Кастиэль поставил стакан на пол, отодвинулся, сел на кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками. В его позе: защитной, эмбриональной, было столько беззащитности, что Дин, подавив в себе желание прижать его к себе, укрыть, согреть, заставить забыть обо всем на свете, лишь тяжело вздохнул и поднялся. — Собирайся. Сегодня последний день. Чарли сказала, будет какой-то командный турнир. Разобьют на группы, дадут задание. — Он говорил, занимаясь своими делами, умываясь в ванной, бреясь, натягивая свежую рубашку, говорил, чтобы заполнить тишину, чтобы дать Кастиэлю время прийти в себя, справиться с тем, что его мучило. Он догадывался, что именно, чувствовал это всей кожей, всей своей обостренной интуицией, что не раз спасала ему жизнь в самых разных переделках, и это чувство, это предчувствие надвигающейся беды заставляло его быть особенно осторожным, особенно мягким, особенно терпеливым. Кастиэль одевался медленно, каждое движение давалось с трудом, тело ныло, саднило, напоминая о себе при каждом шаге, при каждом вздохе. Он старался не смотреть на Дина, боясь, что не выдержит, что проговорится, что признание, грязное, уродливое, само сорвется с губ, но вместе с тем каждый раз, когда взгляд его случайно падал на широкую спину, на уверенные спокойные движения, на эту непоколебимую надежную силу, внутри поднималась волна такой щемящей отчаянной любви, что на мгновение затмевала все: и боль, и стыд, и ужас перед будущим. В бизнес-центр они шли молча, но это молчание, наполнявшее пространство между ними, было совершенно иным, нежели вчерашнее, тягостное и напряженное, в нём не было отчужденности, не было стены, возведенной из обид и непонимания, не было того ледяного холода, что разделяет людей надёжнее любых преград, в нём жила только глубокая усталость и со стороны Дина настороженное трепетное ожидание. Он шёл чуть впереди, придерживая тяжелую дверь, пропуская Кастиэля вперед, заботливо, но ненавязчиво. В просторной аудитории четвертого этажа царило необычное приподнятое оживление, какое всегда сопутствует финалу любого продолжительного и насыщенного действа. Слушатели сбились в небольшие оживленно жестикулирующие группки, обсуждали предстоящее финальное задание, делились впечатлениями от прошедших двух дней, обменивались визитками, налаживая полезные связи. Чарли, как всегда с огромной видавшей виды кружкой дымящегося кофе в руке, стояла у доски, испещренной разноцветными схемами, пометками, стрелками и цифрами, и с хитрой, чуть насмешливой, но неизменно доброжелательной улыбкой наблюдала за этой кипяще-бурлящей жизнью, которую сама же и создала. Увидев вошедших Дина и Кастиэля, она приветственно энергично махнула рукой. — Винчестер, Новак, проходите, присаживайтесь. Сегодня у нас финальный аккорд, господа хорошие. Самый интересный, самый практичный, самый мозговыносящий день из всех трёх. — Она подмигнула, и в этом коротком мгновенном движении век не было ничего, кроме искреннего неподдельного профессионального азарта и той особой притягательной харизмы, что заставляла слушать ее, раскрыв рот, даже самых закоренелых скептиков. Дин выбрал места в центре, откуда хорошо просматривались и доска, и вся аудитория, и каждый, кто входил в распахнутые двери. Кастиэль сел рядом, стараясь держаться как можно незаметнее, буквально вжавшись в спинку стула, уставившись невидящим взглядом в полированную поверхность столешницы. Он чувствовал, как внутри него, под ложечкой, нарастает глухая тошнотворная тревога. Чарли, дождавшись, когда все участники наконец соберутся и затихнут в ожидании, начала свою последнюю лекцию, но лекцией в привычном понимании этого слова, назвать это было решительно невозможно, скорее, то был энергичный, захватывающий, полный неподдельного энтузиазма инструктаж перед решающей судьбоносной битвой. — Итак, дамы и господа, мои хорошие. Два долгих, насыщенных дня мы с вами жевали теорию, решали абстрактные кейсы, рисовали карты потоков создания ценности. Пришло время наконец применить все эти знания на практике. Вживую. В бою. — Она обвела взглядом притихшую аудиторию и принялась раздавать каждому небольшие заламинированные карточки с номерами. — Сейчас вы разделитесь на команды ровно по четыре человека. Номер на карточке – номер вашей группы. Задание у всех команд будет одно и то же — реальный производственный кейс, любезно предоставленный одним из наших заводов-партнеров. Проблема классическая: сбои в логистике, необъяснимые потери рабочего времени, хронические избыточные запасы сырья в холодильных камерах. Ваша задача на ближайшие три часа: скрупулезно проанализировать предложенную ситуацию, разработать конкретные практически осуществимые решения, подготовить убедительную презентацию и, наконец, защитить её перед лицом всех собравшихся и перед лицом строгого жюри, в роли которого выступлю я собственной персоной и пара моих уважаемых коллег, что присоединятся к нам посредством видеосвязи. В аудитории тотчас же поднялся невообразимый шум, зашелестели сотни карточек, заскрипели отодвигаемые стулья, люди начали поспешно пересаживаться, объединяясь в группы, перекрикиваясь через ряды, сверяя номера. Дин взглянул на свою карточку, на ней значилась цифра семь, он повернулся к Кастиэлю, всё ещё сидевшему в оцепенении. — У тебя какой? Кастиэль, с видимым трудом разлепив пальцы, мертвой хваткой сжимавшие карточку, заставил себя взглянуть на неё. — Семь. Тот же. — Хорошо. — Дин коротко, едва заметно кивнул. Они направились к указанному столу, над которым висела самодельная, распечатанная на принтере табличка «Группа 7». За ним уже расположилась женщина, полная, с мягкими округлыми чертами лица, в строгом, но неброском практичном костюме, с аккуратной седой короткой стрижкой и глазами добрыми, чуть навыкате, что смотрели на мир с особенной выстраданной, терпеливой мудростью, какую обретают лишь женщины, воспитавшие не одно поколение детей, выходившие не одного больного, привыкшие решать чужие, подчас неразрешимые проблемы с той же спокойной, естественной простотой, с какой они дышат. Увидев приближающихся Дина и Кастиэля, она улыбнулась им приветливо, открыто, и в этой улыбке, широкой и искренней, не было ни тени деловой настороженности, ни оценивающего профессионального прищура, только искреннее человеческое, почти материнское расположение. — Здравствуйте, мальчики. Меня зовут Марта Стивенсон. Работаю на консервном заводе в Сьюарде, начальник отдела технического контроля. Похоже, нам с вами в одной лодке. — Голос у нее был низкий, грудной, с лёгкой уютной обволакивающей хрипотцой, в которой слышались и годы, и опыт, и бесконечная неиссякаемая доброта. Дин коротко представился, кивнул на Кастиэля, который лишь слегка, едва заметно качнул головой в знак приветствия, не в силах выдавить из себя ни единого звука, скованный ледяным панцирем страха и отвращения к себе, и тут же, словно материализовавшись из душного, нагретого телами воздуха, за их спинами раздался знакомый, до тошноты вкрадчивый, обволакивающий голос. — Ну что ж, компания подобралась отличная. Позволите присоединиться к вашему тесному кружку? Лукас стоял, невозмутимо держа в изящных, ухоженных пальцах карточку с той же злополучной семеркой, и улыбался той самой открытой, обаятельно-располагающей улыбкой, за которой Кастиэль теперь с пугающей ясностью видел холодную, расчетливую, хищную усмешку. Дин, ни о чем не подозревая, лишь кивнул, жестом указывая на единственный оставшийся свободным стул. — Садись. Чем больше голов, тем лучше. Хотя, глядя на некоторых, я бы поостерегся так утверждать, буркнул он беззлобно, скорее по привычке. Лукас с грацией крупного сытого хищника опустился на стул напротив Кастиэля, и тотчас же их взгляды встретились, скрестились в воздухе, как два клинка. В глазах Лукаса, серых, холодных, как отполированная вечной водой галька на безлюдном морозном берегу, мелькнуло быстрое мимолетное, но оттого не менее отвратительное удовлетворенное скольжение, посылавшее Кастиэлю недвусмысленное, кристально ясное сообщение. Кастиэль опустил глаза, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы с такой силой, что, казалось, ещё немного, и он продавит в твердом пластике глубокие, кровоточащие борозды. Чарли тем временем, закончив с формированием групп, приступила к раздаче объëмных, туго набитых конвертов с материалами конкурсного кейса. Команда седьмая получила свой, и Марта, как самая старшая по возрасту, и привыкшая брать инициативу в свои надежные, умелые руки, не мешкая вскрыла конверт и разложила на столе содержимое. — Так, коллеги, давайте посмотрим, что тут у нас. Предприятие по глубокой переработке рыбы и морепродуктов, ситуация до боли знакомая. Жалобы на систематические простои оборудования, на хронически неравномерную загрузку персонала, на ничем не оправданные, колоссальные избыточные запасы сырья в холодильных камерах и, как прямое следствие, на неуклонное снижение качества готовой продукции. — Она быстро, с профессиональной наработанной сноровкой, пробежала глазами по документу, безошибочно выделяя главное. — Задача классическая: построить подробную карту потока создания ценности, выявить узкие места и на основе анализа предложить конкретные эффективные мероприятия по их минимизации. Дин, не дожидаясь дальнейших пояснений, склонился над столом, его взгляд, острый как хорошо наточенный нож и цепкий как капкан, выхватывал из пестрящей цифрами и датами массы ключевые показатели, критические объемы, наиболее вопиющие несоответствия. Он видел за этими абстрактными, сухими колонками не бездушную статистику, а живую, знакомую до мельчайших подробностей картину. — Смотрите сюда. Вот здесь, на этапе мойки и первичной обработки, явная задержка. Они моют рыбу в одной стационарной ванне, а затем мокрую перекладывают в другую для последующей операции. Лишнее, абсолютно бессмысленное движение, крадущее драгоценные секунды. — Он ткнул пальцем в схему, оставляя на глянцевой бумаге едва заметный жирный след. — Надо либо объединить эти две операции в одну, либо установить между ними простейший роликовый конвейер. Марта одобрительно закивала. — Абсолютно верно. Я тоже это место приметила. И вот ещё где, посмотрите, на участке упаковки и маркировки явный, ничем не оправданный перекос. Один упаковщик загружен на сто процентов, работает не разгибая спины, а второй, в двух шагах от него, откровенно простаивает. Лукас, до этого момента хранивший молчание, с ленивой полускучающе-снисходительной улыбкой наблюдавший за работой коллег, вдруг подал голос, вмешиваясь в обсуждение с раздражающей интонацией всезнайки, привыкшей поучать и поправлять. — А вы, уважаемые, не учитываете в своих рассуждениях элементарный человеческий фактор. Может статься, этот самый второй упаковщик простаивает вовсе не по вине несовершенной организации труда, а по той простой причине, что он просто ленивая, безответственная задница? Может быть, его нужно не оптимизировать, а без долгих сантиментов уволить, поставив на его место более расторопного сотрудника? Дин медленно поднял на него свой тяжёлый, немигающий взгляд зелёных глаз, в котором не было ни гнева, ни раздражения, лишь ледяное спокойствие человека, точно знающего, о чем говорит и не терпящего пустых, поверхностных суждений. — Человеческий фактор учитывается в любом производственном процессе, это аксиома. Но увольнять живого человека только за то, что технологический процесс, выстроенный не им, изначально порочен и неэффективен, это не менеджмент, а откровенный идиотизм. Задача грамотного руководителя – организовать рабочие места таким образом, чтобы даже самый немотивированный сотрудник, физически не имел возможности создавать проблемы и простаивать. А не искать по углам крайних, на ком можно было бы сорвать своё законное, как им кажется, негодование. Лукас слегка дернул холеной бровью, и в этом едва уловимом движении проступило нечто, что Дин, привыкший читать людей по едва заметным жестам, по напряжению мышц, по тому, как держат себя в пространстве, уловил мгновенно. Лукас не привык, чтобы ему возражали, не привык, чтобы его ставили на место, особенно публично, особенно перед людьми, которых он мысленно уже отнес к разряду низших, не стоящих его внимания. Он пожал плечами с показным равнодушием, но в глубине его серых холодных глаз мелькнуло и тотчас же погасло что-то, похожее на тень неудовольствия, и Дин понял вдруг, что этот тип ему решительно не нравится. Не нравится его манера говорить, его снисходительный тон, его привычка смотреть на людей сверху вниз, даже если они сидят с ним за одним столом. Не нравится, как он держится, как улыбается, как в его присутствии Кастиэль превращается в сжатую пружину, в комок нервов и страха. Марта, чутко уловив нарастающее напряжение, поспешила вмешаться, играя роль миротворца, к которой её, судя по всему, обязывали и возраст, и многолетний опыт работы в коллективах, где без умения сглаживать острые углы, не выжить. — Мальчики, не ссорьтесь, ради бога. У нас у всех, как-никак, общая цель, не забывайте об этом. Давайте лучше сообща подумаем, как наиболее эффективно сбалансировать загрузку на этом злополучном участке. Может быть, предложить ввести на предприятии ротацию кадров? Чтобы упаковщики, допустим, могли при необходимости подменять друг друга, обучаться смежным операциям. Тогда, глядишь, проблема простоя решится сама собой. Дин, соглашаясь, коротко кивнул. — Мысль здравая. Перекрестное обучение персонала, взаимозаменяемость. Это и мотивацию повысит, и придаст производственной системе необходимую гибкость и устойчивость к внешним и внутренним воздействиям. Работа над кейсом после этой краткой стычки закипела с новой силой. Марта записывала сыплющиеся идеи, рисовала на отдельных листах наглядные схемы, задавала наводящие вопросы. Дин предлагал конкретные, немедленно реализуемые решения, основанные на собственном многолетнем опыте. Лукас, хотя и продолжал время от времени вставлять свои язвительные замечания, всё же не решался более открыто саботировать общий процесс, прекрасно понимая, что на кону стоит не только его репутация как специалиста, но и, возможно, перспектива установления полезных, выгодных деловых связей, ради которых он, собственно, и увязался на эти курсы. Однако каждый раз, когда Дин предлагал очередное решение, основанное на практическом опыте, Лукас находил способ вставить шпильку, усомниться в компетентности, предложить альтернативу, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась либо невыполнимой, либо откровенно вредной. Он делал это с неизменной улыбкой, с видом человека, который искренне пытается помочь, но чьи советы по непонятным причинам отвергали непрофессионалы. — А не кажется ли вам, уважаемый Винчестер, что ваше предложение по реорганизации участка мойки потребует таких капитальных вложений, которые вряд ли окупятся в обозримом будущем? — спросил он, когда Дин в очередной раз настаивал на установке роликового конвейера. — Может быть, разумнее было бы просто обязать рабочих действовать быстрее? В конце концов, за что им платят зарплату? Дин сдержался. Он сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей, и ответил ровным, спокойным голосом, в котором, однако, явственно слышалась сталь. — Я работал на таком конвейере много лет, своими руками разделывал рыбу, стоя по колено в ледяной воде и рыбьей крови. И я знаю, что можно требовать от человека, а чего нельзя. Можно требовать качественной работы, можно требовать соблюдения технологии, можно требовать ответственности. Нельзя требовать невозможного. Нельзя требовать, чтобы человек работал быстрее, чем это позволяют условия его труда. Это не менеджмент, это издевательство. И любой, кто хоть день простоял у конвейера, подтвердит вам это. А те, кто не стоял, кто привык командовать, сидя в теплом уютном кабинете и попивая кофе, пусть не учат меня, как обращаться с людьми. Он не смотрел на Лукаса, когда говорил это, его взгляд был устремлен куда-то в сторону, но каждое слово врезалось в тишину, как хорошо заточенный клинок. Марта одобрительно закивала, а Кастиэль, впервые за все это время, поднял глаза и посмотрел на Дина с такой благодарностью, с такой любовью, что у того на миг перехватило дыхание. Лукас же, напротив, замер, его лицо на долю секунды лишилось всякого выражения, чтобы затем вновь обрести привычную маску вежливого интереса, но Дин успел заметить то, что скрывалось за этой маской: холодную злость человека, которому указали его место, и который этого не простит. Остаток работы над кейсом прошёл в напряженной атмосфере скрытого противостояния. Лукас больше не вступал в открытые споры, но каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд, брошенный в сторону Кастиэля, были пропитаны такой липкой, унизительной, собственнической интонацией, что Дин все сильнее сжимал кулаки под столом, заставляя себя сохранять внешнее спокойствие. Он не понимал, что происходит, не понимал, откуда взялась эта странная, болезненная связь между Кастиэлем и этим холеным типом, но чувствовал всем своим существом, что здесь кроется нечто темное, нечто глубоко порочное, не имеющее никакого отношения ни к производственным кейсам, ни к курсам повышения квалификации. — Кас, а ты что думаешь? — Дин, заметив его полную пугающую отрешенность, мягко коснулся его плеча кончиками пальцев. — Твоё мнение нам сейчас нужно. Ты же на этих схемах, может, что-то свое увидишь. Кастиэль поднял глаза. Он смотрел на разложенные перед ними диаграммы, на сухие колонки цифр, на безликие описания технологических процессов, и вдруг понял, что всё это ему знакомо. Не по опыту работы, он никогда в жизни не стоял у конвейера. Новак вспомнил долгие вечера в хижине, когда Дин, усталый после смены, курил у печи и, сам того не замечая, говорил. Говорил о своей работе, о бесконечной череде рыбы, о тупых ножах, о точильщике, который вечно пропадает на приёмке сырья, о простоях, от которых у всего цеха руки опускаются. Кастиэль слушал тогда не для того, чтобы запомнить, а просто потому, что голос Дина был единственным звуком, который он хотел слышать. Но память, цепкая и благодарная, впитала всё: не факты чужого завода, а принцип, суть проблемы, логику того, как одно нелепое, плохо организованное место, может тормозить всю огромную машину производства. — Посмотрите сюда, — тихо сказал он, проводя пальцем по схеме, обозначающей участок разделки. Голос его, поначалу неуверенный, креп по мере того, как он понимал, что говорит не о чужом чертеже, а о том, что уже однажды, в другой жизни, объяснил ему Дин. — Здесь, на филетировочных машинах, постоянно возникают простои. Не потому, что оборудование плохое, а потому, что ножи тупятся, а точильщик... точильщик у них, судя по описанию, занят еще и приемкой сырья. Он физически не может успевать везде. Значит, линия стоит, люди теряют время, рыба ждёт. Он поднял глаза и встретился взглядом с Дином, который смотрел на него с тем особенным, теплым выражением, какое появлялось у него, когда Кастиэль делал или говорил что-то, чего от себя не ожидал. Это придало сил. — Но если подумать... если не ждать, пока сломается, а дать каждому оператору возможность самому, быстро, прямо на месте, подправить лезвие. Простой точильный станок, встроенный прямо в линию, буквально в двух шагах от стола. Тогда не нужно никого ждать, не нужно никого звать. Каждый сам отвечает за свой инструмент. Это... это же так просто, — закончил он удивленно для самого себя. Марта, услышав это, всплеснула руками в искреннем неподдельном восхищении. — Гениально! Совершенно верно! Это же, голубчик ты мой, есть ни что иное, как фундаментальный принцип автономизации, встроенного в процесс качества, то, что японцы называют дзидока! Молодец, какой молодец! Как, говоришь, тебя зовут, красавец? Кастиэль, до глубины души смущенный столь бурной искренней похвалой, опустил глаза, пряча предательски вспыхнувшие щеки. — Кастиэль. — Красивое имя. Редкое, я бы даже сказала, необычное. — Марта улыбнулась ему теплой, материнской улыбкой, от которой на душе, даже в самые черные минуты, становится немного светлее и теплее, но Кастиэлю эта теплота, эта незаслуженная, ничем не оправданная доброта была сейчас невыносима, она лишь ярче, контрастнее подчеркивала, безжалостно обнажала его внутреннюю непроглядную липкую грязь, въевшуюся, казалось, в самую его суть. Лукас, внимательно, с холодным профессиональным интересом наблюдавший за всей этой сценой, почувствовал острый неприятный укол чего-то, отдаленно напоминающего ревность. Нет, не ревность собственника, скорее, глухое, раздраженное неудовольствие от того, что объект его недавней сладкой власти, его послушная безгласная игрушка, осмеливается привлекать к себе чужое непрошенное внимание. Это было досадно. Это решительным образом портило ту стройную удобную картину мира, которую он для себя выстроил. И он, ни на йоту не меняя выражения своего холеного бесстрастного лица, с той же ленивой скучающе-снисходительной улыбкой, произнес, обращаясь, казалось бы, к Марте, но глядя при этом прямо в глаза Кастиэлю, вкладывая в этот взгляд всю силу своей негласной, но оттого не менее реальной власти. — Да, должен заметить, Кастиэль у нас мальчик не по годам смышленый. Я, знаете ли, еще с детства, с общих наших времен, прекрасно помню, какой он был всегда сообразительный и понятливый. Всегда, бывало, умел найти нужный подход к людям. Особенно, я бы сказал, к тем, кто сильнее его. Голос его звучал ровно, ласково, обволакивающе, но в этих, казалось бы, безобидных словах, обращенных к Марте, но на самом деле адресованных исключительно Кастиэлю, крылась страшная, чудовищная двусмысленность, прямая недвусмысленная угроза, зловещее напоминание о том самом проклятом детстве, о той самой постыдной унизительной слабости, которая сейчас, спустя столько лет, и привела Кастиэля, как жалкого затравленного зверька, прямо в его хищные руки. Кастиэль вздрогнул всем телом, словно от неожиданного хлесткого удара бичом. Он заставил себя, собрав в кулак всю свою волю, не смотреть на Лукаса, не реагировать, не выдать себя ни единым движением, ни единым вздохом. — Вы, я смотрю, знакомы? — спросил Дин, и в его голосе, внешне спокойном, прозвучала та самая стальная опасная нотка, которая появлялась в нем всякий раз перед тем, как он, недолго думая, готов был пустить в ход кулаки. Лукас беззаботно, с хорошо разыгранной небрежностью, махнул рукой. — Да так, можно сказать, шапочно знакомы. Из одного, так сказать, приюта мы с ним, из одного детства. Земляки, в некотором роде. — Он произнес это легко, непринужденно. Кастиэль молчал. Он сидел, опустив голову так низко, что подбородок почти касался груди, и чувствовал, как отчаянно бешено колотится его сердце где-то в горле, как пульсирует кровь в висках, как внутри, в самой глубине его существа, разгорается чудовищный пожар стыда, страха и бессильной унизительной ярости. Дин смотрел на него, ждал ответа, подтверждения или опровержения, но ответа не было. — Ладно. Потом, на досуге, разберемся. — Дин, с видимым усилием, заставил себя перевести взгляд обратно на разложенные на столе бумаги, но мысли его, только что бывшие здесь, в аудитории, уже унеслись далеко-далеко, в какие-то иные, тревожные, опасные дали. Тревога, глухо копившаяся в нем все это утро, все эти дни, наконец обрела конкретные, пусть и размытые, очертания. Этот Лукас, этот тип с холеной физиономией и сладким вкрадчивым голосом, ему решительно, всеми фибрами души, не нравился. Не нравился его липкий, оценивающий взгляд, его ленивая снисходительная улыбка, его манера говорить, растягивая слова. И особенно, до зубовного скрежета, не нравилось то, как он, украдкой, но нагло, смотрел на Кастиэля, и то, как Кастиэль, словно кролик перед удавом, замирал под этим взглядом, цепенел, превращался в безвольную статую. Когда Чарли, наконец, звонко хлопнув в ладоши, объявила о начале защиты проектов, в просторной, залитой искусственным светом аудитории мгновенно воцарилась напряженная, сосредоточенная тишина. Группы, одна за другой, выходили к импровизированной трибуне, представляли свои наработки, отвечали на каверзные, порой неожиданные вопросы строгого жюри, спорили, доказывали, отстаивали свою правоту. Команда семь выступала предпоследней. Защита прошла успешно. Команда справилась с заданием, проект был проработан грамотно, и Чарли, подводя итоги, отметила седьмую группу в числе лучших.

***

После официальной защиты, когда Чарли объявила небольшой перерыв перед торжественной церемонией награждения и своим заключительным прощальным словом, Дин, не говоря ни слова, взял Кастиэля за локоть и мягко, но настойчиво увел его в сторону, в тихий малолюдный уголок в самом конце длинного пустынного коридора, у широкого панорамного окна, откуда открывался унылый, но завораживающий своей бескрайностью вид на заснеженные плоские крыши соседних зданий и на бескрайнее, серое, низкое нависающее над городом небо. — Кас. — Дин заговорил первым, понизив голос почти до шепота, чтобы никто из случайных прохожих не мог их услышать. — Послушай меня внимательно. Я понимаю, что, может быть, не имею права спрашивать, но я не могу больше молчать, видеть, как ты мучаешься, и ничего не делать. Что происходит? Объясни мне. Ты последние дни сам не свой. И этот тип, этот Лукас... он явно тебя знает, и ты его знаешь. Что между вами? Скажи мне правду. Какую угодно, самую страшную, я выдержу. Только не молчи. Кастиэль смотрел в окно, на эти бесконечные медленно, словно нехотя, падающие с низкого свинцового неба снежинки, такие же одинокие, такие же обреченные, затерянные в этом огромном равнодушном мире, как и он сам. Сказать? Признаться? Вывалить на Дина всю эту чудовищную липкую грязь, все это унижение, всю эту непомерную запредельную цену, которую он, Кастиэль, вынужден платить? Он представил себе его лицо, когда он узнает. Узнает, что тот, кого он пригрел, кого вытащил буквально с того света, кому отдал частицу своей израненной, огрубевшей, но такой чуткой души, на самом деле грязный, продажный предатель, продавший свое тело и свою душу за право находиться рядом. Нет. Ни за что. Этого он не вынесет. Ни за что на свете. Лучше молчать. Лучше терпеть эту невыносимую боль, эту раздирающую душу вину, лучше сгорать заживо изнутри, медленно, день за днем, час за часом, чем увидеть в его глазах, в этих зеленых, таких дорогих, таких любимых глазах, то самое леденящее душу выражение, которое он уже видел однажды, мельком, когда Дин, узнав о его зависимости, вышвырнул его, беззащитного, замерзающего, в ледяную воющую метель. Выражение абсолютного омерзения и окончательности вынесенного приговора. — Ничего, Дин. Честное слово, ничего особенного. Просто устал смертельно. И голова раскалывается просто невыносимо. Все пройдет, вот увидишь, обязательно пройдет. — Он выдавил из себя жалкое подобие улыбки, слабой неуверенной кривой, но Дин, глядя на него в упор, не отрываясь, видел в его глазах только боль и все то же мучительное страдание, от которого у самого Дина, при взгляде на него, разрывалось сердце. — Смотри на меня. — Дин, не выдержав, взял его за подбородок руками, заставил поднять голову, встретиться с ним взглядом. — Послушай меня, Кас. Я не знаю, что именно происходит, не знаю, какая беда на тебя свалилась. Но ты должен знать одно, и запомни это крепко-накрепко. Ты не один. Ты слышишь? Я рядом. И я буду рядом всегда, что бы ни случилось. Ты меня понял? Что бы ни случилось. Мы теперь семья. А семью не бросают. Кастиэль кивнул, коротко, судорожно, не в силах вымолвить ни единого слова, боясь, что голос его, едва сорвавшись с губ, предательски дрогнет и выдаст все, выдаст его с головой, со всей его грязью и позором. Дин, приняв этот молчаливый кивок за знак согласия, за обещание держаться, за понимание, облегчено вздохнул и, не в силах больше сдерживать рвущееся наружу чувство, притянул его к себе, обнял, крепко, по-медвежьи, по-своему, по-винчестеровски, прижимая к своей широкой надежной груди, заслоняя своим телом от всего враждебного мира, от всех мыслимых и немыслимых бед. Кастиэль замер в этом спасительном, желанном, единственно возможном для него сейчас объятии, чувствуя кожей исходящее от Дина тепло, его родной до боли знакомый запах: запах дыма, табака, чистой мужской кожи, чего-то глубоко своего, единственного в целом мире. Он прижался щекой к его широкой груди, слушая ровное, сильное, успокаивающее биение его сердца. — Пойдем. Скоро обещанное награждение. Закончим уже, наконец, с этой канителью и уйдем отсюда. Домой. В отель. Они вернулись в шумную, переполненную возбужденными людьми аудиторию, где Чарли, стоя на импровизированной сцене, уже вовсю подводила итоги трехдневного марафона, вручала памятные сертификаты, благодарила всех и каждого за активное неравнодушное участие. Когда официальная часть, наконец, завершилась, и возбужденные слушатели, обмениваясь прощальными рукопожатиями и обещаниями непременно созвониться, начали потихоньку расходиться, Лукас, проходя мимо их стола, на секунду задержался. Он протянул свою ухоженную руку Дину. — Отличная, я считаю, получилась работа, Винчестер. Ты, без сомнения, прирожденный лидер. Приятно, знаешь ли, было поработать с тобой в одной упряжке, в одной команде. — Рукопожатие его было сухим, уверенным, крепким, но Дин, сжимая в ответ его ладонь, каждой клеткой своего существа чувствовал, что за этой внешней показной вежливостью скрывается нечто совершенно иное, глубоко враждебное, недоброе. — Взаимно. — Дин ответил коротко, сухо, даже не глядя ему в глаза, демонстративно уставившись куда-то в сторону. Лукас медленно, с расстановкой, перевел свой ледяной, пронизывающий взгляд на Кастиэля, от чего у Новака кровь мгновенно застыла в жилах, а сердце, кажется, на миг вовсе перестало биться. Он не сказал ему ни слова, ни единого звука не сорвалось с его холеных губ, он лишь слегка, едва заметно, наклонил свою аккуратную породистую голову, как бы прощаясь. Затем он плавно, без единого резкого движения, развернулся и, не оглядываясь, уверенной хищной походкой направился к выходу, мгновенно растворившись в пестрой, гудящей, равнодушной толпе. — Кас. Пойдем. Нам пора, — только и сказал Дин. Они вышли из гулкого, пропитанного чужими запахами и эмоциями бизнес-центра в сгустившиеся над городом морозные сумерки, которые уже успели окрасить бескрайне-низкое небо в густой, насыщенный, тревожный сиреневый цвет с кроваво-багровыми зловещими прожилками догорающего на западе заката. Воздух, чистый, прозрачный, обжигающе-колючий, после душной, перенасыщенной испарениями множества тел и чужими навязчивыми запахами аудитории, показался им обоим благословенным очищением, дарованной свыше передышкой. Дин молча, бережно, словно вел под руку самое дорогое, что у него было в этой жизни, направил Кастиэля к своему Форду, припаркованному неподалеку, открыл перед ним тяжелую проржавевшую дверцу, помог сесть, заботливо придерживая за локоть. Кастиэль безвольно опустился на сиденье, откинул тяжелую, непослушную голову на холодный подголовник и закрыл глаза, пытаясь отгородиться от всего мира, от всего, что с ним случилось за этот бесконечный чудовищный день. Дин сел за руль, повернул ключ зажигания. Старый, проверенный годами мотор Форда взревел, вздрогнул и заработал с привычным успокаивающе-ровным гулом. Машина, слегка качнувшись, тронулась с места, вливаясь в бесконечный, сверкающий тысячами огней поток вечернего города, унося их прочь от этого ненавистного места, от этих чужих равнодушных людей, от этого кошмарного, выматывающего душу дня. В салоне автомобиля было тихо, на удивление тихо, только мерно убаюкивающе гудел двигатель, да изредка, на ухабах, жалобно поскрипывали старые пружины сидений. В отеле, поднявшись в номер, Дин, не спрашивая, поставил чайник, достал из минибара пакетик с успокоительным сбором, который прихватил еще из дома, заварил его в большой кружке. Кастиэль сидел на своей койке, не раздеваясь, уставившись в одну точку на стене. Дин подошел, протянул кружку. — Выпей. Это травы. Поможет уснуть. Кастиэль взял кружку, обхватил ее ладонями, чувствуя, как тепло проникает в окоченевшие пальцы. Он поднес ее к губам, сделал маленький глоток. Горьковато-терпкий вкус трав, напоминающий о доме, о хижине, о бане, о той короткой счастливой поре, когда они были только вдвоем, и ничто не омрачало их существования, обжег горло, заставив на мгновение забыть о чужом сладковатом привкусе, который, казалось, въелся в самую его плоть. — Спасибо, — прошептал он, не поднимая глаз. Дин присел рядом на корточки, оказавшись с ним лицом к лицу. Его рука, тяжелая, теплая, легла ему на колено, сжала, ободряя. — Кас. Я не знаю, что происходит. Но я вижу, что тебе плохо. Очень плохо. Если ты не хочешь говорить, я не буду заставлять. Но знай. Я здесь. И я никуда не уйду. Что бы ни случилось. Ты понял? Кастиэль поднял на него глаза. В них, в этих бездонных темных глазах, стояли слезы. Не пролитые, но готовые пролиться в любой момент. Он хотел сказать. Хотел признаться. Хотел упасть перед ним на колени и вымолить прощение. Но вместо этого он лишь кивнул, коротко, судорожно, и, не в силах больше сдерживаться, уткнулся лицом ему в плечо, вцепившись пальцами в его рубашку, сжимая ее так, словно это была единственная нить, связывающая его с жизнью. Дин обнял его, прижал к себе, гладя по голове, по спине, бормоча что-то бессвязное, успокаивающее, нежное. Он чувствовал, как тело Кастиэля сотрясает беззвучная дрожь, как он пытается сдержать рыдания, и от этого у самого Дина сердце разрывалось на части. Он не знал, что случилось. Но знал одно: он защитит его. Во что бы то ни стало. От кого бы то ни было. Даже от него самого. Они сидели так долго, пока Кастиэль не затих, обессиленный, опустошенный. Тогда Дин осторожно уложил его на кровать, укрыл одеялом, подоткнул со всех сторон, как ребенка. Кастиэль лежал, глядя на него снизу вверх, и в его глазах, сквозь усталость и боль, светилась благодарность, любовь. Он наклонился, поцеловал его в лоб, долгим нежным поцелуем, в котором не было ни капли страсти, только бесконечная нежность. — Спи. Завтра новый день. Все будет хорошо. Я рядом. Он выключил свет, лег на свою кровать, но не смыкал глаз, прислушиваясь к дыханию Кастиэля, к каждому шороху, к каждому вздоху. Он знал, что этой ночью тот не будет спать спокойно. Знал, что его мучают кошмары. И знал, что будет рядом, чтобы защитить его и от них. Кастиэль лежал в темноте, глядя на светящийся циферблат часов на тумбочке. Минуты тянулись бесконечно долго. Он думал о Дине, о его словах, о его поцелуе, о его руках, которые только что обнимали его, согревали, защищали. И думал о Лукасе, о его холодных серых глазах, о его липких влажных губах, о его руках, которые шарили по его телу, о том, что ждет его завтра, послезавтра, каждый день, пока он жив, пока Лукас держит его на крючке. Он знал, что сделка не ограничится одной ночью. Лукас, почувствовавший вкус власти, не отпустит. Он будет звонить, назначать встречи, требовать новых платежей. И Кастиэль будет платить. Снова и снова. Потому что другого выхода нет. Потому что правда убьет Дина. Потому что потерять его страшнее, чем потерять себя. Кастиэль закрыл глаза. Дин видел, как он борется со сном, как пытается удержаться на этой зыбкой грани, за которой его ждёт хотя бы временное забвение. Дыхание Кастиэля было неровным, прерывистым, он вздрагивал, когда Дин случайно шевелился, и каждый раз Дин замирал, стараясь не потревожить, не спугнуть этот хрупкий покой. Минута шла за минутой, тишина в номере сгущалась, становилась плотной, осязаемой, и наконец дыхание Кастиэля выровнялось, стало глубоким и ровным — он провалился в тяжёлый, тревожный сон. Дин посидел ещё немного, глядя на него. В полумраке лицо Кастиэля казалось особенно беззащитным, особенно юным, и в то же время на нём лежала печать такой глубокой усталости, что у Дина сжималось сердце. Он протянул руку, поправил сползшее одеяло, накрыл плечо, которое Кастиэль во сне обнажил, и замер, чувствуя под пальцами тепло спящего тела. Потом отдёрнул руку, словно обжёгся. Нельзя. Не сейчас. Сейчас ему нужно просто быть рядом, а не терзать его своими прикосновениями. Он осторожно отошёл, стараясь не скрипеть половицами. Натянул куртку, сунул ноги в ботинки, зашнуровал их почти беззвучно. Сигареты кончились ещё вчера, а нервотрёпка этого дня требовала выхода, требовала глотка дыма, чтобы хоть немного успокоить раздерганные нервы. Он вышел в коридор, прикрыв дверь без единого звука, спустился в лифте, глядя на своё отражение в зеркальных стенах, и увидел там человека с тёмными кругами под глазами, с жёстко сжатыми челюстями, с взглядом, в котором застыла тревога. Ночной Анкоридж дышал холодом и светом. Воздух обжигал лёгкие, пробирался под куртку, заставлял ёжиться, но Дин даже не почувствовал этого холода, он шёл к круглосуточному магазину на углу, сунув руки в карманы, глядя под ноги, на серый, припорошённый снегом асфальт, на свои собственные шаги, которые отпечатывались на этом асфальте и тут же заметались ветром. Мысли ворочались тяжёлые, колючие, как камни в мешке. Лукас. Этот его взгляд, которым он смотрел на Кастиэля. Это «ещё с детства», брошенное с такой многозначительной усмешкой. И молчание Кастиэля. Его дрожь. Его страх, который он даже не пытался скрыть, просто не мог, потому что страх был сильнее его. Что за хрень там происходит? Что за хрень между ними? Магазин встретил его ярким светом, который после полумрака улицы резанул по глазам, заставил прищуриться. Гудели холодильники, пахло кофе и пластиком, за кассой скучала девушка с наушниками в ушах. Дин прошёл в дальний конец, взял с полки две пачки «Мальборо», сжал их в руке так, что пачки почти сплющились, и бросил на кассу. Расплатился, не глядя на продавщицу, сунул сдачу в карман, одну пачку туда же, вторую начал распечатывать прямо на выходе, сдирая целлофан дрожащими от напряжения пальцами. Целлофан не поддавался, скользил, и Дин с рывком оторвал его, рассыпав содержимое по полу. — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы, нагнулся, собрал рассыпавшиеся сигареты, сунул их обратно в пачку. Вышел на улицу, закурил, жадно затягиваясь, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, как никотин ударяет в голову, немного притупляя остроту переживаний. Сделал несколько шагов от двери, остановился, затянулся ещё раз, глядя на пустую улицу, на редкие машины, проезжающие мимо, на огни далёких домов. И тогда из темноты, от припаркованной неподалёку тёмной машины, отделилась фигура. Плавно, уверенно, с той особой грацией хищника, которая не оставляет сомнений. Лукас вышел на свет фонаря, и Дин увидел его лицо: холёное, гладкое, с той самой гадкой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Куришь, Винчестер? — спросил Лукас, останавливаясь в нескольких шагах. — Нервы? Дин выдохнул дым, глядя на него в упор. Пальцы, сжимавшие сигарету, слегка дрожали, но голос прозвучал ровно, даже слишком ровно. — Тебе чего? — Да так, мимо проезжал. Увидел знакомую машину, решил подождать. Поговорить хотел. — О чём нам с тобой говорить? Лукас сделал шаг ближе. Свет фонаря упал на его лицо, сделав его ещё более гладким, неприятным. Он улыбался, но глаза оставались холодными, изучающими. — О Кастиэле, конечно. О нашем общем друге. — Он тебе не друг, — жёстко сказал Дин. — О, ты прав. — Лукас усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое, от чего у Дина похолодело внутри. — Не друг. Гораздо больше. Мы с ним давно знакомы. Очень давно. И очень... близко. Дин затянулся, медленно выпустил дым, глядя, как сизые клубы тают в морозном воздухе. Внутри всё закипало, но он держал себя в руках. — Врёшь. — Зачем мне врать? — Лукас развёл руками, изображая искреннее недоумение. — Спроси у него сам. Если он, конечно, решится тебе рассказать. Хотя, зная его... вряд ли. Он у нас скромный. Предпочитает молчать о том, что было. Особенно о том, что было недавно. — Что ты несёшь? — А ты не знаешь? — Лукас притворно удивился, даже брови поднял. — Думаешь, он вчера просто гулял по городу, любовался архитектурой? Милый, наивный Винчестер. Он был у меня. Весь вечер. И, поверь, скучно нам не было. Дин смотрел на него. Дым сигареты щипал глаза, но он не моргал, боясь пропустить хоть одно движение этого человека. Внутри всё заледенело и тут же вспыхнуло огнём, яростным, слепящим, готовым сжечь всё вокруг. — Ты врёшь. — Да? — Лукас шагнул ещё ближе, теперь они стояли почти вплотную. — А ты присмотрись к нему повнимательнее. К его рукам. К его шее. Может, найдёшь что-нибудь интересное. Я, знаешь ли, не всегда бываю нежен. Иногда... увлекаюсь. Дин бросил сигарету в снег. Движение было коротким, резким. Он шагнул вперёд, и теперь уже он нависал над Лукасом, загораживая собой свет фонаря, и лицо его в этой тени стало страшным, каменным, с глазами, в которых горела ледяная ярость. — Ещё раз скажешь про него хоть слово... — Что? — Лукас не отступил, хотя в глазах его мелькнуло что-то быстрое, настороженное. — Ударишь меня? И что это докажет? Правды это не изменит. Твой Кастиэль, твой нежный, ранимый Кастиэль, сам пришёл ко мне. Сам согласился. — Заткнись. — Он милый, когда старается, — продолжил Лукас, глядя Дину прямо в глаза. В его голосе появилась какая-то новая нотка, вкрадчивая, почти ласковая. — Так трогательно хочет угодить. Он хорош, у тебя вкус присутствует. Дин ударил. Коротко, жёстко, без замаха — кулак вошёл Лукасу в солнечное сплетение с глухим, страшным звуком. Лукас согнулся, выдохнув со свистом, изо рта брызнула слюна, но Дин уже взял его за грудки, приподнял и с силой впечатал спиной в стену магазина. Голова Лукаса мотнулась, ударившись о кирпич, и он застонал, хватая ртом воздух. — Ты врёшь, — прошипел Дин, глядя в его побелевшее лицо. — Ты врёшь, мразь. Лукас попытался улыбнуться, но вышла только болезненная гримаса, кривая, жалкая. На губе выступила кровь, тонкая струйка потекла по подбородку. — Спроси... у него... — выдавил он, с трудом ворочая языком. — Узнаешь... кто из нас... врёт. Дин ударил ещё раз. По скуле. Голова Лукаса снова мотнулась, он вскрикнул, попытался закрыться, но Дин держал его мёртвой хваткой. — Я сказал, заткнись. — Ты... слепой, Винчестер... — прохрипел Лукас, сплёвывая кровь на снег. — Он... дрожит перед тобой... потому что боится... что ты узнаешь... какой он на самом деле... Дин ударил в третий раз. В челюсть. Лукас обмяк, повис на его руках, и Дин с отвращением разжал пальцы, позволив ему сползти по стене в сугроб. Лукас сидел в снегу, привалившись спиной к стене, тяжело дыша, разбитыми губами ловя воздух. Кровь капала на куртку, на снег, алая, яркая под фонарём. — Ещё слово — и я не ручаюсь за себя, — тихо сказал Дин, глядя на него сверху вниз. Лукас молчал. Только смотрел на Дина снизу вверх, и в его глазах, сквозь боль и страх, мелькало что-то ещё — торжество? удовлетворение? Дин не мог разобрать, да и не хотел. Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. Он отошёл на двадцать шагов, потом на тридцать. Остановился. Руки дрожали так сильно, что он не мог достать сигарету из пачки. Прислонился к фонарному столбу, опёрся рукой о холодный металл, сделал глубокий вдох, другой. Достал сигарету, прикурил, жадно затянулся. Дым обжёг лёгкие, но дрожь не унималась. Он затянулся ещё раз, ещё. Вторая сигарета кончилась быстро, он даже не заметил, как. Пальцы сами потянулись за третьей. Он прикурил, глядя куда-то в темноту, на огни далёких домов, на редкие машины, проезжающие мимо, на снег, падающий с неба крупными хлопьями. Мысли в голове были тяжёлые, рваные, как лёд после взрыва. Врёт. Он врёт. Не может не врать. Кас не такой. Кас не мог. Но голос Лукаса звучал в ушах. Его уверенность. Его усмешка. Его слова: «Сам пришёл. Сам согласился». И это молчание Кастиэля. Эта дрожь. Этот страх в глазах, когда Лукас появлялся рядом. Страх не перед врагом. Страх перед тем, кто знает твою тайну. Страх разоблачения. Спроси у него сам. Третья сигарета догорела до фильтра. Дин бросил окурок в снег, растоптал каблуком. Постоял ещё минуту, глядя в пустоту, чувствуя, как холод проникает под куртку, как ветер обжигает лицо. Потом медленно, словно ноги налились свинцом, побрёл обратно к отелю. В номере было темно и тихо. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторах, ложился бледной полосой на пол. Кастиэль спал, свернувшись калачиком, укрытый одеялом с головой, и даже во сне он казался беззащитным, маленьким, потерянным. Дин долго стоял в дверях, глядя на него. В голове крутились слова Лукаса, въедались в мозг, как ржавчина. Он сжал кулаки, разжал. В ушах стоял голос Лукаса: «Он был у меня. Всю ночь».