In the Pines

Несколько дней троица потратила на наблюдение. Они стали тенями, скользящими по руинам Сиэтла, изучая распорядок патрулей WLF, их маршруты, слабые места. Ненависть Элли горела ярким и неугасимым пламенем, холодная решимость Томми была её стальными ножнами, а ясный, безжалостный фокус Мири — прицелом. Именно Мири выследила его. Мэнни. Он часто отделялся от своего патруля, уходя на окраину контролируемой Волками территории к полуразрушенной обсерватории. Он приходил туда один, с бутылкой чего-то крепкого, и подолгу сидел на разрушенных ступенях, глядя на залив. Возможно, вспоминал. Возможно, просто пытался убежать от чего-то. Это была его слабость. Его рутина. И они решили ею воспользоваться. Они устроили засаду на рассвете, когда туман с залива стелился по руинам густым молоком, скрывая движение и приглушая звуки. Томми занял позицию на колокольне неподалёку, его винтовка была на подхвате в случае форс мажора. Элли и Мири спрятались в груде обломков прямо на пути его привычного маршрута. Сердце Мириам колотилось не от страха, а от холодной, почти медитативной концентрации. Она чувствовала грубый камень под пальцами, влажный воздух, входящий в лёгкие, и знакомую, гнетущую пустоту под повязкой. Она представила лицо Джоэла. Его шёпот. И холод внутри сменился твёрдостью стали. И вот он появился. Мэнни. Он шёл, насвистывая что-то под нос, автомат болтался на ремне за спиной. Он даже не смотрел по сторонам, весь в своих мыслях. Элли метнула камень. Он ударился о стену в двадцати метрах от него. Мэнни вздрогнул, свист оборвался. Он повернулся на звук, срывая с плеча автомат. — Кто здесь? В этот момент из-за груды бетона, прямо перед ним, поднялась Мири. Она стояла без оружия в руках, её единственный глаз холодно и прямо смотрел на него. Её лицо, половина которого была скрыта окровавленной повязкой, в туманном рассветном свете выглядело как видение из кошмара. Мэнни замер на мгновение, его мозг пытался обработать образ женщины-призрака с искалеченным лицом. Он узнал её? Вряд ли. Но он увидел в ней угрозу и поднял автомат. — Не двигаться! — Помнишь его? — её голос был тихим, но идеально чётким, он резал туманную дымку, как лезвие.— Ты помнишь его лицо? Помнишь звук клюшки о живое тело? Помнишь хруст костей? Понимание медленно проступило на лице Мэнни. Его глаза расширились. Он понял. Это была не случайная встреча. Он потянул спусковой крючок. Выстрел раздался не из его ствола. Пуля со свистом пролетела в сантиметре от головы Мэнни, угодив в кусок бетона позади него. Это был предупредительный выстрел. Он заставил Мэнни инстинктивно отпрянуть, отвлечься. Этого мгновения хватило. Из-за спины Мири, как тень, возникла Элли. Она двигалась с немыслимой скоростью, вся её сжатая ярость вырвалась наружу в одном стремительном броске. Её нож блеснул в тусклом свете. Мэнни попытался развернуть ствол, но было поздно. Элли вонзила лезвие ему в горло. Глубоко. По самую рукоятку. Раздался хриплый, захлёбывающийся звук. Автомат выпал из его ослабевших пальцев. Глаза Мэнни, полные ужаса и неверия, уставились на Элли, которая стояла перед ним, вся дрожа от адреналина. Кровь хлынула из раны, заливая ему грудь. Он попытался что-то сказать, но из его рта вырвался лишь кровавый пузырь. Он пошатнулся и рухнул на колени, а затем навзничь. Все стихло. Слышен был лишь тяжёлый, прерывистый выдох Элли и далёкий крик чайки над заливом. Мири подошла и встала над телом, смотрела на безжизненное лицо Мэнни, на застывшую маску ужаса. Она не чувствовала триумфа. Только тяжёлую, ледяную пустоту. Первая капля в море крови, которое они должны были пересечь. Она подняла взгляд на Элли. Та смотрела на свою окровавленную руку, на нож, который всё ещё сжимала в пальцах. На её лице не было торжества. Было опустошение. И понимание. Где-то вдали послышались крики. Патруль WLF, привлечённый выстрелом Томми. — Пошли, — тихо, но властно сказала Мири, хватая Элли за локоть. — Всё кончено здесь. Они скрылись в тумане так же быстро, как и появились, оставив за собой первый труп в своей войне. Тело Мэнни лежало на холодном камне, а кровавое пятно вокруг медленно растекалось в щели между плитами. Волки теперь знали, что в их городе охотятся не только на заражённых.

***

Ванная в заброшенном особняке, который они облюбовали на ночь, была царством пыли и разбитого кафеля. Зеркало над раковиной покрыла паутина трещин, но оно всё ещё отражало уродливую правду. Элли и Томми стояли в гостиной, их приглушённые голоса доносились сквозь полуоткрытую дверь. Обрывки фраз: «…проверим доки…», «…Нора должна дежурить в старой клинике…», «…Оуэн…». Мири отщепила кусок лейкопластыря зубами, стараясь не прислушиваться. Воздух шипел, покидая баллончик с дезинфицирующим спреем — драгоценная находка, пахнущая химической псевдостерильностью и тоской. Она сняла старую повязку, сморщившись от того, как ткань прилипла к заживающей, но всё ещё влажной плоти. Осторожно, кончиками пальцев, она протёрла кожу вокруг глазницы влажным тампоном. Кожа горела. Затем пальцы наткнулись на пустоту. На то, что осталось. Она заставила себя поднять взгляд в зеркало. И застыла. Трещины на стекле рассекали её отражение на уродливые осколки, но общую картину было не скрыть. Левая сторона лица была кошмарным полотном из багровых и сине-жёлтых пятен — синяк, медленно умирающий. Швы, которые она сама себе наложила в лихорадочной спешке в Джексоне, чернели грубыми паучьими лапками. Но главное было под ними. Там, где должен был быть глаз, зияла впадина. Не глубокая дыра в черепе, нет, но безжизненная, запавшая щель, веко, сомкнутое навсегда над пустотой, затянутое рубцовой тканью багрово-розового цвета. Кожа вокруг была стянута, искажена, как расплавленный воск. Это было чужое лицо. Это было не её. Её единственный глаз в отражении смотрел на это не моргая, широко открытый, полный немого ужаса. Дыхание перехватило. Она видела это раньше, чувствовала на ощупь, но видеть… Видеть это целиком, в обрамлении грязного зеркала ванной комнаты в городе смерти… Рука сама потянулась к лицу, пальцы дрожали. Она едва не прикоснулась к тому месту, но остановилась в сантиметре, будто боялась обжечься. Это было хуже, чем любая боль. Это было постоянное, нестираемое напоминание не только о том, что с ней сделали. О том, что он видел. Его последний взгляд был устремлён на это. На это уродство. На её беспомощность. Из гостиной донёсся голос Элли, сдавленный от ярости: — Я доберусь до Норы. Она стояла и смотрела. Мири вздрогнула, оторвавшись от своего отражения. Её единственный глаз нашёл в зеркале себя — настоящую. Не изуродованную половину, а ту, что осталась. Глаз, в котором плескалась не боль, а холод. Не ужас, а решимость. Она резко, почти грубо, прижала чистую повязку к пустоте, закрепила пластырем. Боль пронзила кожу, яркая и чёткая, но теперь она была почти что желанной. Наказанием. Напоминанием. Топливом гневу внутри. Она повернулась и вышла из ванной. Элли и Томми замолчали, смотря на неё. — Нора в клинике? — голос Мири прозвучал ровно, без колебаний. — Тогда пошли. Она не дала им времени на вопросы или сочувственные взгляды. Она прошла мимо, к своей винтовке, прислонённой у двери. Её шаги были твёрдыми. Отражение в зеркале осталось позади. Оно больше не имело значения. Была только цель. И путь к ней.