In the Pines

Боль. Первое и последнее, что осознавала Нора. Она бежала, задыхаясь, по подвалам старой больницы. Воздух был густым и спёртым, пах плесенью, мочой и чем-то ещё — сладковатым, землистым, знакомым до тошноты. Спорами. Они повисли в воздухе бледно-жёлтой дымкой, оседая на её вспотевшем лице и проникая в лёгкие с каждым судорожным вздохом. Её бок горел пламенем. Пуля Томми лишь царапнула кожу, но достаточно глубоко, чтобы кровь медленно сочилась меж пальцев, которыми она зажимала рану, делая поверхность руки скользкой и липкой. За спиной отчётливо раздавались шаги. Не тяжеловесные и размеренные, как у бойцов WLF. Нет, лёгкие, стремительные, неотвратимые. Шаги словно бесплотного духа. Маленькая сучка. Эта маленькая сучка! Мысль потеряла ясность, спутавшись с нарастающей паникой и бушующим адреналином. Она рванула в ближайшую комнату — склад с беспорядочно разбросанными картонными коробками и поломанным оборудованием. Но дверь предательски отказывалась закрываться — ржавые петли давно сгнили напрочь. Укрыться было негде. И тогда она их увидела. В углу. Две фигуры, слившиеся в вечном, ужасном танце. Заражённый, когда-то медик, до сих пор в лохмотьях белого халата, впился зубами в шею своей жертвы — такого же бедолагу, который уже давно стал частью грибницы. Их тела сплелись корнями кордицепса, образуя жуткую скульптуру, памятник этой ёбнутой войне с природой. Нора прислонилась к холодной стене, пытаясь не блевать от ужаса и этого сладковатого запаха. Она была в ловушке. Шаги затихли прямо за дверью. И тогда в проёме возникла она. Элли. Вся в грязи и чужой крови, куртка порвана, лицо искажено не детской яростью, а чем-то хищным. В руке — труба. Просто ржавая металлическая труба. — Где Эбби? — голос Элли был низким, хриплым, чужим. В нём не было ничего от той девчонки, что они поймали в Джексоне. Нора попыталась найти в себе ту самую, прежнюю уверенность, злость. Ту, что заставляла держать Элли, пока Эбби... — Пошла ты, — выдохнула она, но это прозвучало жалко, испуганно. Элли сделала шаг вперёд. Нора отшатнулась, почувствовав спиной шершавую, облупленную штукатурку. Пути к отступлению не было. — Где она? — Ты думаешь, что чего-то добьёшься? — зашипела Нора, и её голос сорвался на визг. Боль в боку пульсировала в такт бешеному ритму сердца. — Она тебя найдёт! Она разорвёт тебя на куски, как твоего... Труба со свистом рассекла воздух и со всей силы врезалась Норе в грудь. Хруст. Дикая, ослепляющая боль. Она рухнула набок, захлёбываясь кашлем. Воздух не шёл в лёгкие. — ГДЕ ОНА? — рёв Элли оглушил её, ударив по ушам громче любого выстрела. Элли наклонилась над ней, и Нора увидела отражение себя в её глазах — маленькую, испуганную, умирающую крысу. Вся её злоба, вся вера в Волков, в правоту их мести — всё испарилось, оставив лишь животный, всепоглощающий ужас. — Я... не знаю... — это был уже не визг, а хриплый, разбитый шёпот. — Клянусь, я не знаю... Она никому не сказала... Труба снова взметнулась. На этот раз удар пришёлся по лицу. Вспышка белого света. Звон в ушах. Тёплая, солёная кровь на губах. Она плашмя упала на грязный бетонный пол, чувствуя, как споры оседают на её раны, как пыльца на окровавленные лепестки. Она пыталась ползти. Прочь от этого монстра, которого они сами создали. Её пальцы цеплялись за щели в полу, оставляя кровавые полосы. Элли шла за ней не торопясь. Её шаги были мерными, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды её жизни. — Вы смотрели, — голос Элли снова стал тихим, ледяным. В нём не было ничего человеческого. — Вы все просто стояли и смотрели. Нора перевернулась на спину, всхлипывая от боли и беспомощности. Сквозь пелену слёз и крови она видела лицо Элли, искажённое ненавистью, которую она сама, Нора, когда-то чувствовала к Джоэлу. И теперь эта ненависть возвращалась, бумерангом, чтобы добить её. — Он... он убил... Джерри... — выдохнула она, пытаясь найти оправдание. Последнее прибежище. — Он убил... Он убил... надежду... Элли замерла над ней. Тень от её фигуры накрыла Нору целиком. — А он был моим отцом. В этих словах не было просьбы о понимании. Не было оправдания. И Нора вдруг поняла. Поняла всё. Это не была борьба за выживание человечества. Это была простая детская месть. И они, все они, были всего лишь пешками в этой игре. Она открыла рот, чтобы сказать что-то. Возможно, попросить прощения. Возможно, просто закричать. Но Элли уже занесла трубу. Последнее, что увидела Нора — ржавый металл, устремлённый в её лицо. Последнее, что она почувствовала — всесокрушающий удар, раздавливающий кости черепа. Последнее, что она услышала — влажный, отвратительный хруст и собственный, обрывающийся вопль. А потом — тишина. И споры, которые наконец смогли добраться до её мозга. Но было уже поздно. Её война закончилась.

***

Элли стояла над телом, её грудь судорожно вздымалась, пальцы белели от силы, с которой она сжимала окровавленную трубу. Она не плакала. Она даже не дышала, казалось. Она просто смотрела на то, что сделала. Первым пришёл Томми. Он появился в дверном проёме, лица не видно под противогазом. Взгляд скользнул по кровавому месиву на полу, по фигуре Элли, застывшей в немом оцепенении. Ни тени осуждения, лишь холодная, бездонная усталость. — Элли, — его голос был грубым, как наждак. — Отойди. Сейчас же. Она не шевельнулась, не реагируя. Следом появилась Мири. Обошла Томми, её глаз под непроницаемой маской мгновенно оценил картину. Она не смотрела на то, что осталось от Норы. Только на Элли. Она подошла к ней и без лишних слов, твёрдой хваткой, разжала её пальцы на трубе. Та с глухим стуком упала на бетон. — Дыши, — приказала Мири тихо. — Смотри на меня. И дыши. В глазах Элли плескалась пустота, запредельный ужас, который ещё не успел оформиться в осознание. Она задрожала, мелкой, частой дрожью, как в лихорадке. — Я... — её голос сорвался, хриплый и сдавленный. — Не сейчас, — оборвала её Мириам. — Молчи и дыши. Томми тяжело вздохнул, совсем как его старший брат: — Валим отсюда, быстро, — он бросил взгляд на вход, где можно услышать нарастающий шум. — Элли, можешь идти? Та молча кивнула, но её ноги не слушались. Тело вдруг ослабло, кости словно превратились в воду. Мири поймала её, не дав упасть, и резко прижала к себе. Элли уткнулась лицом в её плечо, и здесь её, наконец, прорвало. Не рыдания, а беззвучные, судорожные спазмы, сотрясавшие всё её худое тело. Она не плакала. Её просто выворачивало наизнанку оттого, что она увидела в себе самой. — Всё, — прошептала Мири ей в волосы, гладя её по спине одной рукой, а другой сжимая свой пистолет, готовая ко всему. — Всё, дело сделано. — Двигаемся, — снова бросил Томми, уже закончив быстрый осмотр. — Я поведу. Мири, ты сзади. Держи её. Они почти понесли Элли между собой, её ноги волочились по полу. Она не сопротивлялась, уйдя в себя глубоко, в то тёмное место, куда не добирался свет. Они вырвались на улицу, в холодный, солёный воздух Сиэтла. Он обжёг лёгкие, но был таким чистым после удушливой атмосферы подвала. Томми вёл их запутанными тропами, уводя подальше от больницы. Они нашли укрытие в полуразрушенном сарае на окраине очередной промзоны. Томми запер дверь и сразу встал на стрёме у запылённого окна, отсекая себя от них стеной молчания. Он тоже справлялся. По-своему. Мири усадила Элли на ящик. Та сидела, сгорбившись, обхватив себя руками, и беззвучно раскачивалась. Она смотрела в пустоту, но видела, вероятно, только одно — окровавленное лицо Норы. Мири сняла с себя флягу с водой, смочила уголок своего и без того грязного рукава. — Дай сюда, — её голос был усталым, но мягким. Она взяла Элли за подбородок и начала стирать с её лица брызги крови, засохшую грязь, пот. Движения были методичными, почти материнскими. Она не говорила «всё хорошо» или «ты была права». Это была бы ложь, которую ни одна из них не смогла бы вынести. Она просто делала то, что нужно. Очищала. Заботилась. Потом сунула Элли в руки флягу. — Пей. Элли послушно поднесла флягу к губам. Руки её всё ещё дрожали. — Она... она сказала... про надежду... — прошептала Элли, глядя на воду во фляге, как будто там плавали осколки её собственной души. — А я... я просто... — Она была одной из них, — отрезала Мири, опускаясь перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне. Её единственный глаз смотрел прямо на Элли. — Она держала тебя, пока Эбби делала своё дело. Она сделала свой выбор. Ты сделала свой. Остальное не имеет значения. — Я стала монстром, — выдохнула Элли, и в её голосе прозвучала настоящая, детская жалость к самой себе. — Нет, — голос Мири стал жёстче. — Ты просто сделала то, что нужно. Иногда это одно и то же. А монстры... — она коснулась пальцами своей повязки, — ...они не сомневаются в том, что делают. Они не чувствуют этой боли. А ты чувствуешь. Значит, ты ещё здесь. Со мной. С нами. Из своего угла Томми, не оборачиваясь, тихо добавил: — Теперь ты знаешь, какая она на вкус, месть. Запомни его. Потому что марать руки придётся ещё не раз.