Я знаю, что виноват

«Ты жаждал свободы,

Но система проста тут:

Здесь навесят оковы,

Как услышишь ты в дверь стук.»

***

В то же время, Рома Пятифанов, находящийся под арестом, начал осознавать свои ошибки, а Антон, пострадавший, показал невероятную силу духа, которая изменила восприятие его одноклассников. Эта роковая ночь стала переломным моментом для всех. Хулиганы больше не были хулиганами. Пострадавшие не были жертвами. Все они, так или иначе, изменились. — Ты меня не слышал, на? Я сказал, нахуй пошёл, свинья, — повторил Бяша, сжимая край своего свитера. — Ни слова о Полине, Роме… или о Тохе. Иначе… Бяша осёкся. За спиной Семёна промелькнула черноволосая девочка — их одноклассница, Полина Морозова. Взглядом голубых глаз она заставила Игоря замереть. Она, будто тень, появилась из ниоткуда. Словно и не было тех нескольких лет, что они учились вместе. Как будто он видел её в первый раз. Девочка была невероятно тихая, невероятно спокойная и невероятно красивая. Её голубые глаза сверкали приятной лазурью, а губы были сжаты в тонкую ниточку, подчёркивая нежные черты лица. Она смотрела на Бяшу, обходя взглядом Семёна, и Будаев чувствовал, что она его видит насквозь. Не просто как одноклассника, а как человека. Хорошего. Доброго. Не зависящего от Пятифана-душегуба, которого, наверняка, и сама втайне посылает на три весёлые буквы. — Ты что, зассал? — Семён, не замечая Полину, насмешливо усмехнулся. — Я же говорил, что ты без Ромки никто. Просто мелкий, паршивый педик. — Заткнись, — прошептал Бяша, не отрывая взгляда от Полины. Впервые в жизни он не хотел драться. Он просто хотел, чтобы она смотрела на него, становясь незримой для Бабурина стеной и громоотводом от него же самого. Полина подошла к буряту и положила руку на его плечо. — Игорёк, — тихо сказала девочка. — Я знаю, что ты хороший. Не делай глупостей. Семён, увидев это, побледнел. Он не мог поверить, что Полина, которую он так долго считал своей, — шестой «В» весь кишел каким-то кознями, перемежающимися с «делёжкой» главной скрипачки их школы, которая сейчас защищает какого-то «педика». — Полина, ты что, совсем? — прорычал он. — Этот… — Замолчал бы лучше, Семён, — её голос был тих, но в нём была такая сила, что он не смог ничего ответить в свою защиту. Полина повернулась к Бяше. — Пойдем, Игорь, — сказала она неторопливо, будто взвешивала все «за» и «против» в общении с хулиганом, хоть и бывшим. — Мне нужно с тобой поговорить. Отойдя на приличное расстояние от всех, спрятавшись в тупичке у раздевалки, где когда-то пряталась с Антоном, Полина Морозова посмотрела на Бяшу. Её глубокие, схожие с океанами, глаза были полны мольбы, как у щенка, просящего о спасении. — Игорёк, — прошептала она, — я тебя умоляю… не оставляй меня. Пожалуйста. Бяша, привыкший к насмешкам и презрению, опешил. Он никогда не видел Полину такой — хрупкой, уязвимой, просящей о помощи. Никто не видел, кроме Петрова в ту страшную ночь, когда решалась его судьба; а, может быть, даже и жизнь. Мысль о том, что Антон, её единственный, настоящий друг, мог погибнуть, не могла не терзать её израненное сердце. Она сама оттолкнула «не в меру активного Пятифана», а теперь, когда могла потерять и второго своего друга, была готова на всё, лишь бы он был рядом. Бяша смотрел на неё, и ему хотелось плакать. Ему хотелось обнять её, защитить от всего мира. Но он не мог. Он был всего лишь Бяшей, глуповатым, шепелявым бурятиком, не зная о том, что Полинка давно приняла и очень ценила все его недостатки во внешности, считая миленьким. Однако в этот момент парень почувствовал себя самым сильным человеком на свете, просто немного запутавшимся в тени своего бывшего приятеля. Потому что ему доверили самое дорогое — свою боль. Бяша, привыкший к насмешкам и презрению от всех, кроме Ромы и Антона, опешил. Он никогда не видел Полину такой, думая до крайнего момента, что она никогда не сдаётся, в отличии от него самого, сбежавшего, как крыса с корабля, в роковую ночь спасения Екатерины от вопиющего ужаса. В этот момент Морозова была не просто «первой скрипкой» их школы, а испуганной девочкой, которая, казалось, потеряла всё, кроме, разве что, дедушки, музыки и своего хобби, которым оказался банальный процесс с неясным Игорю доселе «слушанием» чего бы то ни было. Парнишка смотрел на неё, и ему хотелось плакать. Ему хотелось обнять её, защитить от всего мира, но он был всего лишь Бяшей, который привык к тому, что Рома всегда был рядом, всегда защищал его, а на большее сам Бяша и не надеялся, даже забыв о том, что ему когда-то нравилась Катя Смирнова, — но та, даже в третьем классе, наверняка бы отшила несмышлёныша Игоря, как Полина сейчас успешно и элегантно отшила Ромыча. А теперь ему самому нужно было перенять на себя роль своего товарища. — Я… я не оставлю, на, — прошептал он, его голос дрожал, как и сам паренёк. — Я буду рядом, на. Обещаю. Впервые в жизни Бяша дал слово, и он знал, что не нарушит его, хотя и «брату названному» старался никогда не врать, — румянец на пухлых щёчках тут же выдавал его. Он чувствовал, что теперь он не просто «шестёрка» или «лучший друг» главаря банды, — Игорь был тем, кому доверили самое дорогое — свою боль и страдания по несбыточному. И это чувство было сильнее, чем страх перед Семёном, что продолжал свои интриги, как ни в чём ни бывало. Сильнее, чем одиночество. Сильнее всего на свете.

***

Конец февраля 1999 года

За окном шёл мокрый снег, валясь на землю мерзкими, холодными массами и превращаясь в грязную кашу, перекублённую колёсами машин, — что заполонили парковку под окнами здания госпиталя, — а в палате областной больницы было тепло и тихо. Даже слишком. Обычно вопли негодования пациентов заставляют сто раз пожалеть о своём нахождении здесь, но сегодня, на удивление медперсонала, было спокойно, — ни один ворчливый дед не попросил о досрочном уходе из больницы. Будто бы все разом впали в кому или, что ещё хуже, умерли. Прошло больше месяца с той роковой ночи. Антон Петров, бледный и исхудавший, но живой, лежал не больничной койке под капельницей с какой-то неясной жидкостью, но вроде ему говорили, что это было железо, чтобы восполнить критическую потерю крови, что вполне могло повлиять, — и очевидно, что повлияло, — на резкое падение гемоглобина. Состояние мальчика наконец-то стабилизировалось, и врачи давали осторожные, но обнадёживающие прогнозы. Он уже мог сидеть и даже немного ходить по палате, хотя сил на это хватало ненадолго, — всё ещё падал в обморок, но, скорее всего, вследствие перенесённого стресса. А его-то уж было в жизни шестиклассника с лихвой. Карина и Борис дежурили у его постели по очереди. Взаимные обиды и претензии, кажется, остались в прошлом, уступив место общей тревоге и заботе о сыне. Их младшая дочь, шестилетняя Оля, часто приносила брату свои рисунки, — неумелые и по-детски наивные, но греющие душу старшего брата-художника, который до сих пор не нарисовал Оленьке загадочного «трипе-цере-пупса». Ничего, вся жизнь ещё впереди. И даже в них, несмотря на наивность детских каракулей, читались переживания за старшего брата.

***

В сельской школе №70 жизнь тоже шла своим чередом, но без привычного шума. Класс 6 «В» больше не был прежним. Роман Пятифанов был исключён, а его дело по статье сто пятой передали в областной суд. Парень находился в детском приёмнике-распределителе, ожидая решения своей судьбы. Его отец, благодаря усилиям Константина Тихонова, ждал условно-досрочного освобождения. Бяша стал тенью Полины. Он следовал за ней по пятам, оберегая девушку от назойливых вопросов одноклассников и едких комментариев Семёна, который теперь чувствовал себя королём. Но Полина не обращала внимания на Семёна, — впрочем, никогда этого и не практиковала. Её взгляд был устремлён только на Бяшу, который стал для неё опорой в эти трудные дни. Игоря это беспокоило. Он чувствовал, что Полина воспринимает его лишь как временную замену Антону. Слухи о том, что Антон почти выздоровел, — не без помощи Екатеринки, разумеется, — долетели и до школы. Все, кто раньше его игнорировал или травил, вдруг начали проявлять к нему интерес. Катя-староста даже начала вести дневник, записывая в него свои мысли и переживания. Но было уже поздно. Никто из них не знал, что Антон уже не вернётся прежним. И никто не знал, что его друзья, Бяша и Полина, не собирались их прощать. Тем более, настырную Катю, в которой вдруг взыграла непрошеная совесть. Дневник, что Катерина тщательно прятала от матери, Лилии Павловны, был не просто девичьей прихотью. Трагедия Антона Петрова подкосила даже хладнокровную старосту. Хотя она и невзлюбила новенького с самого его перевода в их класс в начале января, теперь её отношение начало меняться. Тогда Катя не поверила ни единому слову Антона, когда тот оправдывался, что Семён толкнул его прямо на неё. Она сочла это очередной нелепой отмазкой «ботаника», который, по её мнению, был слишком труслив, чтобы дать сдачи. Но сейчас, когда Антон лежал в больнице, сердце Снежной Королевы постепенно стало оттаивать. Ведение личного дневника было первым звоночком к этому. Катя писала о своих переживаниях, о том, как несправедливо поступили с Антоном. Она даже пожалела, что Петров так и не успел её нарисовать, променяв её на «Полиночку». Катя видела в Полине такую же собственницу, как и она сама. Обе хотели владеть тем, что им не принадлежало. Только сейчас Катя поняла, что её собственнические замашки, её надменность и холодность, — ни к чему хорошему не привели. Девушка окончательно оступилась в жизни, правда, ещё не до конца понимала, где именно. Она хотела измениться. И начать хотела с того, чтобы извиниться перед Антоном. Но было уже поздно. Ведь когда он вернётся, он будет уже совсем другим человеком. А Рома… он ведь тоже жаждал этой возможности извиниться. Иначе зачем бы он рассыпался в клятвах Тихонову, хотя раньше считал, что сотрудничество с ментом — это западло?

***

Рома же сидел на жёсткой койке в приёмнике-распределителе и думал о словах Тихонова. Он, всегда считавший ментов врагами, вдруг поверил этому суровому, старшему лейтенанту. Поверил даже в то, что его отец, в прошлом — герой-интернационалист Афганистана, может измениться в одночасье. Пацану явно нужен был папа, Константин не просто так это напророчил. «Зачем я это сделал? — думал шатен, метаясь по временному карцеру. — Зачем я наговорил ему столько лишнего? Почему я поверил ему? Он же мент! Сотрудничать с ментом — это западло. Но я… я хочу извиниться и измениться. Чего бы мне это не стоило. Я хочу, чтобы Антон знал, что я сожалею по-настоящему. Я просто хочу, чтобы он, этот герой, которого я ошибочно счёл за педика, знал, что я не такой, каким он меня увидел той ночью». Впервые в жизни Роман не думал о своей репутации, о своей крутости, о своём месте в школьной иерархии. Он думал о новом друге. О том, что мог его потерять. И это чувство было сильнее, чем его гордость, выстроенная годами проживания в этом ненавистном посёлке. Впервые в жизни Пятифан почувствовал, как что-то сломалось в его пацанской душе с убийственным треском. Словно нож-бабочку не он сам воткнул в Антона той ночью, став настоящим волком, а его самого ею да и вспороли. И логично было бы, если бы это сделал сам Петров. Тогда бы они поквитались наконец. Антошка… Его Антошка. По его вине сейчас к койке прикован, и, наверняка, с жизнью прощается. Блять! А жизнь ведь только начала налаживаться. Может, шанс есть? Попробовать откосить от колонии под видом дурки, раз уж он такой «нестабильный»? Да не, хуйня это всё. Тогда Тошик его точно не примет, если выживет. Что, блять? Опять нотки собственничества просачиваются… но уже, как можно заметить, явно не к Полине. Он не мог обмануть себя. И не мог обмануть Антона. Пытаться скосить под сумасшедшего — это было бы проявлением той же трусости, что он так презирал в других. Если Тоха узнает, что он «откосил», то точно не будет с ним общаться. Антон был честным. Не лгал, не притворялся, не убегал от проблем, даже если так казалось на первый взгляд. И именно это в нём так притягивало. Рома должен был поступить, как мужчина. Взять на себя ответственность за свой поступок. Принять последствия. Ответить за то, что натворил. Только тогда он сможет посмотреть в глаза Антону. А пленили они его даже сильнее азарта от дворовой жизни; сильнее блеска той самой, злосчастной «бабочки», которую у шатена изъяли, и что проходит сейчас по его делу как главный вещдок. Только тогда он сможет получить прощение. И только тогда он сможет двигаться дальше. Роман не знал, что будет дальше. Может, колония. Может, психушка. А может, он просто вернётся в школу и будет ходить с опущенной головой. Но он знал одно: он должен был встретиться с Антоном. Не просто сказать «прости», будто за хлебом сходил. А показать, что он реально изменился. Что он больше не тот Рома Пятифанов, который чуть не убил своего друга. Он — новый Рома. И он готов начать всё с чистого листа. Мысль о беловолосом Антоне всё равно не отпускала его, даже затмив изумрудным блеском глаз Петрова саму Полину Морозову, за которую Рома так ревностно боролся. Он понял, что его одержимость Полиной была не любовью, а лишь желанием обладать чем-то, что было ему недоступно. Но с Антоном всё было иначе. Их дружба, такая короткая и хрупкая, оказалась для Ромы куда более ценной. Он осознал, что в Антоне нашёл то, чего ему так не хватало: искренность, верность и бесстрашие. Антон не боялся его, не заискивал перед ним, не убегал. И именно это в нём так притягивало. Рома почувствовал, что потерял не просто друга, а часть себя. И теперь, когда Антон был на грани жизни и смерти, Рома осознал, что готов на всё, чтобы вернуть его. Чтобы снова увидеть его живого, услышать его тихий и размеренный голос и попросить у него прощения. В приёмнике-распределителе, лёжа на жёсткой койке, Рома невольно рассмеялся, а потом сразу же сжался от невыносимой боли, под стать той, что испытывал Тоша в момент абсолютной власти Ромы над ним и потери контроля над самим собой. Не дай бог кто услышит. Но, когда он снова остался один, в его голове возникла мысль, которая его шокировала. «Да блять, ёбанный я извращуга, как сказала бы Катька… Только влюблённости в пацана мне тут не хватало!» А теперь задумайтесь, кто на самом деле педик. Шатен почувствовал, как что-то в его душе сдвинулось. Он всегда боролся за то, чтобы быть «нормальным», «крутым», «пацаном». Но теперь он понимал, что все эти «правила» были лишь ширмой, за которой он прятался от самого себя. Ревность к Полине была не чем иным, как защитной реакцией; боязнью потерять то, что, как ему казалось, должно было принадлежать ему с самого начала. Но истинное чувство, которое он испытывал к Антону, было куда сильнее и глубже. Это было чувство, которое он никогда не испытывал ни к одному человеку. И он не знал, что с этим делать. Он не знал, как жить дальше. Как смотреть в глаза людям, которые знали, что он сделал. Как смотреть в глаза Антону, когда он вернётся. Но он знал одно: он больше не будет прежним. И он был готов к этому.

Март 1999 года

***

Антон выжил. Прошло несколько недель, и он вернулся в школу, бледный, похудевший, с заметным шрамом на животе, что могли видеть только родители, — даже Оле старший брат всё ещё боялся признаться, не желая наводить на девчонку ещё больше ужаса, — но живой. Только переодеваться на физкультуру было теперь крайне неудобно, — во всех смыслах этого слова. А, точно, у него же теперь освобождение. В справке от главного врача написано… на два месяца?! Вы охуели, прости господи? Как минимум на полгода нужно было! Кретины. Совсем не заботятся о детском здоровье. Бесплатная, не особо развитая, больничка в области, чуть ближе к городу, а как вы хотели? Ладно. Его возвращение стало для всех шоком. Класс, который так и не оправился от той ночи и всех последующих дней после неё, замер. Никто не знал, как себя вести. Антон снова выглядел так, будто только что перевёлся в новый класс, но никто больше не смел хихикать и шушукаться у него за спиной. Кажется, шестой «В» нашёл и провозгласил Тоху новым авторитетом. В первый же день после возвращения Антон встретился с Бяшей и Полиной. Они ждали его у входа в школу. Бяша смущённо молчал, а Полина, не сдержавшись, бросилась Антону на шею. — Я так рада, что ты вернулся, — прошептала брюнетка, крепко обнимая его. — Я тоже, — ответил Антон. — Но я хочу, чтобы ты знала… Я простил Рому. — Что? — Полина отшатнулась от него, явно поражаясь его доброте и наивности, до сих пор жалея его в собственной наивности. — Но как? Он же… — Он извинился. Он написал мне письмо. Его передали через посредников. И я понял, что он раскаивается. Наш хулиган был просто несчастным, тебе ли не знать о его судьбе разбитого и постоянного мальчишки.

Конец марта 1999 года

***

Рому судили. Благодаря показаниям Константина Тихонова, выступающего в качестве ответчика, — обвинителем быть явно не захотелось, — и самого Антона, его не отправили в колонию для несовершеннолетних, а назначили условный срок и принудительное лечение. Его отец, — тоже тёзка старлея по имени, кстати, — который получил УДО, забрал его домой, в посёлок. Тётя явно была шокирована внезапному воссоединению родственников.

***

Антон и Рома встретились. Это была трудная встреча. Рома, похудевший и осунувшийся, стоял перед Антоном, опустив голову, как каторжник, идущий по эшафоту. — Я… я не знаю, что сказать, — прошептал он, нервно теребя себя за рукав кожанки. — Прости меня, Тоха. За всё. — Я прощаю, — сказал Антон, но взгляд его оставался холодным. — Но я хочу, чтобы ты понял… Я не могу забыть. И я не могу больше быть твоим другом. Прощай. Рома, услышав это, заплакал. Он понимал, что Антон прав. Он сам разрушил их дружбу, и теперь ему придётся жить с этим тяжким грузом, напоминающим о том, что первый, погрязнув во власти собственничества, чуть было не отрезал товарища от мира сего, досрочно отправив его на тот свет.

***

Антон, Бяша и Полина стали неразлучны. Они больше не играли в «Вольтрона», — Морозова предложила некую альтернативную концовку, руководствуясь своими предпочтениями в мире аниме: ребята стали некими «пародиями» на героев саги о Сейлор Мун, горячо любимой самой Полиной, — но их дружба стала от этого только крепче. Они научились ценить друг друга и то, что у них было до всего этого, за что они по-своему старались бороться. Рома остался один. Но он больше не был хулиганом. Парень начал ходить к психологу, что недавно переехала в их глухой, сибирский посёлок, якобы «по обмену опытом»; учился справляться со своими эмоциями. И он ждал. Ждал того дня, когда сможет снова встретиться с Антоном, чтобы тот не послал его куда подальше, хотя вполне мог, и Роман это прекрасно осознавал, став на путь исправления. Правда, исправить свою криминальную ситуацию, что отпечаталась в его душе отметкой о судимости в соответствующей справке, и наладить отношения с окружающими его людьми и бывшими одноклассниками у Ромы вряд ли бы получилось так скоро. Пятифанов просто надеялся, что когда-нибудь сможет вернуть его доверие, до сих пор не признавая то, что смог в одночасье его здо́рово пошатнуть. И не только само доверие. Кому-то всё же придётся попытаться проработать все свои душевные травмы, что преследуют его аж с самого детства. Эта история стала уроком для всех. Уроком о том, что даже самые невинные игры могут привести к трагедии. И о том, что даже самые сломленные люди могут найти в себе силы, чтобы измениться. Только пока неясно, какой ценой. Если Пятифанов-старший снова поднимет руку на родного сына… А впрочем, это уже совсем другая история.

«Мы все взаперти

Скованы болью,

И вся вода

в миг окрасилась кровью.Что сделаешь ты

и как справишься с болью,

Если вода

Вся окрасится кровью?»