Брак по обману

Айлина

Проснулась я от того, что не узнала потолка. Высокий, с лепниной в виде ангелочков и завитушек, он давил на меня всей своей помпезной тяжестью. Это был не мой потолок. Не моя комната. Не моя жизнь. Память вернулась острым, болезненным уколом. Помолвка. Холодные глаза Даррена. Давящая тишина после отъезда гостей. И этот особняк — наш «общий дом», подарок от родителей, чтобы мы «притирались друг к другу». И конечно же, чтобы «не дай бог» , в соц.сетях узнали, что бедующие жених и невеста не живут вместе. Я лежала, не двигаясь, слушая тишину. Она была оглушительной. Ни привычного гула города за окнами мейн-хауса, ни голосов служанок. Только мертвая, звенящая тишь. И осознание того, что где-то в этом же крыле, за десятком одинаковых дверей, спал он. Мой жених. Человек, который ненавидел меня так же сильно, как и я его. Сердце сжалось от обиды и гнева. Вся моя жизнь, все, что я любила — ночные клубы, громкую музыку, ощущение свободы в толпе незнакомцев — все это осталось по ту сторону этих стен. Теперь я была экспонатом в новом, еще более просторном музее. Айлина Уоллес, будующая невеста. Идеальная картинка для соцсетей. Я встала и подошла к окну. Машины внизу казались игрушечными. Весь мир был далеко, а я — в заточении. И самым невыносимым был не этот особняк, а присутствие в нем Даррена. Его молчаливое, ненавистное присутствие, которое я чувствовала каждой клеткой кожи. К вечеру голод заставил меня спуститься вниз. Я брела по бесконечным коридорам, мои шаги эхом отдавались в пустоте. Я нашла кухню — стерильно-белую, огромную, сияющую хромом и новизной. Она выглядела как декорация из каталога мебели, где никто никогда не готовил. И он был там. Даррен стоял у кофемашины, спиной ко мне. Он был в одних спортивных шортах . Без костюма, без галстука, без маски идеального жениха он казался... более реальным. И от этого еще более чужим. Он услышал мои шаги и обернулся. Его взгляд был таким же холодным и отстраненным, как вчера. — Кофе? — бросил он, как будто предлагал стакан воды случайному попутчику. — Не пью эту грязь, — отрезала я, проходя мимо него к холодильнику. Внутри царил тот же идеальный порядок — ряды бутылок с водой, йогурты, фрукты в вакуумных упаковках. Все бездушное и безвкусное. Я чувствовала его взгляд на своей спине. То ли от того, что я в облегающих лосинах и в футболке коротенькой. То ли его ненависть исходила от него волнами, почти осязаемыми. — Надеюсь, ты не планируешь и дальше портить воздух своим присутствием каждое утро, — не выдержала я, хлопнув дверцей холодильника. — Я живу здесь, если ты забыла, — его голос был ровным, но в нем слышалась сталь. — По твоему же желанию. Ты — в своем крыле, я — в своем. Кухня, насколько я понимаю, общая территория. — Для меня нет ничего общего с тобой — я повернулась к нему, и вся моя злость, копившаяся с того дня в кабинете отца, вырвалась наружу. — Ты думаешь, я хочу это? Видеть твое лицо за завтраком? Знать, что ты дышишь одним со мной воздухом? Ладно, я не чёкнутая честно. И нет у меня нету критических дней. Мне необходимо его узнать получше, и злость на отца в перемешку с этим, заиграла своими красками. Он поставил чашку на стол с таким стуком, что я вздрогнула. Его маска бесстрастия треснула, и в глазах вспыхнул тот самый огонь, который я видела на помолвке. — А ты думаешь, я этого хочу? — он шагнул ко мне, и я невольно отступила. Он был выше, и в его позе чувствовалась скрытая сила. — Ты думаешь, я мечтал связать свою жизнь с высокомерной, избалованной принцессой, которая смотрит на меня, как на грязь под своими каблуками? — Не смей меня так называть! Ты ничего обо мне не знаешь! — От него это было неожиданно, и ужасно. — Я знаю абсолютно все, что мне нужно — он пытался говорить спокойным тоном , но его лицо исказилось от гнева. — Я знаю, что твоя жизнь — это сплошной показушный треш! Скрытые гулянки,клубы.Я позаботился,чтобы узнать о тебе абсолютно все. Даже, что не знают твои родители. Ты думаешь, это делает тебя интересной? Это делает тебя пустой! Его слова попали точно в цель. Я не знаю даже далеко,откуда он знал про клубы. Но он видел только обложку. Ту самую, которую я ненавидела. Но он не имел права об этом говорить. — А ты? — я зашлась в ответной ярости. — Идеальный мальчик с обложки! Папина пешка, которая пляшет под его дудку! Ты продался моей семье, как продаешь свое лицо на фотосессиях! Ты проститутка, Даррен! Дешевая и доступная! Я видела, как он побледнел. Мои слова ранили его больнее, чем я ожидала. На секунду в его глазах мелькнула не просто злость, а настоящая боль. Но это длилось лишь мгновение. — Да, я продался — прошипел он, наклонившись так близко, что я почувствовала запах его кофе. — Но меня хотя бы купили за деньги. А тебя твои же родители отдали даром, лишь бы избавиться от проблем. Кто из нас больше проститутка? Воздух вырвался из моих легких, словно от удара. Он знал. Он знал про клубы. Он знал о финансовых проблемах отца. Он знал, что меня продали. И он использовал это, чтобы нанести самый жестокий удар. Я не помнила, как моя рука поднялась и щелчок пощечины прозвучал на всей кухне. Ладонь горела огнем. Он медленно выпрямился. В его глазах не было удивления. Только леденящая пустота. — Типично, — сказал он тихо. — Когда у принцессы заканчиваются слова, в ход идут руки. Я смотрела на него, на этого незнакомца, который стал олицетворением всего моего горя, и ненавидела его так сильно, что у меня перехватывало дыхание. Я ненавидела его за его красоту, за его покорность отцу, за то, что он был здесь. Но больше всего я ненавидела его за то, что он был прав. — Я не могу дышать с тобой в одном помещении — прошептала я, голос срывался от слез отвращения, которые я отказывалась проливать перед ним. Я развернулась и побежала прочь из кухни, из этого ада из хрома и мрамора. В своей гардеробной я, дрожащими руками, натянула самое простое черное платье, которое нашла, стерла с лица следы дневного макияжа и надела темные очки. Я вышла на улицу, и первый же глоток прохладного вечернего воздуха показался глотком свободы. Я поймала такси и, сунув водителю стодолларовую купюру, выдохнула единственное слово, которое было для меня спасением: — «Авалон». Мне нужно было заглушить эту ненависть. Заглушить его слова. Заглушить боль. И я знала только один способ. Громкая музыка, темнота и анонимность толпы. Там, в клубе, не было Айлины Уоллес, невесты. Там не было Даррена Уильямса, тюремщика. Там была просто я. И сегодня эта «я» должна была забыть. Любой ценой. Музыка поглотила меня, как волна. Глухой, мощный удар баса бил прямо в грудь, вышибая из легких отравленный воздух особняка, слова Даррена, память о его глазах, полных ненависти. Я зажмурилась, позволяя звукам смыть с себя всё. Здесь, в клубе «Авалона», пахло дешевым парфюмом, дымом и свободой. — Эй, смотрите, кто вернулась к своим блудным овечкам! — крикнул кто-то знакомый, и меня тут же обняли, закружили в толпе. Мои люди. Не те, с кем я обменивалась ледяными улыбками на гала-ужинах, а те, кто знал меня как просто «Айла». Студенты-художники, музыканты, неудачливые актеры. Они не знали, кто я на самом деле. Для них я была богатой бунтаркой, которая спонсирует их вечеринки и любит повеселиться. И в этой лжи было больше правды, чем во всей моей дневной жизни. — Айла, ты в порядке? — крикнула мне на ухо Рэйчел, рыжеволосая диджейша, моя самая давняя подруга из этого мира. — Ты выглядишь так, будто только что сбежала из ада. Я заставила себя рассмеяться, наливая себе из бутылки непонятный коктейль прямо в горло. Жидкость обожгла, но это было приятное жжение. Ощущение. — Так оно и есть! Ад в виде семи спален и мраморных полов. Давайте забудем об этом! Я попала в самую гущу танцпола. Я танцевала так, будто хотела стряхнуть с кожи прикосновение этого Даррена. Я закидывала голову, чувствуя, как пот стекает по шее, как растрепанные волосы прилипают к вискам. Здесь я не была идеальной. Я была живой. Каждый взмах рукой, каждый поворот бедра был вызовом тому миру, из которого я сбежала. Но ад обладал коварным свойством — он следовал за тобой по пятам. Даже здесь, в самом сердце моей свободы, я ловила себя на том, что ищу в толпе... его? Нет. Не его. А кого-то, кто напоминал бы его. Высокого, с темными волосами. Это бесило. Его образ въелся в сознание, как ядовитый плющ. Через пару часов, когда алкоголь ударил в голову, а ноги отказывались держать, мы свалились в полутемный угол на кожаном диване. Я болтала всякий вздор, смеялась слишком громко и чувствовала, как внутри нарастает знакомая пустота. Веселье было маской, под которой пряталась все та же боль. — Слушай, а этот твой жених... — начал Энди, парень с гитарой, на которого я когда-то заглядывалась. — Он правда такой красавчик, как в журналах? Тишина за столом стала напряженной. Все знали, что тема табу. — Красивый, — сказала я, глядя на дно своего стакана. — Как памятник на могиле. Холодный, бездушный и идеально отполированный. Мои слова повисли в воздухе. Веселье схлынуло, обнажив неловкость. — Эй, да ладно, не порти нам вечер! — попыталась спасти ситуацию Рэйчел. — Забудь про него! Танцуй! Выпей еще! Но я не могла. Стена, которую я выстроила, дала трещину. Все, что произошло на кухне, хлынуло наружу. Его слова. «Кто из нас больше проститутка?» , Они жгли изнутри сильнее любого алкоголя. — Он... он ненавидит меня, — прошептала я, и голос мой дрогнул. Не понимаю это эффект алкоголя или нет,но я ненавидела себя за эту слабость, за то, что показываю ее здесь, в своем единственном убежище. — А я ненавижу его. И мы заперты в одной клетке. Мои друзья переглянулись. Они не знали, что сказать. Их мир был простым: нет денег — грустно, есть деньги — весело. Они не понимали этой изощренной пытки роскошью и долгом. Вдруг я почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Тяжелый, изучающий. Я подняла голову. И сердце замерло. В дальнем углу зала, в тени, почти полностью скрытый толпой, стоял он. Даррен. Он был в темном худи, натянутом на голову, и простых джинсах. Но его осанку, его профиль я узнала бы из тысячи. Он не двигался, просто смотрел на меня. Его лицо было скрыто в полумраке, но я чувствовала его взгляд. Он был похож на хищника, наблюдающего за своей жертвой. Как долго он стоял там? Он видел, как я танцую? Слышал ли мои слова? Меня охватила дикая, животная ярость. Он посмел прийти сюда? В мое святилище? Он посмел следить за мной? — Я... мне нужно в туалет, — пробормотала я, вставая. Мир поплыл. Я пробилась через толпу, не в силах больше выносить его взгляд. Я заперлась в кабинке и, обхватив голову руками, пыталась отдышаться. Это было уже не просто нарушение границ. Это было кощунство. Он осквернил единственное место, где я могла быть собой. Когда я вышла, он ждал меня у раковин. Без своего худи. Его лицо было бледным и напряженным. — Что ты здесь делаешь? — прошипела я, подходя к нему так близко, что почти упиралась в него грудью. — Приехал посмотреть, как твоя будующая невеста позорит твое имя? Или, может, решил присоединиться? Он не отступил. Его глаза, такие же карие и глубокие, как я помнила, были полны не ненависти, а чего-то сложного. Усталости? Раздражения? — Твой отец звонил, — сказал он тихо, его голос едва был слышен над грохотом музыки из зала. — Он не застал тебя дома. Он был в ярости. — И что? Ты вызвался быть моим надзирателем? Приехал вернуть беглую скотину в стойло? — Я вызвался предотвратить скандал! — в его голосе прорвалось напряжение. — Если пресса сфотографирует тебя здесь, в таком состоянии, завтра мы будем на первых полосах всех таблоидов! Ты думала об этом? — Я думаю только о том, как бы не сойти с ума в одном доме с тобой! — выкрикнула я. Мы стояли друг напротив друга, как два враждующих острова в потоке людей, спешащих в туалет и из него. Вдруг его взгляд смягчился. Не стал теплым, нет. Но в нем появилось что-то вроде понимания. — Садись в такси и езжай домой, Айла, — сказал он, и впервые назвал меня по имени. Не «мисс Уоллес», а «Айла». Это прозвучало не как ласка, а как приказ, смешанный с усталой покорностью судьбе. — Я последую за тобой на другой машине. Никто не должен знать, что я был здесь. Он повернулся и растворился в толпе так же быстро, как и появился. Я стояла, опершись о раковину, и смотрела на свое отражение в зеркале. Размазанная тушь, заплаканные глаза, растрепанные волосы. Я была жалкой. И он видел меня такой. Увидел ту самую девицу, которой я боялась стать. Я сделала, как он сказал. Я поехала домой. В такси я смотрела на огни ночного города и понимала, что все изменилось. Раньше мой побег был тайной. Теперь у него был свидетель. И этот свидетель был моим тюремщиком. Когда я вошла в особняк, там было тихо и пусто. Но я знала — он где-то здесь. И впервые наша ненависть приобрела новый, более страшный оттенок. Оттенок общей тайны. И я не знала, что пугало больше: его ярость или это невыносимое, унизительное молчаливое соглашение, в которое мы теперь вступили.