Брак по обману

Даррен

Тишина в особняке была оглушительной. После ее ухода, после хлопнувшей входной двери, которая прозвучала как выстрел, я остался один в этом огромном, бездушном пространстве. И тишина эта была не пустой. Она была наполнена эхом наших голосов, наших криков, звоном той самой пощечины, что все еще горел на моей щеке. Не физически — кожа уже утихла. Но унижение жгло изнутри, как раскаленное железо. «Проститутка». Это слово висело в воздухе, отравляя его. Она посмела назвать меня так. Эта девчонка, которая всю жизнь прожила в золотой клетке, не зная, что такое настоящая борьба, настоящая боль. Она, чья самая большая трагедия — это необходимость выйти замуж по расчету. Она смела бросать в меня такие слова? Я метался по гостиной, как дикий зверь в загоне. Каждая дорогая безделушка, каждый предмет мебели, кричащий о богатстве Уоллесов, вызывал во мне приступ ярости. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Мне хотелось крушить, ломать. Выместить на этом хрупком фарфоре всю ненависть, которую я копил годами — к отцу, к этой ситуации, а теперь и к ней. Она думает, что она жертва? Она понятия не имеет, что такое быть жертвой! Жертва — это когда ты в десять лет остаешься без матери, а твой отец смотрит на тебя как на неудачную копию. Жертва — это когда единственный способ выжить — это научиться молчать, подчиняться и носить маску. Ее «страдания» — это каприз избалованного ребенка, которому не купили новую игрушку. А потом зазвонил телефон. Я посмотрел на экран. Неизвестный номер. Но какое-то предчувствие заставило меня ответить. — Алло? — Даррен? — Голос в трубке был холодным, властным и до боли знакомым. Это был Джонатан Уоллес. Тесть. — Где моя дочь? Ну класс. Он знал. Черт возьми, он уже знал. — Айлина... она в своей комнате. Отдыхает, — я попытался сделать голос ровным, но он прозвучал неестественно. — Не ври мне, мальчик, — его тон стал опасным. — Я только что звонил в особняк. Горничная сказала, что Айлины нет дома. И ее телефон недоступен. Где она? Проклятье. Проклятье! Эта глупая, эгоистичная сука! Она не только устроила истерику, не только оскорбила меня, но и подставила под удар! Ее отец, самый могущественный человек в моей жизни после Рассела, был в ярости. И его гнев обрушился на меня. — Я... правда не знаю, сэр, — это была правда. Я не знал точного места. Но я догадывался. — Она ушла несколько часов назад. Была расстроена. — «расстроена», а вот теперь мне точно конец. — Расстроена? — Джонатан фыркнул. — Я не плачу тебе за то, чтобы ты делал ее «расстроенной»? Твоя работа — быть ее тенью! Следить, чтобы она не натворила глупостей! Если из-за ее выходок какая-нибудь желтая пресса испортит нам сделку до свадьбы, я сотру тебя в порошок! Ты понял? Я поговорю с твоим отцом! Угроза прозвучала четко и ясно. Он поговорит с моим отцом. А Рассел... я содрогнулся при мысли о том, что скажет и сделает со мной отец, узнав о этом провале. Боль. Унижения. Лишение всего, что у меня есть. Все это было бы ничто по сравнению с крахом моих планов мести. — Я найду ее, — сквозь зубы выдавил я. — Я исправлю это. — Смотри же, — бросил Джонатан и бросил трубку. Я стоял с телефоном в руке, и вся моя ярость, все мое отвращение к Айлине достигли максимума. Она одним своим безответственным поступком поставила под угрозу все. ВСЕ! Мою месть. Мое выживание. Она играла в бунт, как ребенок, не понимая, что в нашем мире за игрушки платят кровью. Я не помнил, как оказался за рулем своей машины. Я мчался по ночному городу, не видя дороги перед собой. В голове стучала только одна мысль: найти ее. Вытащить из этого клуба. Заставить замолчать. Придушить, если придется. «Авалон» был именно тем местом, где я ожидал ее найти. Притон, где такие, как она, притворяются «нормальными». Я пробился внутрь, и волна громкой музыки, пота и дешевого алкоголя ударила мне в лицо. И я увидел ее. Она танцевала. Запрокинув голову, с закрытыми глазами, с растрепанными волосами. На ее лице было выражение блаженства, которого я никогда не видел. И это зрелище вызвало во мне такую бурю ненависти, что я едва сдержался, чтобы не ринуться к ней и не стащить ее с танцпола за волосы. Пока я следил за ней из тени, моя ярость медленно начала смешиваться с чем-то другим. С каким-то темным, нездоровым любопытством. Это была она. Настоящая? Та, которую она скрывала под маской льда и высокомерия? Та, что была способна на такую безрассудную, живую эмоцию? Когда она ушла в туалет, я последовал за ней. Наш разговор был коротким и ядовитым. Я видел ее страх. Видел ненависть. Но видел и другое — беспомощность. В тот момент, когда она крикнула: «Я думаю только о том, как бы не сойти с ума в одном доме с тобой!» — в ее голосе прозвучала не просто злоба. Это был крик отчаяния. И что-то во мне дрогнуло. Не жалость. Никогда. Но... признание. Признание того, что мы были в одной лодке. Только я предпочитал молча тонуть, а она — громко барахтаться, рискуя перевернуть лодку для нас обоих. Когда я вернулся в особняк и услышал, как она тихо входит, я не вышел к ней. Я стоял наверху, в темноте, и слушал ее шаги. Ярость никуда не ушла. Она кипела во мне, как раскаленная лава. Но теперь к ней добавилось невыносимое, мучительное понимание. Эта девушка была не просто помехой. Она была миной замедленного действия подо мной и под моими планами. И самой ужасной частью было осознание того, что я не могу ее просто устранить. Я был прикован к ней. Так же, как и она ко мне. И наша взаимная ненависть была единственной нитью, что связывала нас в этом аду. Ад стал на одного жильца больше. И его имя было — осознание нашей общей обреченности.