Брак по обману

Айлина

Неделя пролетела в каком-то кошмарном темпе. Если раньше моя жизнь напоминала тюремный распорядок, то теперь это превратилось в настоящий конвейер по производству идеальной невесты. Каждый день был расписан по минутам, и ни одна из этих минут не принадлежала мне. С утра — визажисты, парикмахеры, диетологи. Меня щупали, вертели, подбирали оттенки помады, «соответствующие моему цветотипу». Ко мне относились как к дорогому холсту, на котором предстояло нарисовать шедевр для обложек глянца. Мама парила рядом, ее лицо светилось неестественным восторгом. — О, солнышко, ты будешь самой прекрасной невестой в истории Нью-Йорка! — причитала она, пока стилист вкалывал мне в губы гиалуронку. Я молча смотрела в зеркало на свое отражение. Губы пухлые, кожа сияющая, волосы блестящие. И абсолютно пустые глаза. Глаза куклы. Даррен присутствовал на этих процедурах как необходимое зло. Мы были главным обсуждением во всех соцсетей: «Молодожены выбирают свадебный торт!», «Невеста и жених на пробной примерке!». Мы стояли рядом, касаясь друг друга локтями, и улыбались. Наши улыбки были настолько фальшивыми, что, казалось, вот-вот треснут, как пересушенная глина. Мы не разговаривали. Если и обменивались словами, то только для камер. — Дорогой, как тебе этот цвет? — я спрашивала сладким голосом, глядя в объектив. — Ты выглядишь восхитительно, любимая, — отвечал он, и его рука на моей талии лежала как чугунная гиря. В воздухе между нами висело невысказанное ночное происшествие в «Авалоне». Мы не обсуждали его. Это было наше общее минное поле, которое мы оба старательно обходили. Но оно чувствовалось во всем — в его скованном молчании, в моем ядовитом тоне, когда мы оставались без свидетелей. Ненависть стала более тихой, более глубокой. Она въелась в стены особняка, стала частью интерьера. Самым невыносимым были встречи с родителями. Мы ужинали втроем — я, Даррен и мои мама с папой. Джонатан Уоллес был неестественно благодушен. — Ну что, Даррен, как продвигается работа над проектом? — спрашивал он, разливая дорогой виски. Он говорил о слиянии активов, но делал вид, что это просто светская беседа о бизнесе. — Все по графику, сэр, — отвечал Даррен, его взгляд был устремлен в тарелку. Он играл роль почтительного зятя с пугающей достоверностью. Я видела, как напряжена его шея, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих вилку. Он ненавидел каждую секунду этого фарса так же сильно, как и я. Мама пыталась создать видимость семейной идиллии. — Айлина, а помнишь, какое платье ты надела на свой первый бал? — лепетала она. — Ты была таким ангелочком! Я смотрела на нее и не могла узнать в этой восторженной женщине ту, что рыдала в кабинете отца, умоляя меня о спасении семьи. Она натянула на себя маску счастливой матери невесты и, казалось, сама в нее поверила. Однажды вечером, после особенно изматывающего дня, посвященного выбору цветов для банкета, мы с Дарреном остались одни в гостиной. Слуги разошлись. Давление спало, и мы могли наконец перестать притворяться. Я поймала его взгляд. В его тёмно-голубых глазах не было ни капли тепла. Только усталая, выжженная пустота. — Надеюсь, ты получаешь удовольствие от этого цирка, — не выдержала я, срывая с ног туфли на умопомрачительных каблуках. Он стоял у камина, неподвижный, как статуя. — А у меня есть выбор? — его голос был глухим. — Как и у тебя. Мы оба танцуем под дудку наших отцов. Только ты еще и притопываешь ножкой для пущего эффекта. Его слова обожгли. Он снова сводил все к моему эгоизму. — Я не притоптываю! Я пытаюсь выжить! В отличие от тебя, ты просто плывешь по течению, как бревно! Он резко повернулся ко мне. В его позе читалась готовая взорваться ярость. — Ты ничего не знаешь обо мне, Айлина! Не говори о том, чего не понимаешь! — А что мне понимать? — я вскочила с дивана. — Что ты идеальный сыночек и покорный жених? Я вижу тебя насквозь, Даррен! Ты так же ненавидишь это, как и я! Но ты даже на это не способен — на нормальную, человеческую ненависть! Твоя ненависть холодная, подлая, рабская! Мы стояли друг напротив друга, грудь вздымалась от гнева. В доме стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Казалось, еще секунда — и мы бросимся друг на друга, будем рвать и метать. Но вместо этого он просто усмехнулся. Это был короткий, сухой, безрадостный звук. — Хорошо, что на свадьбе нам не придется целоваться по-настоящему. Я боюсь заразиться твоей истерикой. Он развернулся и ушел, оставив меня одну в огромной, роскошной гостиной. Я осталась стоять дрожа от бессильной ярости. Он был невыносим. Его спокойствие, его покорность, его молчаливая насмешка — все это сводило меня с ума. Я подошла к окну и уперлась лбом в холодное стекло. За ним раскинулся ночной город, полный жизни, движения, свободы. А я была заперта в этой золотой клетке с человеком, который меня ненавидел и я его. До свадьбы оставалось всего ничего. Всего несколько дней, и наша маска станет нашим постоянным лицом. Наши фальшивые улыбки застынут навечно. И самое страшное было то, что я смотрела на его отражение в темном стекле — на его уходящую спину — и понимала, что в своем безумии я почти права. Наша ненависть была единственным, что было по-настоящему честным между нами. И в этом аду честности это было самым ценным, что у нас было. И самым разрушительным.

Даррен

Ее слова жгли мне спину, даже когда я поднимался по лестнице. «Твоя ненависть холодная, подлая, рабская!», Каждый слог был как удар хлыста. Она, с ее истериками и ночными побегами, смела говорить о рабстве? Она, которую всю жизнь носили на руках, не зная, что такое настоящая цена подчинения? Я захлопнул за собой дверь своих апартаментов, но это не помогло. Ее образ, искаженный злобой, стоял передо мной. Эти небесно-голубые глаза, которые на публике сияли фальшивым блеском, а в гневе метали молнии. Она была как ураган — разрушительный, непредсказуемый и до безумия... живой. И в этом была вся ее суть. Она позволяла себе быть живой. Позволяла себе ненавидеть, кричать, сбегать. А я что? Я десятилетиями учился замораживать все внутри. Гнев, боль, страх. Превращать их в лед, чтобы не сойти с ума. И теперь она, эта девчонка, называла это рабством? Она не понимала, что это была единственная форма свободы, доступная мне. Свобода не чувствовать. Я подошел к мини-бару и налил виски, не разбавляя. Алкоголь обжег горло, но не смог растопить лед в груди. Прошедшая неделя была адом, более изощренным, чем любые съемки или унижения от отца. Это был ад притворства. Каждый день — новые декорации для нашего с ней спектакля. Примерки, дегустации, фотосессии. Я должен был смотреть на нее с обожанием. Касаться ее руки, как любящий жених. Чувствовать под пальцами ее холодную кожу и сдерживать дрожь отвращения. А она... она играла свою роль с убийственным мастерством. Ее улыбки были ослепительными, ее смех — легким и беззаботным. Только я видел, как ее глаза пустеют, когда камеры отворачиваются. Я видел в ней родственную душу. Такую же разбитую, как я. И это бесило меня еще сильнее. Потому что наше падение было разным. Она падала с криком, с битьем посуды. А я падал молча, стараясь упасть как можно мягче и незаметнее для окружающих. И ее шумное падение ставило под угрозу мое тихое. Особенно невыносимы были эти проклятые семейные ужины. Сидеть напротив Джонатана Уоллеса, этого старого хищника, и слушать, как он рассуждает о «будущем наших детей», зная, что он продал свою дочь, как лот на аукционе. Видеть его жену, которая смотрела на меня с плохо скрываемой тревогой. И чувствовать на себе взгляд Айлины — полный ненависти и... ожидания? Как будто она ждала, что я сорвусь. Что я встану и крикну им всем правду в лицо. Но я не мог. Каждый раз, когда я ловил на себе взгляд моего отца, который присутствовал на этих ужинах как тень, я видел в его глазах немой приказ. Предупреждение. Один неверный шаг — и все рухнет. Моя месть. Мое будущее. Все, ради чего я терпел. И сегодня, когда она набросилась на меня с ее истерикой, я едва сдержался. Мне хотелось трясти ее, кричать в ответ. Выложить ей всю правду. Сказать, что я не просто «бревно». Что я затаившийся зверь, который ждет своего часа. Но вместо этого я смог лишь издать эту жалкую усмешку. «Хорошо, что на свадьбе нам не придется целоваться по-настоящему». Это была трусость. Чистейшей воды трусость. И она это знала. Я видел презрение в ее глазах. И хуже всего было то, что я разделял это презрение. К самому себе. Я допил виски и снова налил. Темнота за окном была абсолютной. Где-то там был город. Настоящая жизнь. А я был заперт в этой позолоченной клетке с женщиной, которая считала меня тварью. И самое ужасное, что в ее оценке была доля правды. Чтобы сокрушить одного монстра, моего отца, я согласился стать другим. Монстром для нее. Я не испытывал к Айлине жалости. Ненависть была слишком сильным и честным чувством, чтобы разбавлять ее жалостью. Но я начал испытывать к ней нечто вроде уважения. Ее ненависть была горячей, искренней. В ней не было лукавства. А моя... моя ненависть была многогранной. Я ненавидел ее. Ненавидел наших отцов. Ненавидел эту ситуацию. Но больше всего я ненавидел себя за ту роль, которую я играл. Свадьба приближалась неумолимо. Всего несколько дней, и этот фарс станет официальным. Мы будем связаны узами брака. Двое самых несчастных людей на свете, объединенные ложью и ненавистью. Я посмотрел на свое отражение в темном окне. На меня смотрел идеальный жених. Красивый, успешный, послушный. И где-то глубоко внутри этого отражения прятался настоящий я. Тот, кто жаждал мести. И теперь я понимал, что когда придет день этой мести, разрушу я не только жизнь своего отца. Я разрушу и ее жизнь. И этот груз вины ляжет на мою душу новым, еще более тяжелым камнем. Опустошив бокал, я разбил его о камин. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков, ярко блеснувших в свете огня. Тихий, жалкий протест в ночи. Единственный, на который я был способен.