Брак по обману

Айлина

Мое свадебное платье весило, наверное, как я сама. Белый шелк, расшитый вручную кружевами и кристалами Сваровски, которые мерцали при каждом движении, словно слезы. Пышный шлейф, растянувшийся на три метра позади меня, был похож на кандальную цепь. Голову венчала фата из старинного французского тюля, сквозь которую мир виделся расплывчатым, как сквозь воду. Я смотрела на свое отражение в огромном зеркале будуара отеля «Плаза», где проходила церемония. Со мной возились стилисты, парикмахеры, визажисты. Я была похожа на дорогую куклу, которую готовили к самой важной выставке в ее жизни. В горле стоял ком. Сердце билось так часто и громко, что, казалось, его стук слышно сквозь оглушительную тишину комнаты. Но это не было волнением невесты. Это был животный страх, холодный и тошный. Сегодня мой приговор вступал в силу. Сегодня я навсегда стану миссис Уильямс. Рабой своего долга, своей семьи и человека, который меня ненавидит. Мама, сияющая в плавании цвета шампанского, суетилась вокруг, поправляя складки на моем платье. — Ты просто сияешь, солнышко! — всхлипывала она. — Я никогда не видела тебя такой прекрасной! Я хотела закричать: «Это не я! Это манекен, это кукла!» Но вместо этого я просто улыбнулась — плоской, безжизненной улыбкой, которой научилась за эти недели. Я сияла? Нет. Сияли бриллианты на мне. Сияла иллюзия, которую мы все так тщательно выстраивали. Когда подошло время, папа взял меня под руку. Его рука в белой перчатке была твердой и неумолимой. Он смотрел вперед, на дверь в бальный зал, а не на меня. — Помни, кто ты, Айлина, — сказал он тихо, и в его голосе не было отеческой нежности. Это был приказ генерала солдату перед боем. — Сегодня важный день для семьи. «Для семьи». Да, всегда для семьи. Никогда для меня. Двери распахнулись. Зал ахнул. Сотни лиц, повернутых ко мне, слились в одно пятно. Вспышки камер ослепили. И сквозь этот шум и свет я увидела его. Даррен. Он стоял у алтаря в идеальном смокинге от Tom Ford. Темный костюм подчеркивал его спортивную фигуру, белоснежная рубашка оттеняла загар. И он правда был до неприличия красив. И абсолютно неподвижен. Его лицо было маской спокойствия, но я, привыкшая к его молчаливой ярости, увидела напряжение в скулах, в плотно сжатых губах. Его темные глаза, когда наш взгляд встретился, были пусты, как глубокий колодец. В них не было ни волнения, ни радости. Только та же леденящая пустота, что и у меня внутри. Я шла к нему по длинной аллее, и каждый шаг давался с невероятным трудом. Музыка гремела в ушах, но я слышала только стук собственного сердца. Он смотрел на меня, не мигая. И я смотрела на него. Два врага, обреченные на вечную войну, стояли на пороге перемирия, которое было хуже любой битвы. Церемония прошла как в тумане. Голос священника был далеким гулом. Я механически произносила «да», чувствуя, как мои губы немеют. Даррен делал то же самое, его голос был ровным и безразличным. Наступил самый страшный момент. — Обручальные кольца, — возвестил священник. Даррен взял мое кольцо. Его пальцы коснулись моей руки, и я почувствовала легкую дрожь. Или это дрожала я? Он надел кольцо на мой палец. Оно было холодным и чужеродным. Затем моя очередь. Мои пальцы не слушались, когда я брала его кольцо. Кожа его руки была теплой, живой. Контраст с ледяным металлом кольца был пугающим. Я надела его, и это действие показалось мне самым интимным и самым отвратительным за всю мою жизнь. И вот он настал. Момент, которого я боялась больше всего.Нам для публики все же пришлось поцеловаться. — Теперь вы можете поцеловать свою невесту — улыбнулся священник, обращаясь к Даррену. В зале воцарилась ожидающая тишина, полная умиленных вздохов. Я видела, как мышцы на его лице напряглись. Он сделал шаг ко мне. Его тень накрыла меня. Я почувствовала легкий, едва уловимый аромат его парфюма — древесный, терпкий. Он наклонился. Его лицо приблизилось, и я увидела в его гладах не ненависть. Я увидела ту же панику, что была во мне. Его губы коснулись моих. Это был не поцелуй. Это было короткое, сухое, холодное прикосновение. Длилось оно меньше секунды. Но за эту секунду мир перевернулся. От него исходила неожиданная теплота. Его губы были мягкими. И в этом мимолетном, фальшивом соприкосновении было столько обоюдного отчаяния, что у меня перехватило дыхание. Он тут же отстранился, как будто обжегшись. В его глазах мелькнуло что-то дикое, неузнаваемое. Возможно, ужас. Возможно, осознание того, что теперь мы связаны навсегда. Нас захлопали. Зал взорвался овациями. Мы стояли, не глядя друг на друга, два актера, сыгравшие свою главную роль. На банкете мы должны были танцевать первый танец. Его рука лежала на моей талии, моя — на его плече. Мы кружились под медленную мелодию, и для всех окружающих мы были воплощением романтики. Я чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань платья. — Довольна? — тихо прошептал он, его губы изогнулись в подобии улыбки для зрителей. — Цирк удался. — Ты целовался, как будто прикасался к ядовитой змее, — прошипела я в ответ, не меняя выражения лица. — А ты не шевелилась, как труп, — парировал он. — Думаю, мы квиты. Мы говорили эти ужасные вещи, улыбаясь, и в этом была какая-то извращенная близость. Мы были единственными людьми в этом зале, которые знали правду. Правду о нашей лжи. Когда мы наконец сели за главный стол, он налил мне шампанского. Его пальцы снова коснулись моих, когда он передавал бокал. И снова эта предательская теплота. — За нас, — сказал он, поднимая свой бокал. В его глазах плясали чертики — смесь ненависти, вызова и какого-то горького торжества. — За нас, — эхом откликнулась я, чокаясь. Хрусталь звенел мелодично, словно насмехаясь над нами. Я сделала глоток. Шампанское было кислым и обжигающим. Я смотрела на своего мужа. На человека, который был моим врагом. И понимала, что с этой секунды наша война перешла в новую, еще более сложную фазу. Мы были мужем и женой. И это было страшнее, чем просто быть женихом и невестой. Потому что теперь нам предстояло научиться жить в одном аду. И я не знала, что будет хуже — наша ненависть или то, что в ней могло родиться вопреки всему.

Даррен

Когда двери в зал распахнулись, и она появилась на пороге, у меня перехватило дыхание. Это было не то волнение, которое должен испытывать жених. Это был удар под дых. Шок от осознания всей чудовищной красоты этого момента и всей его лживости. Айлина в свадебном платье была... правда превосходной. Проклятое платье, это творение из шелка и кружева, делало ее не реальной женщиной, а образом со страниц сказки. Белый цвет подчеркивал бледность ее кожи и золото волос, уложенных сложными волнами. Сквозь фату ее голубые глаза казались огромными и бездонными, как два айсберга в океане белого. Она была идеальной картинкой. Самой красивой вещью в этой комнате, полной красивых вещей. И самой несчастной. Я видел, как она шагает по ковровой дорожке, идущей ко мне, и в ее глазах читался тот же ужас, что клокотал во мне. Мы были двумя приговоренными, идущими на эшафот под аплодисменты палачей. Ее рука на руке отца дрожала. Мои ладони, сжатые в кулаки за спиной, были влажными от пота. И когда она наконец остановилась рядом со мной, я почувствовал исходящий от нее холод. Не физический, а тот, что идет изнутри. Холод отчаяния. И в этот миг моя ненависть к ней дала трещину. Она сменилась чем-то более сложным — острым, режущим чувством вины. Я был частью машины, которая перемалывала ее жизнь. Церемония прошла в оглушительном гуле собственной крови в висках. И вот настал тот самый момент.В котором я надеялся,что не будет необходимости : «Вы можете поцеловать невесту». Весь зал замер в сладковатом предвкушении. Я видел, как ее глаза расширились от паники. Мои собственные мускулы свело от напряжения. Это был самый отвратительный ритуал из всех возможных. Публичная демонстрация лжи, в которой нам предстояло принять участие. Я сделал шаг. Наклонился. Мир сузился до ее бледного лица, до ее губ, подкрашенных блеском. Они были идеальной формы. Я почувствовал ее прерывистое, теплое дыхание на своей коже. И тогда наши губы соприкоснулись. Это была не секунда. Это была вечность. Миг, растянувшийся в бесконечность. Ее губы были мягче, чем я мог предположить. И холодными. Абсолютно холодными. В этом прикосновении не было ничего, кроме леденящего ужаса и взаимного отвращения.Сквозь барьер нашей ненависти прорвалась шокирующая искра... осознания. Осознания того, что по ту сторону этой ненависти находится живой человек. Такой же травмированный и загнанный в угол, как и я. Это было не влечение. Это было жуткое, пугающее узнавание. Я отпрянул, как от огня. В глазах у нее стояли слезы. Слезы ярости или отчаяния? Я не знал. Но вид их обжег меня сильнее, чем любой поцелуй. Зал взорвался аплодисментами. Фотографы снимали нас без остановки. Мы стояли, связанные этой ложью, и я чувствовал, как что-то внутри меня переломилось. Банкет был самым изощренным видом пытки. Сидеть рядом с ней, чувствовать исходящее от нее напряжение, улыбаться и кивать тостам о «вечной любви» и «семейном счастье» — это требовало такой концентрации, что к концу вечера у меня болела челюсть. Вино не помогало, оно лишь обостряло чувства, делая каждый ее вздох, каждый поворот головы невыносимо громким. В какой-то момент я поймал ее взгляд. Она смотрела на меня не с ненавистью, а с пристальным, изучающим выражением. Как будто пыталась разгадать ребус. После того поцелуя... этого ледяного, но такого огненного внутри прикосновения, что-то между нами сдвинулось. Треснуло. И теперь она вглядывалась в эту трещину. — Твой отец, кажется, хочет поговорить с тобой, — сухо заметила она, кивая в сторону бара, где Рассел Уильямс, окруженный важными гостями, жестикулировал своей сигарой. Ее тон был ровным, но в нем я уловил нотку чего-то нового. Не язвительности, а... любопытства. Она видела, как я вздрогнул. — Вероятно, хочет поздравить, — отмахнулся я, делая глоток виски. Настоящего, наконец-то. — Или дать новые указания, — парировала она, и ее губы тронула едва заметная улыбка, которую никто, кроме меня, не видел бы. Она играла с огнем. Нашу игру. Мне пришлось подойти. Отец хлопнул меня по спине с такой силой, что я едва удержался на ногах. — Ну вот, парень, поздравляю! — его голос гремел, привлекая внимание. — Взял в жены настоящую жемчужину! Теперь дело за малым — быть достойным ее и нашей семьи. Его глаза, маленькие и пронзительные, говорили совсем о другом. Они говорили: «Первый шаг сделан. Не подведи». — Спасибо, отец, — я кивнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Я приложу все усилия. Он наклонился ко мне, притворяясь, что поправляет мой галстук, и прошипел прямо в ухо, чтобы никто не услышал: — Не забывай, ради чего все это. Расслабляться рано. Уоллесы уже считают тебя своим. Пора заходить глубже. Нужна информация про их финансовые секреты. Ты понял меня? Желудок сжался в комок. Он не давал мне ни дня передышки. Даже на моей собственной свадьбе он выдавал задания, как полевой командир. — Понял, — коротко бросил я. — Хороший мальчик, — он снова похлопал меня по щеке, унизительно, как щенка, и развернулся к гостям. Я вернулся к столу, стараясь скрыть дрожь в руках. Айлина наблюдала за мной. Ее взгляд был все таким же пристальным. — Что сказал папочка? — спросила она, наливая себе минеральной воды. Ее голос был легким, но глаза выдали ее. Она что-то подозревала. — Пожелал нам счастья и много наследников, — солгал я, отводя взгляд. — Стандартный набор. Она медленно помешала соломинкой в стакане. — Странно. У него было очень деловое выражение лица для таких трогательных пожеланий. Прямо как у моего отца, когда он обсуждает поглощение очередной компании. Ледяная струя пробежала по моему позвоночнику. Она была куда проницательнее, чем я думал. Она видела несоответствие. Видела напряжение между мной и отцом, которое нельзя было списать на обычные семейные размолвки. — Наверное, это общее качество всех отцов, которые строят империи, — пожал я плечами, стараясь говорить как можно небрежнее. — Они всегда видят бизнес. Даже на свадьбе собственного сына. Она не ответила. Просто продолжала смотреть на меня. И в ее взгляде я прочитал не просто подозрение. Я прочитал вызов. Она понимала, что здесь какая-то игра. И она намеревалась в нее играть. Не как пешка, а как противник. Это меня напугало до глубины души. План отца был рискованным и без того. Но если Айлина начнет копать, если она почует неладное... все могло рухнуть с катастрофическими последствиями. Для нее. И для меня. Остаток вечера прошел в каком-то тумане. Мы танцевали, улыбались, разговаривали с гостями. Но теперь между нами висела не только ненависть. Висело невысказанное знание. Она знала, что я что-то скрываю. А я знал, что она это знает.