Брак по обману

Айлина

Тишина в особняке была оглушительной после шума свадьбы. Гул голосов, музыка, звон бокалов — все это осталось в отеле. Здесь же, в нашей новой «семейной» резиденции, царила мертвая, звенящая пустота. Мы стояли в центре огромной гостиной, все еще в наших свадебных нарядах — я в своем тяжелом платье, он в идеальном смокинге. Два памятника самим себе. Слуги были распущены до утра. Наши родители и гости продолжали праздник в отеле. Мы были одни. Впервые по-настоящему одни с момента той ссоры на кухне. Даррен молча подошел к бару, налил два бокала коньяка. Его движения были выверенными, плавными. Как у манекена, у которого внутри вместо сердца — шестеренки. Он протянул мне один из бокалов. Я взяла, наши пальцы не коснулись. — За исполнение долга, — произнес он глухо и поднял свой бокал. — За конец этой комедии, — откликнулась я, сделав глоток. Напиток обжег горло, но не смог согреть лед внутри. Он медленно достал из кармана смокинга маленькую коробку из темно-синего бархата. Без эмоций протянул ее мне. — Держи. Отец настоял на том, чтобы был «подарок жене». Соответствует статусу. Я открыла коробку. На черном бархате лежал кулон в форме бабочки.Изумительной работы, платина, усыпанная бриллиантами, с огромным сапфиром в центре. Он стоил целое состояние. И был так же холоден и бездушен, как и все в этой ситуации. — Очаровательно, — сказала я, не трогая его. — Очень символично. Холодный камень в металлической оправе. Прямо как наш брак. — Я рад, что тебе понравилось, — он повернулся, чтобы отойти. — Почему? — выдохнула я. Вопрос сорвался сам собой. Я не выдержала этой тишины, этой игры. Он остановился. — Почему что? — Почему ты это делаешь? — я сделала шаг к нему, и тяжелое платье зашуршало по полу. — Почему ты так... покорен? Ты не выглядишь счастливым. Ты выглядишь так, будто идешь на смертную казнь. Так почему? Деньги? Власть? Что он держит над тобой, твой отец? Он обернулся. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах вспыхнули знакомые черные демоны. — Ты действительно хочешь начать этот разговор сейчас, Айлина? В нашу свадебную ночь? — А что нам еще делать? — я засмеялась, и смех прозвучал истерично. — Танцевать вальс? Целоваться? Может, пойти в спальню и изображать страсть? Нет уж. Я предпочитаю честную ненависть фальшивой любезности. Так что скажи мне. Почему ты продался? Его маска на мгновение дрогнула. Я увидела в его взгляде такую боль и такую ярость, что невольно отступила. — Ты думаешь, это так просто? — его голос прозвучал низко и опасно. — Ты думаешь, у всех есть твоя привилегия — бунтовать? Устраивать истерики и сбегать в клубы, когда становится трудно? — Моя привилегия? — я вспыхнула. — Меня продали, как вещь! Какую еще привилегию ты видишь? — Привилегию быть НУЖНОЙ! — крикнул он, и его голос впервые сорвался. Он резко шагнул ко мне. — Твоя семья тебя хочет! Твой отец, твоя мать... они могут быть подлецами, но ты для них — драгоценность! А я... — он задохнулся, сжимая кулаки. — Я для моего отца — инструмент. Испорченный инструмент, который он пытается починить. И если я сломаюсь окончательно, он выбросит меня на свалку без малейших угрызений совести. Ты понимаешь разницу? Твое падение — это скандал. Мое падение — это конец. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. В его словах была горькая, ужасающая правда. Правда, которую я не хотела видеть. — Так что не говори мне о «продаже», — он снова овладел собой, его голос стал ледяным. — Мы оба в этой яме. Только ты упираешься и кричишь, а я... я пытаюсь выжить. И если для этого нужно надеть этот проклятый смокинг и подарить тебе бриллианты, я надену его. Если нужно притворяться твоим мужем, я буду притворяться. Потому что у меня нет выбора. А у тебя он БЫЛ. И ты выбрала подчиниться. Так что не веди себя со мной как с монстром. Мы с тобой в одной лодке, принцесса. Ненавидь меня, если хочешь. Но хватит делать вид, что ты единственная жертва в этой истории. Его слова падали на меня как камни. Они были жестокими. Несправедливыми. Но в них была своя правда. Да, я подчинилась. Да, я согласилась. Но я не была бы собой, если бы позволила ему растоптать себя. — Хорошо, — сказала я, выпрямляясь во весь рост. Мое платье внезапно перестало быть цепями. Оно стало доспехами. — Ты прав. Я согласилась. Но я тебе одно скажу, Даррен Уильямс. Я не собираюсь быть пассивной жертвой в твоей жалкой драме выживания. Ты хочешь играть в молчаливого страдальца? Играй. Но я буду бороться. Не с тобой. С этой ситуацией. И если ты встанешь у меня на пути, я смету и тебя. Ты говоришь, у тебя нет выбора? Прекрасно. А у меня он есть. И я выбираю бороться. И ненавидеть тебя — это часть моего выбора. Но это МОЙ выбор. Не моего отца. Не твоего. Мой. Я сняла с шеи надетый тяжелый кулон и бросила ему под ноги. Бриллианты звякнули о мраморный пол. — Свой статусный подарок ты можешь оставить себе. Мне не нужны твои откупные. Я развернулась и пошла прочь, к лестнице, ведущей в мои апартаменты. Моя спина была прямой, шаг — твердым. Я не оглядывалась. — Куда ты идешь? — его голос прозвучал сзади. В нем слышалась усталость и что-то еще... уважение? — В свою спальню. В нашу общую тюрьму, — бросила я через плечо. — Но помни, с сегодняшнего дня тюремщиков здесь нет. Есть два заключенных. И я только что объявила, что не намерена просто отбывать срок. Я поднялась наверх, оставив его одного в огромной, темной гостиной с куском холодного камня на полу. Война была объявлена. Но впервые я чувствовала себя не побежденной, а полководцем, готовящимся к битве. И мой собственный твердый характер был моим самым мощным оружием.

Даррен

Я поднял с пола кулон. Бриллианты холодно блестели на моей ладони, как слезы. Она бросила его мне в ноги. Отшвырнула, как ненужную безделушку. И в ее глазах, перед тем как она развернулась, я увидел не просто ненависть. Я увидел силу. Ту самую силу, которой мне так не хватало. Я остался один в этом огромном, бездушном особняке. Давил не столько камень стен, сколько груз того, что произошло. Ее слова висели в воздухе: «Я выбираю бороться». Она сказала это с вызовом, с огнем. А что я? Я выбираю выживать. Молча. Как всегда. Я скинул смокинг, сдавивший меня за весь вечер, но облегчения не почувствовал. Напряжение копилось где-то глубоко внутри, в мышцах, в сжатых челюстях. Как расслабиться? Я не помнил. Все мои взрослые годы были одним сплошным зажимом. Тренировки, диеты, съемки, притворство. Даже редкие вечеринки, на которые меня зазывали коллеги-модели, были частью работы. Я ненавидел клубы. Этот грохочущий бас, давка, фальшивое веселье, притворное братание. Все это напоминало мне ту самую, первую ложь. Ее звали Кейт. Мы учились в одиннадцатом классе. Она была полной противоположностью Айлины. Неброская, в простых джинсах и футболках, с смешливыми карими глазами и веснушками на носу. Она не знала, кто мой отец, и ей было все равно. Для нее я был просто Дарреном — парнем, который тихо сидит на задней парте и рисует в тетради каракули. Это была моя первая и единственная попытка быть нормальным. Мы встречались тайно шесть месяцев. Я врал отцу, что остаюсь на дополнительные тренировки. Мы гуляли в парках, смотрели дешевые фильмы в полупустых кинотеатрах, целовались у нее в подъезде. Ее дом пах пирогами и кошкой. Это был самый счастливый период в моей жизни. Первый раз был у нее дома, пока ее родителей не было. Мы были неопытны, робки, все вышло неловко и быстро. Но для меня это было не про физическую близость. Это было про доверие. Про то, что я могу быть слабым, неумелым, настоящим. И она не оттолкнула меня. Она прижалась ко мне и засмеялась, и в тот момент я чувствовал себя не вещью, не активом, а человеком. Но однажды отец все узнал. Не помню как. Возможно, кто-то увидел. Он не кричал. Он сел напротив меня и спокойно, с ледяной вежливостью, объяснил, что Кейт — не моего круга. Что ее семья — это балласт, который потянет меня на дно. Что если я не порву с ней, он «поговорит» с ее родителями об их бизнесе, который и так висел на волоске. Угроза была четкой. Я видел, как он «разговаривал» с людьми. Я не мог подвергнуть ее семью опасности. Я порвал с ней по телефону, сказав какую-то чудовищную, заученную ложь про то, что мне нужно сосредоточиться на карьере. Я слышал, как она плакала. А через неделю увидел ее в школе с другим парнем. Она смотрела на меня с ненавистью. Справедливой ненавистью. С тех пор я не подпускал никого. Все мои последующие «отношения» были пиар-ходом, тщательно спланированным моим агентом. Женщины видели во мне образ с обложки. И я видел в них лишь инструмент. Я разучился понимать, что они чувствуют. Разучился видеть в них живых людей. И теперь здесь была Айлина. Она была как Кейт в одном — в ней был огонь, искренность эмоций, пусть даже это была искренняя ненависть. Но во всем остальном — полная противоположность. Богатая, избалованная, привыкшая к роскоши. И я не знал, как к ней подступиться. Как «понять» ее? Ее мир был мне так же чужд, как мой — ей. Она видела во мне марионетку. А я в ней — капризную принцессу. Мы оба ошибались. И оба были по-своему правы. Я не знал, что делать. Но я не мог остаться в этой гостиной наедине со своими мыслями. Мне нужно было... что? Извиниться? Это было бы смешно. Объяснить? Я не мог рассказать ей правду. Я поднялся по лестнице. В коридоре царила тишина. Дверь в ее спальню была приоткрыта. Я медленно вошел внутрь. Она спала. Свернувшись калачиком посреди огромной кровати, она выглядела хрупкой и совсем юной. Лицо, очищенное от гнева и высокомерия, было беззащитным. В свете луны, падающем из окна, ее светлые волосы рассыпались по подушке как серебристое облако. Она тихо вздохнула во сне, и что-то в моей груди сжалось. Не жалость. Что-то более сложное. Признание. Она была сильной. Сильнее, чем я предполагал. И так же одинокой, как и я. Я посмотрел на кулон, все еще зажатый в моей руке. Он был холодным и ненужным. Но это было все, что я мог ей предложить. Не как взятку. Не как откуп. А как... молчаливый знак. Знак того, что я услышал ее вызов. Я осторожно, стараясь не издать ни звука, положил кулон на тумбочку рядом с ее кроватью. Пусть проснется и увидит. И решит сама, что с ним делать. Выбросить в окно или оставить. Я постоял еще мгновение, глядя на нее. На свою жену. Самого главного врага. И, возможно, единственного человека, который понимал мое положение в этой чудовищной игре. Потом я так же тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Война продолжалась. Но правила только что изменились. И я еще не знал, как в нее играть. В игру, где противник оказался не тем, кем я его считал.