Брак по обману

Айлина

Идиллия длилась ровно сутки. Если наш мрачный совместный завтрак в звенящей тишине можно было назвать идиллией. На следующее утро в нашу — нет, в эту — огромную, бездушную резиденцию ворвался шумный вихрь под названием «наша семья». Первыми прибыли мои родители. Мама, сияющая, будто это она только что вышла замуж, засыпала меня восторженными объятиями. — Солнышко моё! Я всё ещё под впечатлением! Вы выглядели просто божественно! — она окинула взглядом гостиную, и я увидела, как её глаза ищут Даррена. Ищут подтверждения успеха своей авантюры. Он появился на лестнице, как по расписанию. Безупречный в черной футболке и джинсах, словно только что сошел со съёмочной площадки. Его лицо было спокойной маской, но в глазах я прочла то же напряжение, что чувствовала сама. — Доброе утро, — произнес он, подходя ко мне. И затем случилось нечто, к чему я не была готова. Он наклонился и коснулся губами моей щеки. Прикосновение было быстрым, сухим, чисто техническим. Но от него по моей коже пробежали мурашки. Это была не ненависть. Это был шок от вторжения на мою территорию, даже если это вторжение было фальшивым. — Доброе, дорогой, — выдавила я, заставляя уголки губ поползти вверх в подобии улыбки. Затем примчался Рассел, его отец, похлопал Даррена по плечу с такой силой, что тот чуть не пошатнулся. — Ну что, сынок, осваиваешься? — его голос гремел, заполняя всё пространство. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне. Он смотрел на меня как на приобретенный актив. Мы устроили кошмарный спектакль. Сидели рядом на диване, и Даррен положил руку мне на колено. Его ладонь была тяжелой и горячей. Я чувствовала каждый его палец сквозь тонкую ткань платья. Я изображала смущенную новобрачную, опуская глаза, а внутри закипала от ярости. Он играл роль нежного мужа, чей взгляд полон обожания, а его глаза оставались пустыми и отстраненными, как у человека, мысленно решающего сложное уравнение. — Вы просто созданы друг для друга! — вздохнула моя мать, и в её голосе прозвучала такая искренность, что мне стало физически плохо. Даррен ловил каждую мою реплику, поддакивал, подливал мне чай. Его внимание было идеальным, выверенным до миллиметра. И от этой идеальности меня тошнило. Он был слишком хорош в этой роли. Слишком безупречен. Это заставляло задуматься: а сколько раз он так притворялся раньше? В самый разгар этого адского чаепития его телефон издал тихий, деловой сигнал. Он взглянул на экран, и на его лице появилось что-то вроде облегчения. — Простите, мне нужно, — он повернулся ко мне, и его взгляд на секунду стал почти что извиняющимся. — Фотосессия. Контрактные обязательства. Я ненадолго. — Конечно, дорогой, не беспокойся, — сказала я сладким голосом, в котором дрожала спрятанная сталь. Беги, беги от нас, от этой лжи. Я тебя не держу. Он встал, ещё раз извинившись перед родителями, и вышел из гостиной. Я смотрела ему вслед, на его уходящую спину, и чувствовала, как с его уходом из комнаты уходит и то невыносимое напряжение, что сдавливало мне грудь. Но на смену ему пришло другое чувство — острое, колющее одиночество. Я осталась одна. Одна с нашими родителями, с их восторгами и надеждами. Одна в этом огромном доме, который должен был стать нашим общим, а превратился в поле боя, где мы только что отыграли первый акт нашей пьесы. И самое страшное было то, что когда дверь за ним закрылась, я почувствовала не облегчение, а странную пустоту. Будто мой партнер по дуэли бросил меня на сцене одну, под ослепляющий свет софитов и взгляды обманутой публики. И теперь мне предстояло одной продолжать этот спектакль. С улыбкой на лице и ледяным комом обиды и гнева внутри.

Даррен

Фотосессия стала глотком ледяного воздуха после удушающей атмосферы в особняке. Студия была привычным полем боя: ослепляющий свет, щелчки фотоаппаратов, резкие команды стилиста. Здесь царили простые, понятные правила: прими позу, сделай лицо, получи одобрение. Моей напарницей была Мэдисон, начинающая, но амбициозная модель. Хрупкая брюнетка с огромными наивными глазами, которые смотрели на меня с подобострастием. Мы изображали влюбленную пару для рекламы нового парфюма. Ее рука легла на мою грудь, мои пальцы обхватили ее талию. Прикосновения были профессиональными, пустыми. Я смотрел сквозь нее, видя вместо ее лица холодные глаза Айлины за утренним чаем. «Наклонись ближе, Даррен! Шепчи ей что-нибудь на ухо!» — кричал фотограф. Я наклонился. Мои губы оказались в сантиметре от ее виска. Я почувствовал сладкий запах ее лака для волос. — Считай до трех и улыбнись, — прошептал я механически, не чувствуя ничего, кроме усталости. И в этот момент мой взгляд скользнул за пределы светового круга, в темноту студии. И я увидел ее. Айлина стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку. На ней было простое черное платье, сбившееся с плеча, и дерзкая, ядовитая ухмылка. Она наблюдала. Её небесно-голубые глаза, обычно полные огня ненависти или ледяного презрения, сейчас светились совсем иным выражением — язвительным, насмешливым любопытством. Она медленно подняла руку и сделала вид, что аплодирует, беззвучно хлопая одной ладонью о другую. Меня будто током ударило. Вся кровь отхлынула от лица, а затем прилила обратно, жгучей волной. Я резко выпрямился, отстранившись от Мэдисон. — Стоп! Даррен, что случилось? — раздался недовольный голос фотографа. Но я уже не слышал. Я смотрел на Айлину. На эту ухмылку. На этот взгляд, в котором читалось: «Ну что, милый муж? Хорошо тебе здесь со своей настоящей работой?» — Извините, — пробормотал я в сторону команды. — Мне нужно... отойти на секунду. Я шагнул к ней, чувствуя, как гнев закипает во мне. Гнев на нее, за то, что явилась и нарушила мой хрупкий покой. Гнев на себя — за эту дикую, неконтролируемую реакцию. — Что ты здесь делаешь? — прошипел я, подойдя так близко, что ощутил легкий, пьянящий аромат ее духов, перебивающий сладкую вонь студии. Ее ухмылка стала еще шире. — Что, я помешала? Просто хотела посмотреть, как мой муж зарабатывает на хлеб. Очень трогательно. У тебя неплохо получается изображать страсть. Наверное, практика. Ее слова были отточенным кинжалом. Но сейчас они не ранили, а лишь разжигали ярость. — Убирайся отсюда, Айлина, — сказал я тихо, но так, чтобы каждый слог был наполнен сталью. — Это не твоя игра. — О, нет, дорогой, — она покачала головой, и светлые пряди упали ей на лицо. — Это теперь и моя игра. Ты сам меня в нее втянул. Так что привыкай к зрителям. И она не ушла. Она прошла мимо меня, устроилась на стуле в дальнем углу студии, забросила ногу на ногу и устроилась поудобнее, как зритель в партере. Фотограф замер в недоумении. — Не останавливайтесь, пожалуйста, — сказала Айлина сладким ядовитым тоном. — Мне так интересно посмотреть на профессионала за работой. Я попытался вернуться к съемке, но это было невозможно. Каждый мой жест, каждое прикосновение к брюнетке сопровождалось ее едва слышным смешком. Она не смеялась громко — нет, это был тихий, прерывивый звук, который резал слух острее любого крика. — Кажется, твоя жена ревнует, — прошептала Мэдисон, пытаясь играть свою роль. — Замолчи, — сквозь зубы бросил я. Айлина наблюдала, не сводя с нас насмешливого взгляда. Иногда она ловила мой взгляд и поднимала бровь, как бы говоря: «Ну? И что дальше? Покажи класс». Ее ухмылка была хуже любой открытой агрессии. Она выставляла весь этот процесс — мою работу, эти фальшивые позы — полным абсурдом. Съемка превратилась в пытку. Я был скован, неестественен. Фотограф ругался, но Айлина только шире улыбалась, видя его раздражение. Она добилась своего — она полностью вывела меня из равновесия. Когда мучения наконец закончились, я, не глядя ни на кого, направился к выходу. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил ее у своей машины. — Подвезешь до дома, муженек? — спросила она, все с той же ядовитой сладостью в голосе. — Наши семьи, наверное, уже заждались отчет о нашем счастливом дне. Мы ехали в гробовой тишине. Пахло ее духами и моим раздражением. — Ты довольна? — наконец не выдержал я, глядя на дорогу. — Ты достигла того, чего хотела? — О, еще нет, — она повернулась ко мне, и в полумраке салона ее глаза светились холодным торжеством. — Но начало положено. Теперь ты знаешь, что за тобой наблюдают. И я не намерена быть просто декорацией в твоем спектакле. Она откинулась на сиденье, и до самого особняка мы не проронили ни слова. Но тишина между нами была оглушительной. Она была полной обещаний. Обещаний войны, которая только началась.

Айлина

Идея пришла ко мне внезапно, как вспышка. Пока семьи внизу все ещё разговаривали,а повара их подкармливали.Я сидела в своей гардеробной, перебирая бесконечные ряды одежды, которые вдруг показались мне скучными и безликими. Мысль о том, что Даррен сейчас находится где-то там, в студии, с какой-то... моделью, прикасается к ней по долгу службы, вызывала во мне странное, едкое чувство. Это была не просто злость. Это было что-то колющее, неприятное, сидевшее глубоко под ребрами. Ревность? Нелепо. Абсурдно. Ревновать к нему? К человеку, которого я презираю? Но отрицать это чувство было бесполезно. Оно было таким же острым и реальным, как внезапная зубная боль. И тогда я решила действовать. Если уж мне суждено быть миссис Уильямс, то я буду ею по-настоящему. Со всеми вытекающими... правами. Я выбрала платье. Сексуальное, черное, облегающее, как вторая кожа. Оно не кричало о богатстве, оно шептало о власти. О власти над взглядами. Я сделала макияж — подчеркнула скулы, сделала губы яркими, а глаза — бездонными и немного опасными. Я смотрела на свое отражение и видела не обиженную невесту, а охотницу. Узнать адрес студии было проще простого — его обсуждение с его агентом я случайно подслушала за завтраком. Я не стала предупреждать. Я просто приехала. На своей собственной спортивной машине, припарковалась прямо у входа и вошла внутрь с видом хозяйки мира. Меня пропустили без вопросов. Мое лицо, мое имя, моя новая фамилия — все это работало как пропуск. И вот я стояла в дверях, наблюдая за картиной, от которой у меня похолодело внутри. Он был прекрасен. Проклятие, он был чертовски прекрасен под софитами. Его темные волосы, его профиль, его рассчитанные, плавные движения. А рядом с ним — та самая брюнетка. Худая, воздушная, смотрящая на него с глупым обожанием. Его рука лежала на ее талии. И тут случилось самое странное. Вместо того чтобы закипеть яростью, я почувствовала ледяное спокойствие. Я увидела не любовников. Я увидела двух актеров на дешевой сцене. И я решила стать режиссером этого спектакля. Я вошла. Я увидела, как он вздрогнул, как его маска идеальной модели дала трещину. И это было восхитительно. Я устроилась в кресле, как на троне, и начала представление. Мои колкости, моя ухмылка, мой тихий, язвительный смешок — все это было идеальным оружием. Я видела, как он напрягается, как сбивается с ритма. Каждый мой смешок был булавкой, воткнутой в его самодовольное спокойствие. «Кажется, твоя жена ревнует», — прошептала та девчонка. И внутри у меня все оборвалось. Она произнесла вслух то, что я сама отчаянно отрицала. Да, я ревновала. Но не к этой девочке. Я ревновала к его возможности жить этой другой, пусть и фальшивой, но жизнью, пока я томлюсь в нашем общем золотом аду. К его способности так легко прикасаться к кому-то другому. И это бесило меня больше всего. Почему? Почему его прикосновения к ней, пусть и фальшивые, вызывали во мне эту дикую, животную реакцию? Ведь он мне не нужен! Я ненавижу его! Но, наблюдая, как он пытается собраться под моим взглядом, я поняла одну вещь. Моя ревность была не про любовь. Она была про собственность. Он был мой. Мой муж. Мой крест. Мой противник. И никто, никакая анонимная брюнетка с обложки, не имела права на него претендовать, даже в рамках рабочего графика. Когда мы уезжали вместе в его машине, в натянутой тишине, я чувствовала не злость, а странное удовлетворение. Я нарушила его границы. Я ворвалась в его пространство и заставила играть по своим правилам. Я смотрела на его профиль, освещенный огнями города, и этот знакомый вопрос снова занозой засел в мозгу: «Почему я ревную?» Ответа не было. Было только осознание, что наша игра стала еще сложнее. Потому что теперь в ней появился новый, непредсказуемый игрок — мои собственные, не поддающиеся логике эмоции. И я не была уверена, кто в итоге станет их главной жертвой — он или я сама.