Брак по обману

Даррен

Тишина в машине была густой и вязкой, как смола. Каждый поворот колеса отбивал такт нашего молчания. Я чувствовал ее взгляд на себе — колкий, изучающий. Она выиграла этот раунд, ворвавшись на мою территорию и устроив там цирк. И теперь наслаждалась победой. Мы въехали в ворота особняка, и меня, как всегда, окатила волна клаустрофобии. Эти стены давили сильнее, чем любая студия. Здесь не нужно было работать. Здесь нужно было жить. А я разучился, что это значит. — Наконец-то, — я выключил двигатель, и в салоне воцарилась абсолютная тишина. — Я мечтаю принять душ и просто час не думать ни о чем. Айлина фыркнула, распахивая дверь. — Поздравляю. Твой план на вечер звучит захватывающе. Сидеть в четырех стенах и переваривать свою значимость. Я вышел из машины и последовал за ней в дом, чувствуя, как нарастает раздражение. — У некоторых из нас был тяжелый день, Айлина. Не у всех есть силы на твои ночные забеги. Она остановилась посреди гостиной, медленно повернулась ко мне. Ее глаза сверкали в полумраке. — О, простите, ваше высочество! Я забыла, как тяжело целый день позировать с красивыми девушками. Должно быть, это выматывает сильнее, чем сидеть в этом склепе без дела. Вот так всегда. Она брала мое оправдание и выворачивала его наизнанку, вкладывая в него самый ядовитый смысл. — Это моя работа — голос мой прозвучал резче, чем я хотел. — Или ты уже забыла, как вломилась туда сегодня и устроила представление? Хотя зачем спрашивать. Ты, кажется, получила удовольствие. — Представление? — она подняла бровь с преувеличенным непониманием. — Я просто наведалась к мужу. Это разве не входит в роль примерной жены? Или тебе было удобнее, чтобы я ничего не видела? — Не притворяйся дурочкой.Ты приехала ревновать.Смотреть на меня с той своей ядовитой ухмылкой! Она рассмеялась. Сухо, беззвучно. — Ревновать? К тебе? — она сделала шаг ко мне, и ее черное платье зашелестело. — Милый мой, то, что я не хочу, чтобы мой «муж» публично выставлял себя дураком с каждой проходящей моделью, не имеет ничего общего с ревностью. Это вопрос репутации. Моей репутации. Вранье. Чистейшее, наглое вранье. Я видел в ее глазах в студии не заботу о репутации. Я видел дикое, неконтролируемое чувство собственности. Но доказывать что-то было бесполезно. Она выстроит такую стену из сарказма и отрицания, что аргумент разобьется о нее. — Знаешь что? — я сдался, проводя рукой по лицу. — Делай что хочешь. Я ухожу в свою комнату. — Отличная идея, — бросила она мне в спину. — Иди отдыхай. А я поеду... жить. Я поднялся наверх, слыша, как хлопает дверь ее гардеробной. Я пытался читать, но буквы расплывались перед глазами. Через полчаса я вышел в коридор, чтобы спуститься за водой, и замер. Она выходила из своей комнаты. И на ней было... другое платье. Короткое, ярко-красное, с открытыми плечами и глубоким вырезом. Оно кричало. Оно бросало вызов. Оно было настолько откровенным, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Она ловила мой взгляд в отражении в зеркале, и на ее губах играла та самая, знакомая ухмылка. — Что-то не так? — спросила она, не поворачиваясь. — Кажется, твоя «уставшая» жена собирается развеяться. — Куда? — прозвучал мой голос, хриплый от неожиданности и какого-то непонятного гнева. — Это мое дело, — она наконец обернулась. Ее взгляд был вызывающим. — Ты же не будешь ревновать, правда? Ведь это просто вопрос моей... репутации. Она прошла мимо меня, оставив шлейф дерзких, пьянящих духов. Я слышал, как хлопнула входная дверь, как заурчал двигатель ее машины и звук постепенно затих в ночи. Я остался стоять в пустом, тихом коридоре. И впервые за долгое время я почувствовал не просто злость. Я почувствовал нечто острое, колющее и до боли знакомое. Ту самую ревность, которую она так яростно отрицала. Она уехала. Неизвестно куда. В том платье, которое говорило лишь об одном. Игра продолжалась. Но теперь она шла на ее условиях. И я, с своей стороны площадки, внезапно понял, что совершенно не готов к ее ходам. И к тому хаосу, который она привнесла в мой строго распланированный ад. Его лицо, когда он увидел меня в этом платье, стало моей маленькой, мгновенной наградой. Это того стоило. Стоило часа, проведенного перед зеркалом в поисках самого вызывающего наряда. В его глазах мелькнуло нечто большее, чем раздражение. Что-то темное, ошеломленное, почти... животное. Да, мне нравилось злить его. Нравилось видеть, как трескается его каменная маска спокойствия. Это было единственное, что заставляло меня чувствовать себя живой в этом аду притворства. Я выехала за ворота, смеясь от ощущения свободы. План был прост: выгулять это платье, пропустить пару коктейлей в каком-нибудь шумном баре и посмотреть, хватит ли у Даррена совести позвонить и поинтересоваться, где его законная супруга. Я уже представляла себе его сдавленный, раздраженный голос. И тут пришло сообщение. От Марка. Моего старого приятеля из университета, с которым мы когда-то готовились к экзаменам и пару раз целовались на вечеринках, так и не перейдя черту. «Слухи говорят, ты вернулась в город замужней дамой. Поздравляю? Давай как-нибудь встретимся, вспомним старые добрые времена». Идея возникла мгновенно. Почему бы и нет? Марк был веселым, неопасным, и он не имел ни малейшего отношения к миру Уоллесов-Уильямсов. Это был идеальный способ «развеяться». Я ответила, не думая о последствиях: «Старые времена зовут. Гуляем сегодня?» Мы встретились у фонтана в центре города. Марк, все такой же кудрявый и улыбчивый, свистнул, увидев мое платье. — Айла Уоллес, вернее, теперь наверное Уильямс... Ты выглядишь так, будто собралась поджечь этот город, а не погулять по нему. — Именно так и есть, — рассмеялась я, ловя его восхищенный взгляд. И почувствовала прилив уверенности. Вот оно. Простое, человеческое общение. Без подтекста, без ненависти. Мы бродили по торговому центру, я покупала глупые безделушки, которые он тут же надевал на себя, мы смеялись как сумасшедшие. Потом пошли в модный ресторан на крыше. Я заказала вино, много вина. Говорила громко, смеялась еще громче, стараясь заглушить голос в голове, который спрашивал: «А что сейчас делает Даррен? Сидит в своей комнате и злится?» Именно в тот момент, когда Марк рассказывал очередную дурацкую историю, а я, откинувшись на спинку стула, смеялась, запрокинув голову, и почувствовала щелчок. Негромкий, но отчетливый. Как хруст ветки в тихом лесу. Я обернулась. Из-за пальмы мелькнуло объектив. Папарацци. Сердце упало. Марк ничего не заметил, но веселье как рукой сняло. Пришло сообщение от моей подруги Лизы : «Айла, ты в топе светских сплетниц. «Новобрачная Айлина Уильямс замечена в откровенном наряде с загадочным мужчиной вскоре после свадьбы». Проклятье. Весь вечер пошел прахом. Теперь это был не побег, а скандал. Я вернулась домой далеко за полночь, уставшая, раздраженная и слегка пьяная. В особняке царила тишина. «Наверное, спит», — с облегчением подумала я, снимая туфли. Я прошла на кухню за водой. И замерла на пороге. Свет был включен. За столом, склонив голову на сложенные руки, сидел Даррен. Рядом с ним стояла пустая бутылка виски. Он спал. Его волосы были растрепаны, рубашка расстегнута. Лицо во сне казалось молодым и уязвимым, без привычной маски холодности или гнева. На столе лежал его телефон. Экран был активен, и на нем ярко светилась та самая статья с фотографией меня и Марка. Что-то внутри меня сжалось. Это была не та драматическая сцена, которую я себе представляла. Не было криков, обвинений. Была только эта горькая, одинокая фигура, уснувшая за столом с бутылкой виски и доказательством моего безрассудства перед глазами. Я стояла и смотрела на него, и моя злость куда-то ушла, сменившись странным, щемящим чувством вины. Я хотела его позлить, да. Но я не хотела... этого. Не хотела видеть его сломленным. Потому что в его позе не было злобы. Была усталость. Та самая усталость, которую я знала слишком хорошо. Тихо, чтобы не разбудить, я налила стакан воды и поставила его рядом с ним. Потом набросила на его плечи плед, лежавший на диване. Моя маленькая победа внезапно обернулась горьким поражением. Я выиграла сражение, но вид моего «врага», побежденного не моими словами, а молчаливым отчаянием, заставил меня понять, что эта война никого не сделает победителем. Только жертвами. И я была не готова к тому, чтобы увидеть его в этой роли.

Даррен

Первое, что я ощутил — это молоток, отбивающий ритм у меня в висках. Второе — плед на плечах. Я лежал головой на столе, и сквозь опущенные жалюзи в кухню пробивался резкий утренний свет, резавший глаза даже сквозь веки. Пахло кофе. Горьким, крепким. Память вернулась обрывками. Пустая бутылка виски. Статья в таблоиде. Ее фото в этом проклятом красном платье с каким-то улыбающимся идиотом. Я поднял голову, и мир поплыл. На столе передо мной стоял стакан с чистой водой. Рядом — две таблетки от головной боли. И лежал тот самый плед. И тут я увидел ее. Айлина стояла у плиты, спиной ко мне. На ней были только шелковый халат, завязанный на талии, и, судя по силуэту, ничего больше. Она что-то помешивала на сковороде. Картина была до абсурда мирной. Домашней. — О, жив, — ее голос прозвучал безразлично, она даже не обернулась. — А то я уже думала, вызывать санитаров для утилизации трупа. Я попытался что-то сказать, но вместо слов получился лишь хрип. Я сделал глоток воды, с трудом проглотил таблетки. Гнев, густой и едкий, как желудочный сок, поднимался по горлу. — Ты в курсе, — начал я, и голос мой звучал чужим, сорванным, — что мы теперь главная сплетня во всех желтых изданиях? Что обо мне пишут как о ублюдке, который не может уследить за своей женой через неделю после свадьбы? Она наконец повернулась. Лицо ее было свежим, спокойным, а в глазах танцевали знакомые чертики насмешки. — О, бедняжка. Испортили твой безупречный имидж? Прости, я не подумала, что твоя хрупкая репутация не переживет фотографии с моим старым другом. — Другом? — я встал, схватившись за стол, чтобы не шатнуться. Голова закружилась. — Ты была с ним в ресторане! В платье, в котором... Ты выглядела как... — Как что? — она бросила лопатку на плиту с грохотом. Ее спокойствие испарилось в один миг. — Как женщина, которая пошла поужинать? О, ужас! Кто-то быстрее тебя сообразил пригласить меня в люди, а не запирать в этой тюрьме! — Я не запираю тебя.Я просил быть благоразумной! Но тебе, как всегда, плевать на последствия.Тебе плевать, что из-за твоих выходок мой отец... — я вовремя остановился, сжав зубы. Ее глаза сузились. — Что твой отец? Что он сделает, Даррен? Отшлепает непослушного мальчика? Или отберет у тебя новые игрушки? — она подошла ко мне вплотную, и ее халат распахнулся, обнажив ключицы. От нее пахло кофе и ее духами. — Может, хватит прятаться за папину спину? Ты же большой мальчик. Каждая ее фраза была ударом хлыста. Она знала, куда бить. Я был так зол, что видел красные пятна перед глазами. — А ты всегда была такой эгоистичной стервой? Или замужество так на тебя повлияло? Я ожидал, что она взорвется. Будет кричать, швырять вещи. Но она сделала то, чего я никак не мог предугадать. Она резко развернулась, подошла к плите, сняла сковороду и выложила яичницу с беконом на тарелку. Затем поставила ее передо мной на стол с таким грохотом, что тарелка чуть не треснула. — Ешь, — бросила она ледяным тоном. — Чтобы было чем блевать, когда будешь жалеть себя дальше. И она ушла. Просто вышла из кухни, оставив меня одного с дымящейся тарелкой, дикой головной болью и кашей из гнева, обиды и полнейшего недоумения. Я смотрел на эту яичницу. Она была идеальной. Бекон хрустящим, яйца — той самой прожарки, которую я предпочитаю. Откуда она знала? Я никогда не говорил ей таких мелочей. И в этот момент мой гнев начал медленно оседать, уступая место полной растерянности. Кто она? Демон, пришедший мучить меня? Или... запутавшаяся девчонка, которая, как и я, не знает, как выпутаться из этой ловушки, и потому бьет больнее всего, что попадается под руку, даже если это я? Я не тронул еду. Но и не выбросил. Я просто сидел и смотрел на нее, чувствуя, как стены нашего общего ада сдвигаются еще немного, становясь теснее, сложнее и невыносимее. Потому что ненавидеть ее было просто. А вот понять — казалось невозможным. И от этого было еще страшнее.