Брак по обману

Айлина

Обратная дорога в особняк прошла в гробовой тишине. Давящей, звенящей, как воздух перед грозой. Слова Даррена вертелись у меня в голове, выстраиваясь в чудовищно логичную картину. Он был прав. У отца полно врагов. Мои подозрения насчет Даррена — это и правда паранойя, вызванная стрессом и нашей токсичной атмосферой. Кто он такой, чтобы организовать нечто подобное? Красивая картинка, марионетка в руках своего отца. Не больше. Но почему тогда его отстраненность за последние дни сменилась на сегодняшнюю показную, почти агрессивную попытку «наладить отношения»? Это было неестественно. Как будто он играл роль, текст для которой ему кто-то подсунул. Мы вошли в дом. Воздух в гостиной показался мне спертым, несмотря на открытые окна. Даррен прошел к бару, налил себе виски и залпом выпил, стоя ко мне спиной. Он всё время был, каждый абсолютно раз, это уже ненормально. Его плечи были напряжены до каменной твердости. — Ну что, — я не выдержала тишины, срывая с себя туфли. — Доволен? Прогулка удалась. Папарацци должны быть в восторге. Жаль, финал испортили. Он медленно обернулся. Его лицо было искажено гримасой, которую я раньше не видела. Это была не холодная злость, а что-то дикое, почти отчаянное. — А чего ты хотела, Айлина? — его голос прозвучал громче, чем нужно, и от этого вздрогнула даже люстра. — Чтобы мы приехали под ручку и устроили семейный совет с твоим отцом? Может, печеньем угостим взломщиков? Его тон был таким ядовитым, что меня будто обдали кипятком. Вся моя логика, все самоубеждения рухнули в один миг, сметенные волной чистой ярости. — Не смей на меня кричать! — я шагнула к нему, сжимая кулаки. — Я не виновата в том, что твоя идеальная семейная картинка трещит по швам из-за каких-то внешних проблем! Или это ты так переживаешь, что твой папочка останется без куска пирога Уоллесов? Это было ниже пояса. Я знала это. Но мне было плевать. Его глаза вспыхнули. — А твоя проблема в том, что ты везде ищешь заговор! — он кричал теперь, и его голос гремел по всему дому. — Ты не можешь просто принять, что мир не вращается вокруг твоего бредового спектакля! Может, хватит играть в детектива и начать вести себя как взрослый человек? «Бредовый спектакль». Эти слова стали последней каплей. Я схватила первый попавшийся предмет со стола — хрустальный стакан — и со всей силы швырнула его в камин. Стекло разбилось с оглушительным треском, рассыпавшись тысячей осколков. — ВЗРОСЛЫЙ ЧЕЛОВЕК? — закричала я, и голос сорвался на визг. — Ты говоришь мне о взрослости? Ты, который пляшет под дудку своего отца и женится по приказу! Ты — ходячая кукла, и вся твоя жизнь — ЭТО СПЕКТАКЛЬ! Только ты даже свою роль выбрать не можешь! Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Грудь вздымалась, в глазах стояли черные точки. Я ненавидела его. Ненавидела до тошноты, до головокружения. Ненавидела за его ложь, за его покорность, за то, что он заставил меня чувствовать себя сумасшедшей. — Знаешь что? — он выдохнул, и его взгляд стал пустым и усталым. — Я не могу больше этого выносить. Я уезжаю. Он развернулся и пошел к двери. Его уход, его отступление должны были стать моей победой. Но вместо торжества я почувствовала лишь стремительно нарастающую панику и пустоту. — Да беги! — крикнула я ему вслед, и мир вокруг поплыл. Стены закачались, свет померк. — Беги, как всегда! Трус! Я сделала шаг, чтобы пойти за ним, чтобы крикнуть еще что-то, но ноги стали ватными. Пол ушел из-под ног. Последнее, что я увидела, прежде чем сознание поглотила черная пелена, это его спину в дверном проеме. И последнее, что я почувствовала, был не гнев, а всепоглощающее, животное отчаяние. Потом наступила тишина.

Даррен

Я уже почти был у двери, моя рука тянулась к ручке, чтобы навсегда вырваться из этой душной атмосферы ненависти. Ее слова «Трус!» жгли спину, но я готов был стерпеть и не такое. Лишь бы оказаться подальше. Лишь бы не слышать, как разбивается наше общее безумие. И в этот момент за моей спиной раздался грохот. Не резкий, как от разбитого стакана, а глухой, тяжелый. Звук падающего тела. Сердце остановилось. Я обернулся. Айлина лежала на кафельном полу гостиной без движения. Ее белое платье разметалось вокруг, как лепестки увядшего цветка. Голова была запрокинута, а из-под светлых волн волос на виске сочилась тонкая струйка крови, алая на фоне бледной, как мрамор, кожи. Она ударилась о край каменного стола, когда падала. «Боже... нет...» Время замедлилось. Я бросился к ней, рухнув на колени. Осторожно, дрожащими пальцами, я откинул волосы с ее лица. Кожа была ледяной. — Айлина? — мой голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. — Айлина, просыпайся. Это не смешно. Я тряс ее за плечо, легонько похлопывал по щекам. Никакой реакции. Только ровное, пугающе тихое дыхание. Паника, холодная и липкая, поднялась по горлу, сдавив его. Это был не обморок от духоты. Это было что-то другое. Я рывком вытащил телефон. Пальцы не слушались, я дважды промахнулся, набирая номер скорой. Голос в трубке казался доносящимся из другого измерения. — Скорая, скорее! Потеря сознания, падение, травма головы! — я выпалил адрес, чувствуя, как комната плывет перед глазами. Потом я позвонил ее родителям.Джонатан Уоллес взял трубку после первого гудка. — Даррен? Что случилось? — С Айлиной... — я сглотнул ком в горле. — Она упала. Без сознания. Я вызвал скорую. Последовала секунда оглушительной тишины, а затем его голос, ставший вдруг стальным: — Мы выезжаем. Я снова опустился рядом с ней на пол, не в силах оторвать взгляд от алой капли на ее виске. Я боялся прикоснуться к ране. Боялся сделать хуже. В голове проносились обрывки мыслей: «Это я виноват. Это я довел ее. Мои слова, мой уход...» Чувство вины было таким острым, что хотелось кричать. Вся моя ложь, вся эта игра вдруг показалась ничтожной, детской забавой по сравнению с хрупкостью того, что лежало передо мной. Показалось, что прошла вечность, хотя на самом деле скорая приехала через десять минут. Пока медики осматривали ее, я стоял в стороне, чувствуя себя бесполезным и виноватым. Ее родители ворвались в дом как ураган. Ее мать, Изабелла Уоллес с рыданием бросилась к дочери, а Джонатан схватил меня за локоть с такой силой, что стало больно. — Что произошло? — его глаза были сузившимися щелочками. — Мы... говорили, — я не мог вымолвить слово «ругались». — Она разнервничалась из-за новостей о взломе... и упала. Просто... упала. Он что-то пробормотал сквозь зубы и отпустил меня. В больнице, в стерильной палате, время растянулось в бесконечность. Айлина лежала под капельницей, все такая же бледная и безответная. Врачи говорили что-то про сильный стресс, вегетативную реакцию,. Я не все понимал, я только смотрел на нее и надеялся — впервые за долгие годы — чтобы она открыла глаза. Чтобы она посмотрела на меня с ненавистью, с гневом, с чем угодно, только не с этой мертвенной пустотой. И вот, спустя несколько часов, ее пальцы дрогнули. Потом она тихо застонала. Ее веки затрепетали и медленно поднялись. — Айлина? Солнышко? — ее мать схватила ее руку. Она смотрела в потолок пустым, невидящим взглядом. Потом ее глаза медленно сфокусировались на матери, на отце. Ко мне она не смотрела. — Что... что случилось? — ее голос был слабым, хриплым. — Все хорошо, дочка, ты в больнице. Ты упала, — сказал Джонатан, гладя ее по руке. Его голос был неожиданно мягким. Тут ее взгляд наконец упал на меня. В нем не было ни злости, ни упрека. Было лишь недоумение и усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость. — Вы... поругались? — спросила Изабелла, глядя то на меня, то на дочь. Айлина медленно покачала головой, и я увидел, как ей больно. — Нет... просто... я закружилась голова. От жары, наверное. Она лгала. Она защищала меня. От своего же отца. Эта мысль ударила меня с новой силой. Джонатан отвел меня в сторону. — С ней такое бывает с детства, — сказал он тихо, но в его тоне сквозило напряжение. — Когда сильно перенервничает. Но чтобы до обморока... Вы точно не ссорились? Она что-то скрывает. Я посмотрел ему прямо в глаза, чувствуя, как предательски краснею. — Нет, сэр. Я... повысил голос. Из-за всей этой ситуации с бизнесом. Я был на взводе. Но я никогда не позволил бы себе орать на нее. — Это была полуправда, но произнести ее было невыносимо трудно. Он изучающе посмотрел на меня, потом кивнул, не до конца убежденный. — Смотри, Даррен. Береги ее. Нервы у нее слабые. Когда мы остались в палате одни — ее родители вышли поговорить с врачом, — я подошел к кровати. Она лежала, глядя в окно. — Прости, — прошептал я. Это было все, что я мог сказать. Она медленно перевела на меня взгляд. В ее глазах не было прощения. Но не было и ненависти. Была лишь тяжелая, бездонная печаль. — Не надо, — тихо сказала она и закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Я стоял рядом с ее кроватью, и тишина между нами была густой, как кровь. Она лежала с закрытыми глазами, но по напряжению ее ресниц я видел, что она не спит. Она ждала, что я скажу. Ждала какого-то слова, жеста, который либо окончательно ее добьет, либо даст призрачный шанс. И именно в этот момент в кармане завибрировал телефон. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я знал, кто это, еще не глядя. Отец. Как стервятник, чуящий кровь. Я вышел в безлюдный больничный коридор. Трубка была холодной против уха. — Ну что, как наша невеста? — раздался голос Рассела. В нем не было ни капли беспокойства, только плохо скрываемое любопытство. — В больнице. Сотрясение, — выдавил я, сжимая раковину так, что пальцы забелели. — Хм. Неосторожно. Слишком много драмы, сынок. Нам нужна стабильность, а не истерики. Твоя задача — успокоить ее, а не доводить до обмороков. Понял? И не вздумай раскисать. Сейчас как раз время проявить «заботу», пока они уязвимы. Втереться в доверие. Его слова были как плеть. Он не видел в ней человека — только инструмент, который дал сбой. И я... я чуть не поддался. Чуть не позволил этому хрупкому мосту, что возник между нами за сегодняшний ужас, укрепиться. Это было бы легко. Сыграть роль раскаивающегося мужа. Просить прощения. Возможно, даже получить его. Но именно тогда до меня дошла вся глубина пропасти. Если я сейчас поддамся, если позволю этой связи, этой странной, искалеченной близости стать сильнее — что будет, когда правда всплывет? Когда она узнает, что я был не просто невольным участником, а орудием в разрушении ее семьи? Боль, которую она почувствует, будет не в тысячу, а в миллион раз сильнее. Она не просто будет ненавидеть меня. Она будет сломлена. А я... я не переживу этого взгляда. Взгляда не просто ненависти, а предательства того крошечного доверия, что могло возникнуть. Лучше уж быть для нее монстром с самого начала. Четким, предсказуемым, одномерным. Чтобы когда грянет гром, ей было проще. Чтобы она могла ненавидеть меня всей душой, не оглядываясь на эти жалкие проблески чего-то другого. Я посмотрел на дверь ее палаты. За ней была женщина, которую я чуть не потерял, и чье падение стало для меня тревожным звонком. Слишком опасно. Слишком больно. — Понял, — холодно бросил я в трубку. — Я разберусь. По-своему. Я положил трубку. Решение кристаллизовалось внутри, тяжелое и безрадостное. Я вернулся в палату. Она по-прежнему лежала с закрытыми глазами. — Мне нужно уйти, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим, отстраненным. — Дела. Ты... выздоравливай. Она не ответила. Не пошевелилась. Но я увидел, как сжались уголки ее губ. Удар достиг цели. Выйдя из больницы, я дал себе три жестких правила.Нужно держать дистанцию. Проводить дома минимум времени. Стать тенью.Быть холодным, резким, предсказуемо неприятным.Не давать ни единого шанса для сближения.Помнить всегда: любая мягкость сейчас — это жестокость в будущем. Лучше горькая правда ненависти, чем сладкая ложь надежды, за которой последует смертельный удар. Я сел в машину и долго сидел, глядя на яркий свет больничных окон. Где-то там была она. И наш общий ад только начинался. Но теперь это был ад, который я выбрал сознательно. Ад одиночества и вражды, который я предпочел аду предательства и неизбежной, окончательной боли. Чтобы когда-нибудь, в конце этого пути, ей было проще меня ненавидеть. А мне — исчезнуть из ее жизни, не оставив в душе ничего, кроме облегчения от того, что кошмар закончился. Это было самое тяжелое решение в моей жизни. И самое необходимое.