Брак по обману

Айлина

Неделя. Целых семь дней моя жизнь свелась к размеру спальни и прилегающей к ней гостиной. Врачи отпустили домой под наблюдение, и этим наблюдением стали две тихие, улыбчивые сиделки, которые следили за каждым моим вздохом. Они были тенью, призраком, напоминанием о том, что со мной случилось нечто, что вывело меня из строя. Я чувствовала себя ужасно. Не только из-за слабости и периодических головокружений. Из-за вакуума. Даррен исчез. Нет, он физически присутствовал в особняке — я слышала, как рано утром хлопала входная дверь, как глубокой ночью его шаги мерно отбивали такт по мрамору холла. Но он стал призраком. Невидимым, неуловимым. Сначала я злилась. Потом начала анализировать. А что, если он прав? Что если эта стена, которую он возвел, — не проявление чёрствости, а отчаянная попытка самозащиты? Мы оба пешки в игре наших отцов. Может, он просто лучше меня понял, что любое сближение — это мина замедленного действия? Что больно будет еще сильнее, когда все это рухнет? Мысль о том, что он мог найти утешение на стороне, проскользнула как холодная змейка. Ну и пусть. Какая разница? Между нами все равно ничего не могло быть. Должно было быть. Эта идея казалась логичной, но почему-то оставляла во рту горький привкус. Когда я окончательно окрепла, раздался звонок от матери. — Солнышко, мы соскучились! Приезжайте с Дарреном на воскресный обед. Как в старые добрые времена. «Старые добрые времена» были месяц назад, и ничего доброго в них не было. Но я согласилась. Любой повод вырваться из стеклянного колпака своего выздоровления был на вес золота. Уговорить Даррена стало отдельным квестом. Он ответил на мое сообщение (да, мы теперь общались через сообщения) сухим: «Буду, если смогу. Работа». Но он пришел. Вошел в гостиную родителей с видом человека, идущего на казнь. Он был в своем обычном безупречном виде, но под глазами лежали темные тени. Этот обед был самым неловким мероприятием в моей жизни. Мы сидели за столом, уставленным изысканными блюдами, и делали вид, что все прекрасно. Мать болтала без умолку, отец бросал на нас изучающие взгляды. Мы с Дарреном молчали. Абсолютно. Мы пили чай, отламывали кусочки круассанов, и воздух между нами трещал от невысказанного. Любой попытке родителей завести общий разговор он отвечал односложно: «Да», «Спасибо», «Все хорошо». Его отстраненность была физически ощутимой. Он был здесь, но его мысли витали где-то за миллион миль. Когда мы наконец собрались уходить, мать прошептала мне на ухо: «Милая, с ним все в порядке? Он такой... замкнутый». — У него много работы, — отмахнулась я, чувствуя, как сжимается сердце. На пороге он надел пальто и, не глядя на меня, бросил: — Мне нужно в агентство. Не жди. И ушел. Не «до вечера», не «позвоню». Просто «не жди». Я смотрела, как его фигура удаляется по подъездной аллее, и ощущала одиночество такой чудовищной силы, что оно перехватывало дыхание. Я вернулась в наш особняк. Он был огромным, чистым, бездушным. Тишина здесь была иной, чем у родителей. Здесь она была живой. Она была наполнена эхом наших ссор, нашим молчанием, его отсутствием. Мне было одиноко. До ужаса, до физической боли. Я стояла посреди гостиной, там, где неделю назад лежала без сознания, и понимала, что выздоровела только телом. Душа была все так же разбита. И самое страшное было то, что единственный человек, который мог понять масштаб этой катастрофы, добровольно стал моим тюремщиком, построив между нами стену такую высокую, что я даже не видела, по какую сторону она оставила больше боли — по его или по мою.

Даррен

Целые дни я убивал в спортзале. Изматывал себя до седьмого пота, пока мышцы не горели огнем, а в голове не оставалось места ни для каких мыслей. Потом — долгие, бесцельные часы в пустой студии после съемок, когда все уже разошлись. Я притворялся, что работаю над портфолио, а сам просто сидел в темноте, глядя на свои фотографии на мониторе. На этого улыбающегося незнакомца с пустыми глазами. После того леденящего душу «обеда» у Уоллесов, когда я видел, как Айлина старается не смотреть на меня, я понял — нужно бежать. Куда угодно. Лишь бы не возвращаться в тот особняк, где каждый угол напоминал о моей вине и о той стене, которую я сам возвел. И тогда я встретил Майкла. Старого приятеля по модельному бизнесу, человека с простыми запросами и легким отношением к жизни. Он хлопнул меня по плечу на выходе из агентства. — Даррен, черт возьми! Женатый мужчина! Ты похож на привидение. Тебе нужно развеяться. Сегодня у меня тусовка. Без пафоса, свои ребята. Пошли. Обычно я бы отказался. Для меня правда все тусовки были,чем-то ужастным. Но мысль о тишине особняка и о том, что Айлина, возможно, слышит каждый мой шаг, заставила меня кивнуть. «Да. Почему бы и нет». Тусовка была в лофте где-то на окраине городка. Громкая музыка, толпа, дешевое пиво. Все, что я обычно ненавидел. Я стоял у стены с бутылкой в руке, и ко мне то и дело приставали какие-то девчонки. Они видели мое лицо, узнавали его и думали, что я — легкая добыча. Я мягко, но твердо отшивал их. Мне было не до того. Их прикосновения, их навязчивые улыбки вызывали тошноту. Единственное лицо, которое я хотел видеть, было за много миль отсюда, и я сделал все, чтобы оно смотрело на меня с ненавистью. И вот, сквозь толпу, я увидел ее. Сначала не поверил. Показалось. Но нет. Это была она. Кейт. Она почти не изменилась. Те же веснушки на носу, тот же озорной огонек в карих глазах, который теперь, правда, потускнел. Она стояла одна, прислонившись к бару, и крутила в пальцах бокал с вином. Наши взгляды встретились. Сначала удивление, потом настороженность, а затем — что-то вроде горького признания. Она медленно подошла. — Даррен Уильямс. Неузнаваем. В смысле, узнаваем слишком хорошо, — она крикнула, чтобы перекрыть музыку. Мы нашли относительно тихий угол. Разговор давался тяжело. Мы оба были уже изрядно пьяны. — Ну, рассказывай, как там жизнь в золотой клетке? — спросила она, и в ее голосе не было злобы, только усталая ирония. — Я видела фото твоей жены. Красивая. Похоже на тебя. Холодная, идеальная. — Все не так, как кажется, — пробормотал я, отхлебывая пиво. Оно было горьким, как правда. — А у тебя как? Она пожала плечами, опустив глаза. — Да так. Работа. Дом. Никого нет. Иногда бывает одиноко. До чертиков. В ее словах была такая знакомая, такая родная боль одиночества, что что-то сжалось у меня внутри. Это была та самая боль, от которой я бежал. — Мне жаль, Кейт. Знаешь, насчет того, что было... мне жаль, что все так вышло. — Да ладно, — она махнула рукой, но я видел, как блеснули слезы на ее глазах. — Мы были детьми. Ты был под каблуком у своего отца. Я была наивной дурой. Классическая история. Мы говорили еще о всякой ерунде, но основное было сказано. Мы были двумя одинокими людьми, пьяными и несчастными, нашедшими друг друга в шумной толпе. И в этот момент из-за колонны мелькнула вспышка. Папарацци. Я даже не успел среагировать. Кейт увидела это. И я увидел, как в ее глазах что-то щелкнуло. Возможно, обида. Возможно, желание сделать больно. Возможно, просто пьяная бравада. Она резко наклонилась ко мне, схватила за лицо и поцеловала. Глубоко, не скрываясь. Ее губы были влажными от вина и солеными от слез. В этом поцелуе не было страсти. Была тоска. Была месть. Было прощание. Я не оттолкнул ее сразу. На секунду я просто позволил этому случиться. Позволь себе упасть. Позволь всему рухнуть. Потом я мягко отстранился. Мы стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга. Музыка гремела, вокруг смеялись люди, а наша маленькая трагедия подошла к концу. — Прости, — прошептала она. — Не за что, — ответил я. Потому что не за что было просить прощения. Мы были просто двумя кораблями, которые случайно столкнулись в ночи, чтобы продолжить свой путь в одиночестве. Но я знал, что этот поцелуй, эта вспышка камеры — это не конец. Это было начало нового акта в моем личном аду. И на этот раз я был главным режиссером собственного падения.

Айлина

Первой прислала ссылку Рэйчел. Просто смайлик с широко открытыми глазами и заголовок: «Даррен Уильямс не грустит в одиночестве! Первая любовь модели утешает его спустя годы!» Я сидела в гостиной, с пустым чаем в руках, и мир сузился до экрана телефона. Фотография была зернистой, сделанной из укрытия, но на ней невозможно было ошибиться. Даррен. И какая-то девушка с веснушками. Они целовались в каком-то темном углу клуба. У него был такой потерянный вид, а у нее — жаждущий. Сначала не было ничего. Пустота. Как будто кто-то выключил все чувства разом. А потом накатила такая волна боли, что я согнулась пополам, рыдая в подушку. Это были не тихие, изящные слезы, а рыдания, выворачивающие наизнанку. Я не ревновала. Нет. Это было что-то хуже. Это было чувство полного предательства и абсолютного непонимания. Почему? Почему сейчас? Он, который ненавидел тусовки, который был одержим контролем и имиджем. Он, который строил из себя холодного и отстраненного. Он пошел в клуб и позволил себя поцеловать на виду у всех. Это была не случайность. Это был поступок. Но какой? Вызов мне? Желание сделать больно? Или он действительно так несчастен со мной, что ему потребовалось бежать в объятия бывшей? Я плакала до тех пор, пока не осталось сил. Потом слезы закончились, и наступила ледяная ясность. Если это игра, то я научусь играть по-новому. Если он хочет войны на расстоянии, я покажу ему, что значит настоящая битва. Я приняла душ, ледяной, чтобы смыть следы слабости. Надела черные узкие джинсы,и на него белый кардиган. Нанесла темные тени, чтобы скрыть следы слез. В зеркале на меня смотрела не сломленная дурочка, а Айлина Уоллес. Холодная, злая и готовая на все. Когда стемнело, я, не раздумывая, написала Марку: «Вытащи меня. Куда угодно. Сейчас». Он приехал через двадцать минут, на своей старой машине. Увидев мое лицо, он ничего не спросил, просто обнял меня. — Поехали, — сказал он. Я отключила телефон. Вырубила геолокацию. Пусть поищут. Пусть поволнуются. Особенно он. Мы не поехали в клуб. Мы поехали к нему домой, в его скромную, но уютную квартирку в спальном районе, заваленную гитарами и книгами. Он налил мне вина, заказал пиццу, и мы сидели на полу, а я говорила. Говорила без остановки. О Даррене. О нашем фиктивном браке. О его отстраненности. О своем одиночестве. О сегодняшней фотографии. Я вывалила на него всю свою боль, все свое непонимание. Марк не перебивал. Он просто слушал, иногда вставляя: «Да он просто мудак, Айла» или «Ты слишком хороша для всей этой драмы». Его простота и прямоту были бальзамом на душу. Здесь не было подтекстов, интриг. Только дружба. Я осталась у него ночевать. Спала на диване, завернувшись в его старый плед, и впервые за долгое время сон был глубоким и без сновидений. Утром мы пили кофе на балконе, молча глядя на просыпающийся район. Потом пошли гулять. Мы бродили по знакомым с университета улочкам, зашли в парк, сели на скамейку у озера. Я снова говорила. Теперь уже не так истерично, а с горькой обреченностью. — Я не понимаю, Марк. Я пыталась его ненавидеть. Но сейчас я понимаю, что мы в одной ловушке. И вместо того, чтобы пытаться выбраться, мы просто причиняем друг другу боль. Зачем? Чтобы доказать, кто сильнее? — Может, он просто боится? — предположил Марк. — Боится, что если вы сблизитесь, то будет еще больнее, когда все рухнет. Его слова попали в точку. Но это не делало меньше больно. Солнце уже клонилось к закату, когда мы собрались идти назад. Я чувствовала себя опустошенной, но очищенной. Решение созрело внутри: хватит. Хватит играть в его игры. Нужно поговорить. Прямо. Жестко. Вынести это на свет. Мы шли по аллее к его дому, и я уже начала формулировать в голове сообщение Даррену, когда мое сердце вдруг замерло. Напротив подъезда Марка, прислонившись к стене, стоял он. Даррен. Он был в той же одежде, что и вчера, смятый, небритый. Его лицо было серым от усталости, а в глазах пылал такой огонь, что по моей коже побежали мурашки. Он смотрел на нас. На меня. На Марка. И в его взгляде было нечто первобытное. Не злость. Не ревность. Нечто гораздо более страшное и неконтролируемое. Я остановилась как вкопанная, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Игра внезапно вышла на новый уровень. И я поняла, что абсолютно не готова к его следующему ходу.

Даррен

После того поцелуя в клубе мир для меня перевернулся. Вернее, рухнул. Я вырвался из объятий Кейт, пробормотал что-то невнятное и бежал оттуда, как от чумы. В ушах стоял оглушительный звон, перекрывавший музыку. Ее губы, влажные и соленые, жгли мою кожу позором. Я не помнил, как добрался до машины. Я сидел за рулем, уставившись в одну точку, и чувствовал, как по телу проходит крупная дрожь. Что я наделал? Один глупый, пьяный, вымученный поцелуй — и все, к чему я так долго и осторожно шел, могло рухнуть. Вернувшись в особняк, я сразу почуял тишину. Не обычную, пустующую, а гнетущую, мертвую. Я прошел по комнатам, нарастающая паника сжимая горло. — Айла? — мой голос прозвучал глухо в пустоте. Никакого ответа. Ее спальня была пуста, кровать заправлена. В гостиной никого. Холодный ужас начал медленно заполнять меня, поднимаясь от пяток к макушке. Она не могла просто так уйти. Не после всего. Я сорвался наверх, в свою комнату, и начал названивать ей. Абонент недоступен. Снова и снова. Я писал сообщения: «Где ты?», «Вернись домой», «Нам нужно поговорить». Состояние доставки не менялось. И тогда меня осенило. Новости. Она уже видела. Она видела эту проклятую фотографию. И теперь она исчезла. Мысль о том, что могут сделать ее родители, если узнают, что их дочь пропала из-за моего идиотского поступка, заставила меня похолодеть. Игра, месть, план отца — все это мгновенно померкло перед лицом простого, животного страха. Джонатан Уоллес меня прикончит. Буквально. И ему будет за это ничего. Я действовал на автомате. Я обзванивал всех ее подруг, которых знал Лизу, ее подругу-диджея. Голос Лизы был холодным: — Она мне ничего не говорила. И знаешь, Даррен, после того, что ты вытворяешь, я бы на ее месте тоже сбежала. Я облазил все известные мне клубы, бары, даже те парки, где мы гуляли однажды. Ничего. Город был огромным и безразличным. Она растворилась в нем. Под утро, изможденный, с помутневшим сознанием, я сидел в машине и в отчаянии бил кулаком по рулю. И тут я вспомнил. Майкл. Он что-то говорил о том, что тусовался с каким-то парнем, другом Айлины... Марком. Из университета. Это была единственная зацепка. Я снова позвонил Майклу. Тот, сонный и недовольный, пробурчал: — Чувак, отстань. Я знаю только, что того типа зовут Марк, и он живет где-то в районе Гринвич-Виллидж. Больше ничего не знаю. Этого было достаточно. Я потратил весь день. Я использовал все свои сомнительные связи из модельного бизнеса, обещал услуги, деньги. К полудню у меня был адрес. Небольшой, ничем не примечательный дом. Я приехал туда под вечер и замер в нерешительности. Что я скажу? Как объясню свое появление? Я стоял в тени напротив подъезда, чувствуя себя полным идиотом и сталкером. Часы тянулись мучительно медленно. Я почти уже решил уехать, отказаться от этой безумной затеи. И в этот момент я увидел их. Они шли по аллее, смеясь. Айлина и какой-то парень. Тот самый Марк. На ней были простые джинсы и кардиган, волосы были растрепаны ветром. Она улыбалась. По-настоящему. Такой улыбки я не видел у нее никогда. Она выглядела... легкой. Свободной. Счастливой. И это зрелище ранило меня больнее, чем любое ее слово ненависти. Потому что это было доказательством. Доказательством того, что без меня ей лучше. Что я — тот самый якорь, что тянет ее на дно. Они остановились у подъезда. И в этот момент она подняла голову и увидела меня. Наше взгляды встретились. Ее улыбка исчезла, сменившись шоком, а затем — ледяной стеной. Я стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как вся моя ярость, все отчаяние и вся боль последних суток сливаются в одно сплошное, неконтролируемое чувство. Я искал ее всю ночь, боялся за нее, а она... она была здесь. С ним. И улыбалась. Я не знал, что буду делать. Но я знал, что сейчас произойдет что-то непоправимое. Игра была окончена. Начиналась война без правил.