Брак по обману

Айлина

Когда я разблокировала телефон, у меня похолодела кровь. Десятки пропущенных звонков от отца. Сообщения, которые с каждой строчкой становились все жестче и тревожнее. «Айлина, немедленно перезвони!» «Где ты? Даррен не отвечает. Что там происходит?» «Если с тобой что-то случилось по его вине, я его уничтожу. Немедленно на связь!» Последнее сообщение было отправлено пять минут назад. Отец не бросал слов на ветер. Если он решил, что Даррен как-то навредил мне, и при этом мы оба недоступны... это была прямая дорога к катастрофе. Мысль о том, что отец может ворваться в особняк с командой юристов, а то и с чем похуже, заставила меня действовать. Я бросила Марку на ходу «Мне срочно нужно домой!» и, не слушая его вопросов, бросилась к своей машине. Я мчалась по ночному городу, нарушая все правила, сердце колотилось где-то в горле. Мне было не важно, что между нами произошло. Сейчас нужно было спасать ситуацию. Нужно было вытащить Даррена оттуда, спрятать, пока отец не начал действовать. Я ворвалась в особняк, ожидая увидеть его холодным, собранным, или, на худой конец, пьяным. Но то, что я увидела, приковало меня к месту. Он сидел на полу в прихожей, прислонившись к двери, сжавшись в комок. Он был белым как полотно, весь дрожал и хватал ртом воздух с таким ужасом в глазах, словно за ним гнался призрак. Сначала я онемела от непонимания. Что это? Спектакль? Но нет. Это было слишком реально. Слишком... беспомощно. И тогда я вспомнила. Мама. У нее бывали такие же приступы паники, когда дела шли плохо. Она учила меня: «Главное — дышать, солнышко. И смотреть на что-то одно. На что-то реальное». Я опустилась перед ним на колени, забыв обо всем — об обиде, о гневе, о Кейт. Я взяла его ледяные руки в свои и заставила его смотреть на меня. Я говорила с ним твердо, как с ребенком, заставляя его дышать, считать пуговицы, называть цвет моих глаз. Я видела, как паника в его глазах медленно отступает, сменяясь растерянным осознанием происходящего. И когда он, совсем обессиленный, уперся лбом в мой лоб, что-то во мне перевернулось. В этой немой просьбе о поддержке не было места нашей войне. Была только хрупкая, голая правда. Я не знала, сколько мы так просидели. Когда его дыхание выровнялось, я осторожно отодвинулась. Его волосы были мокрыми от пота. Я провела по ним рукой, не думая о том, что делаю, потом встала, налила в кухне стакан воды и подала ему. — Пей. Маленькими глотками. Он послушно выпил, руки его все еще слегка дрожали. Он смотрел на меня, и в его взгляде было столько вопросов, что у меня сжалось сердце. — Слушай, здесь нельзя оставаться, — сказала я, возвращаясь к суровой реальности. — Мой отец... он в ярости. Он думает, что ты меня похитил или еще что-то. Он тебя ищет. Нам нужно уехать. Сейчас же. Хоть куда-нибудь. Он молча кивнул, не споря. Та покорность, с которой он согласился, пугала больше, чем любое сопротивление. Мы молча собрали вещи в две спортивные сумки — быстро, без лишних слов. Я взяла ключи от своей машины. — Я поведу, — заявила я. Он был не в состоянии. Мы выехали в ночь. Я не знала, куда ехать, просто вела машину прочь от центра, прочь от особняка, от наших семей. В салоне царила тишина, но теперь она была другой. Не враждебной, а тяжелой, полной невысказанного. Я чувствовала его взгляд на себе. Он не отрывал глаз, изучая мой профиль при свете фонарей. — Спасибо, — наконец тихо произнес он. Его голос был хриплым. — Не за что, — буркнула я, глядя на дорогу. Потом не выдержала. Мне нужно было знать. — Что там было, Даррен? В клубе? С этой... Кейт? Он вздохнул, глубоко и устало. — Это была не она. Вернее, она, но... это была глупость. Мы оба были пьяны. Она увидела папарацци и... решила сделать больно. Или просто потому что могла. А я... я просто позволил. Мне было все равно. После той ссоры... мне было на все плевать. Его слова не оправдывали его, но в них была горькая правда. Правда о том, как мы оба пытались заглушить боль, причиняя ее друг другу. — А Майкл? — спросил он после паузы. — Ты была с ним всю ночь? — Майкл — мой друг. Просто друг. — Я посмотрела на него быстро. — В отличие от тебя, мне не нужно целоваться с кем попало, чтобы доказать что-то себе или другим. Он был в отчаянии,как от удара, и снова посмотрел в окно. — Я знаю. Прости. Мы снова замолчали. Но теперь тишина была наполнена не злобой, а усталым пониманием. Мы ехали в никуда, двое сломленных людей в машине, спасающихся от последствий собственных ошибок. И впервые за долгое время я не знала, что ждет нас впереди. Но я знала одно: сейчас, в эту минуту, мы были вместе. И, возможно, это было единственное, что имело значение.

Даррен

Я сидел в кресле пассажира и смотрел, как ночной город проплывает за стеклом. Улицы сменялись шоссе, огни фонарей сливались в длинные сверкающие полосы. Я чувствовал себя пустым. Выпотрошенным. Как после тяжелой болезни, когда от тела остается только слабость и смутная память о боли. Стыд жгёл меня изнутри. Она видела меня таким — беспомощным, трясущимся от паники, упершимся лбом в ее лоб, как ребенок, ищущий защиты. Я, который должен был быть сильным, который строил из себя неприступную крепость, рассыпался в прах от одного ее прикосновения. И вместо того чтобы отвернуться, она... помогла. Она вернула меня с того края, где я уже почти исчез. Я украдкой смотрел на нее. Руки ее уверенно лежали на руле, взгляд был прикован к дороге. В полумраке салона ее черты казались мягче, а в уголках губ залегла усталая складка. Она была похожа на воина после битвы. Красивая, гордая и бесконечно уставшая. Ее вопрос о Кейт повис в воздухе, и мой ответ прозвучал жалко и неубедительно. «Мне было все равно». Это была правда. В тот момент в клубе мне действительно было плевать на все. Но сейчас, глядя на ее сжатый профиль, я понимал, что это была самая страшная ложь — ложь самому себе. Мне было не все равно. Мне было до боли важно, что она подумает. И именно поэтому я так отчаянно пытался убежать. А потом она сказала про Майкла. «Просто друг». И в ее голосе не было вызова, только констатация факта. И этот факт больно ударил по моему самолюбию. Потому что он подчеркивал разницу между нами. Она, даже в гневе, сохраняла какую-то внутреннюю чистоту. А я... я сразу полез в грязь. — Куда мы едем? — наконец спросил я, потому что молчание стало невыносимым. — Не знаю, — она пожала плечами, не отрывая взгляда от дороги. — Просто едем. Пока не кончится бензин или не рассветет. А там... посмотрим. В ее словах была странная свобода. Та самая, которой мне так не хватало. Мы были двумя беглецами, у которых нет плана, нет цели. Только дорога и ночь. — Твой отец... — начал я, чувствуя, как сжимается желудок при одной мысли о Джонатане. — Я знаю, — она резко оборвала. — Я разберусь с отцом. Позже. Сейчас... сейчас просто едем. Она включила радио. Тихая, меланхоличная музыка заполнила салон. Это было лучше, чем тишина. Я откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Перед веками снова встали картины последних часов. Ее лицо, склонившееся надо мной. Тепло ее рук. Твердость в голосе, когда она заставляла меня дышать. Воспоминание было настолько ярким, что я снова почувствовал приступ слабости, но на этот раз это была не паника. Это было что-то другое. Что-то теплое и тревожное. Я открыл глаза и снова посмотрел на нее. На тонкую шею, на прядь волос, выбившуюся из хвоста. На эту уязвимую и в то же время невероятно сильную женщину за рулем. И впервые за долгое время я позволил себе подумать не о мести, не о плане, не о долге. Я позволил себе подумать о ней. Просто о ней. О том, каково это — быть запертой в золотой клетке. О том, как она, должно быть, боялась этого брака. О ее ночных побегах в клубы — не потому что она легкомысленна, а потому что это был ее единственный глоток свободы. И я понял, что мы с ней — не враги. Мы заложники. Заложники амбиций наших отцов. И наша война друг с другом была самой большой ошибкой. — Айлина, — тихо произнес я. Она повернула голову, на секунду встретившись со мной взглядом. — Что? Я хотел сказать «прости». Сказать «спасибо». Сказать что-то, что выразило бы всю кашу из чувств, бушевавших во мне. Но слова застряли в горле. Вместо этого я просто покачал головой. — Ничего. Просто... едем. Она кивнула и снова уставилась на дорогу. Но уголок ее губ дрогнул, будто она что-то поняла. Мы ехали в неизвестность. Но впервые за все время эта неизвестность не пугала. Потому что я был не один. И это было одновременно страшнее и прекраснее всего, что я испытывал до этого. Страшнее — потому что я начинал понимать, что терять мне есть что. Прекраснее — потому что в этом хаосе появилась крошечная, хрупкая точка опоры. И имя ей было Айлина.

Айлина

Мы ехали, пока дорога не уперлась в темную гладь воды. Я свернула на грунтовку и остановилась на пустынном берегу озера. Тишина была абсолютной, нарушаемая только плеском волн и нашим дыханием. Луна отражалась в воде длинной, дрожащей дорожкой. — Подожди тут, — сказала я Даррену и вышла из машины. В ближайшем круглосуточном магазине, ярком и бездушном, я набрала две бутылки: красного вина для себя и виски для него. Кассир сонно пробил покупку, не глядя на меня. Возвращаясь, я видела, как Даррен сидит в машине, неподвижный, и смотрит на озеро. В его позе была какая-то потерянность, которая заставляла мое сердце сжиматься. Мы сидели на капоте, закутавшись в пледы, которые я нашла в багажнике, и пили прямо из горлышка. Первый глоток виски заставил Даррена поморщиться, но затем он с облегчением выдохнул. Алкоголь развязывал языки и смывал остатки стеснения. — Расскажи о ней, — попросила я, глядя на звезды. — О Кейт. По-настоящему. Он помолчал, а потом начал говорить. Тихо, с остановками. Он рассказывал о веснушках на ее носу, о том, как они прятались от его отца, о ее доме, который пах пирогами. Голос его дрогнул, когда он дошел до развязки — до угроз отца и того звонка, в котором он разорвал все связи. — Я чувствовал себя последним подонком, — закончил он, делая большой глоток виски. — И до сих пор чувствую. — Зато твоя первая любовь была настоящей, — вздохнула я. — А у меня... одни сплошные «несерьезные отношения». Футболист из старшей школы, который целовался, как щенок. Художник, который влюблялся в каждый свой эскиз больше, чем в меня. Все это было просто... весело. Ничего настоящего. Мы допили первую бутылку и открыли вторую. Нас охватила та самая, пьяная и легкомысленная откровенность. — Ну что, мистер модель, — я подтолкнула его плечом, чувствуя, как язык заплетается. — Пришло время самого главного. Рассказывай про свой первый раз. Не стесняйся, я все равно тебя в полуобморочном состоянии видела, стыднее уже не будет. Он фыркнул, но в его глазах блеснул огонек. — Это было ужасно. Мне было шестнадцать. У нее была комната, обклеенная постерами каких-то эмо-групп. Дрэды. Ты представляешь? Дрэды! — он засмеялся, и смех его был непривычно свободным. — Все длилось минут пять. Пахло дешевым ладаном и подростковым отчаянием. А у тебя? — О, это был эпичный провал! — воскликнула я, заливаясь смехом. — Пляж. Песок везде. Везде, Даррен, ты представляешь? Песок! Потом я неделю чесалась. А он, кретин, потом хвастался всему универу, что «покорил Айлину Уоллес». Я чуть не умерла со стыда. Мы смеялись до слез, до боли в животе. Мы делились самыми нелепыми, самыми постыдными историями, и каждая из них стирала еще один кусок стены между нами. Мы были не врагами поневоле, а просто парнем и девушкой, которые напились под звездами и болтали о ерунде. Небо на востоке начало светлеть. По воде поползли первые розовые блики. — Эй, модель, — сказала я, спрыгивая с капота и пошатываясь. — Рассвет. Надо запечатлеть для инсты. Иди сюда, встань как дурак, смотри задумчиво вдаль. Он послушно встал, принял пафосную позу, а я, хихикая, снимала его на телефон. Потом он выхватил у меня телефон. — А теперь ты. Королева озера. Я закатала глаза, но встала у воды, откинула голову, изображая гламур. Он щелкал камерой, а я корчила рожицы, и мы снова смеялись, как сумасшедшие. — Знаешь что? — сказал он, опуская телефон. Его смех стих, а взгляд стал серьезным. — Ты намного красивее, чем на всех этих гламурных фото. Вот так, смеющейся. С растрепанными волосами. Тишина повисла между нами, но на этот раз она была теплой и сладкой. Мы стояли друг напротив друга, и алкогольная эйфория медленно уступала место чему-то другому. Чему-то тревожному и волнующему. Мы допили остатки и забрались обратно в машину, потому что стало зябко. Мы откинули сиденья, и между нами уже не было прежней дистанции. Наши плечи соприкасались. Потом он осторожно обнял меня за плечи, и я прижалась к нему, уткнувшись лицом в его свитер. Он пах виски, озерным воздухом и чем-то еще... своим. — Спасибо, что нашел меня тогда, — прошептал он в мои волосы. Я не ответила. Просто закрыла глаза. Мы уснули почти одновременно, под звуки плеска воды за стеклом и первые лучи солнца, прижимаясь друг к другу, как два корабля, нашедших наконец тихую гавань после долгого шторма. И впервые за долгое время я не думала ни о войне, ни о предательстве, ни о будущем. Я просто чувствовала его тепло. И этого было достаточно.