Брак по обману

Айлина

Первый луч солнца, пробившийся сквозь лобовое стекло, стал орудием пытки. Он вонзился мне прямо в глаза, раскаленным лезвием разрезая череп. Я застонала, пытаясь повернуть голову, и это движение вызвало волну тошноты. Во рту был вкус прокисшего вина и стыда. Память возвращалась обрывками. Озеро. Звезды. Смех. Его рука на моем плече... Его тепло... Я осторожно приоткрыла один глаз. Даррен спал на водительском сиденье, откинув голову. Он был бледен, его обычно безупречные волосы были растрепаны, а на щеках проступила темная щетина. Он выглядел так, будто мы и правда провели ночь в каком-то безумном, страстном марафоне, а не напились до беспамятства, рассказывая дурацкие истории. Мысль о том, что сейчас подумают все, кто нас увидит, заставила меня сглотнуть ком в горле. Это будет катастрофа. Как будто по злому наитию, в этот момент мой телефон, лежавший на торпедо, завибрировал. Затем еще раз. И еще. Десятки уведомлений от матери и отца. Последнее сообщение было кратким и не терпящим возражений: «Оба. Домой. Сейчас же». Я тихо выругалась и толкнула Даррена в плечо. — Эй. Просыпайся. Нас ждет ад. Он открыл глаза, и в них было то же самое животное страдание, что и у меня. Он поморщился от света. — Что? Где мы? — На берегу нашего позора. И нам нужно срочно ехать. Родители в ярости. Мы молча поехали обратно. Никакой легкости, никакого тепла от вчерашней ночи не осталось. Только похмелье, стыд и тяжелое предчувствие. Мы походили на двух преступников, возвращающихся на место преступления. Когда мы въехали в ворота особняка, мои худшие ожидания оправдались. В гостиной, словно два судии, сидели наши родители. Джонатан Уоллес с гранитным лицом. Рассел Уильямс с холодной, колкой улыбкой. Мать нервно теребила жемчужное ожерелье. Мы вошли, и в воздухе повисла звенящая тишина. Их взгляды скользнули по нашим помятым одеждам, нечесаным волосам, синякам под глазами. Я видела, как в глазах отца мелькнуло отвращение, а потом — странное, хищное удовлетворение. — Ну что, — начал мой отец, его голос был тихим и опасным. — Поздравляю. Вы устроили цирк. Теперь вас обсуждает вся страна. Пьяные оргии, ночные побеги... — Не было никаких оргий, — резко оборвала я, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза. Мой твердый характер, задавленный на время паникой, проснулся. — Мы поссорились. Мы уехали, чтобы остыть. Мы выпили. Это все. — Выглядите вы так, словно делали что-то значительно интереснее, чем просто пили, — вступил Рассел, с насмешкой оглядывая Даррена. Тот стоял, опустив голову, и молчал. Его покорность снова бесила меня. — А вам-то какая разница? — парировала я, поворачиваясь к нему. — Вы же хотели, чтобы мы изображали счастливую пару? Ну вот вам и скандал. Без скандалов любовь не бывает. Или вас смущают пикантные подробности в прессе? Моя мать ахнула. Гарри сжал кулаки. Но я не отводила взгляда. Я была сыта по горло их игрой, их лицемерием. К всеобщему удивлению, именно Рассел первым остыл. Его улыбка стала шире. — Девушка с характером. Мне это нравится. Она права. — Он посмотрел на моего отца. — Джонатан, пиар-команда как раз предлагает стандартный ход. Им нужно исчезнуть. На неделю-другую. Уехать куда-нибудь подальше, где нет папарацци. Пусть остынут страсти. А мы тем временем подготовим красивую историю о романтическом побеге влюбленных. Идея повисла в воздухе. Я видела, как мой отец обдумывает ее. Это было логично. Бегство — лучшая тактика. — Хорошо, — буркнул он наконец. — Завтра утром частный рейс в Колорадо. У нас там есть уединенный коттедж в горах. Ни души. Там и разберетесь со своими... проблемами. Мне хотелось крикнуть, что я никуда не поеду с этим человеком. Но один взгляд на Даррена остановил меня. Он выглядел таким разбитым, таким потерянным. Таким же, как и я. Мы были в одной лодке, хотели мы того или нет. — Хорошо, — сказала я вместо этого, подчеркнуто холодно. — Мы соберем вещи. Мы молча поднялись по лестнице, каждый в свою спальню. Дверь за мной закрылась, и я прислонилась к ней, чувствуя, как подкашиваются ноги. Из одной ловушки мы прямиком отправлялись в другую. Более тесную и безвыходную. На следующее утро мы уже сидели в салоне частного самолета. Мы не смотрели друг на друга. Я уставилась в иллюминатор на проплывающие внизу облака. Даррен, надев темные очки, притворялся спящим. Мы летели в неизвестность. Двое врагов, связанные скандалом, ложью и приказом своих семей. И единственной мыслью, которая крутилась у меня в голове, был вопрос: что хуже — ненавидеть его или начать его понимать? Потому что после вчерашней ночи я уже не могла делать вид, что он для меня просто пустое место. И это пугало больше всего.

Даррен

Самолет мягко шел на посадку, и за окном проплывали заснеженные гор. Они были величественными и безразличными, как и все в этом мире, что не было связано с Уоллесами, и их проклятыми деньгами. Я украдкой наблюдал за Айлиной. Она смотрела в свое окно, подперев рукой подбородок. Ее профиль на фоне белоснежных вершин был до боли прекрасен и так же недостижим. После той ночи у озера что-то сломалось, а что-то — щелкнуло на свое место. Теперь я не просто должен был ее обманывать. Я должен был обманывать ту, чей смех слышал пьяной ночью, ту, что видела меня в самом жалком состоянии. Машина — огромный черный внедорожник — ждала нас на крошечном частном аэродроме. Дорога к коттеджу вилась серпантином сквозь сосновый лес. Мы молчали. Воздух в салоне был густым от невысказанного. Она отвернулась к своему окну, я — к своему. Коттедж, появившийся на опушке, был больше похож на бункер из стекла и стали, искусно встроенный в склон горы. Холодный, минималистичный, дорогой. Никакого уюта. Типичный вкус нашего класса — роскошь как демонстрация силы, а не комфорта. Мы вошли внутрь. Зал с панорамными окнами открывал вид на долину, от которого захватывало дух. И одновременно давила тишина. Давящая, абсолютная. — Что ж, — Айлина бросила свою сумку на мраморный пол. Звук гулко отозвался в пустоте. — Начинаем нашу ссылку. Распределяем территории? Или будем жить как сиамские близнецы? Ее голос был колким, но в нем я уловил ту же неуверенность, что клокотала во мне. — Я изучу второй этаж, — буркнул я и поднялся по лестнице, стараясь не смотреть на нее. Комнаты были стерильными, как номера в дорогом отеле. Ни пылинки, ни намека на жизнь. Я выбрал спальню подальше от лестницы и рухнул на кровать, закрыв лицо руками. Что я делаю? Каждый день в этой лжи душит меня сильнее. А теперь еще и эта близость, это вынужденное уединение... Вечером мы снова столкнулись на кухне, пытаясь разобраться с умной техникой, которая отказывалась нас слушаться. — Думал, тут прислуга будет? — язвительно заметила Айлина, тщетно пытаясь включить индукционную панель. — Думал, ты, как образцовая хозяйка, умеешь готовить, — парировал я, открывая холодильник, забитый изысканными, но бесполезными продуктами в вакуумных упаковках. Внезапно свет погас. Один щелчок — и нас поглотила кромешная тьма, нарушаемая только бледным светом луны из окон. — Великолепно, — прошептала Айлина в темноте. — Идеальное завершение дня. Я на ощупь нашел свой телефон и включил фонарик. Луч выхватил ее испуганное лицо. Она тут же нахмурилась. — Генератор, наверное. Или буря. Мы молча просидели на кухонном полу при свете моего телефона, пока я не нашел в подсобке коробку со свечами и спичками. Дрожащим пламенем мы расставили их по дому. Коттедж преобразился. Живой свет свечей смягчил холодные углы, отбросил на стены танцующие тени. Теперь это место стало хоть немного похоже на жилище, а не на музей современного искусства. На следующий день, чтобы не сойти с ума, я взял камеру. Старую, пленочную, которую нашел на полке в кабинете. Она была настоящей, тяжелой, пахла металлом и историей. Я не планировал снимать ее. Просто ходил по дому, щелкая затвором, чтобы занять руки. Белый снег за окном. Пустой стул. Отражение свечи в стекле. Айлина наблюдала за мной с нескрываемым любопытством. — Это чтобы запечатлеть наши страдания для семейного альбома? — спросила она, застав меня за съемкой вида из окна ее спальни. Я опустил камеру. — Просто чтобы было чем заняться. Надоело пялиться в стены. — Дай-ка, — она неожиданно протянула руку. Я нерешительно отдал ей камеру. Она неумело покрутила ее в руках, потом подняла к глазам и навела на меня. — Улыбнись, модель. Скажи «сыр». Или «ложь». Что там у вас принято? Я не улыбнулся. Я просто смотрел на нее через объектив. Щелчок прозвучал громко в тишине комнаты. — Готова, — она вернула мне камеру. — Теперь твой ход. И понеслось. Это стало нашей странной игрой. Нашим способом общения без слов. Мы снимали друг друга. За завтраком. У камина. Когда она злилась, скрестив руки на груди. Когда я пытался разжечь огонь и весь перепачкался сажей. Это были не постановочные кадры. Они были живыми, неидеальными. Она смеялась, глядя, как я роняю дрова. Я снимал, как она, насупившись, пытается сварить кофе на газу. Газ мы таки нашли. Как-то вечером мы разговорились. Сидели у камина, пили вино — на этот раз умеренно. — Почему модель? — спросила она вдруг. — Ты же умный. Инженерное дело, говорил. Почему не пошел по этой стезе? Вопрос застал врасплох. Обычно я отмахивался шутками. Но здесь, в этой тишине, врать было невозможно. — Отец сказал, что это «быстрый вход в нужные круги». Красивая витрина. А инженеры никому не интересны. Она кивнула, глядя на огонь. — Похоже на правду. Меня хотели сделать юристом. Чтобы я могла защищать интересы семьи. Но я пошла учиться на искусствоведа. Тихий бунт. Мы замолчали. Впервые мы говорили не как враги, а как два человека, которые понимают правила игры, в которую вынуждены играть. — Покажи, что ты снял, — попросила она через паузу. Я перемотал пленку и стал показывать ей кадры на маленьком экранчике камеры. Вот она, смеющаяся, с растрепанными волосами. Вот я, хмурый, с топором у поленницы. Вот наши тени на стене. — Ничего так, — она улыбнулась, и это была не та язвительная ухмылка, а настоящая, легкая улыбка. — Почти как в кино. Трагедия с элементами комедии. — С элементами мелодрамы, — не удержался я. Ее улыбка стала немного грустной. — Не зарекайся. На третий день мы пошли гулять. Морозный воздух обжигал легкие. Она, как ребенок, радовалась снегу, кидалась снежками в деревья. Я снимал ее на пленку. Она бежала по снегу, ее светлые волосы развевались на ветру, а щеки горели румянцем. В этот момент она не была Айлиной Уоллес, наследницей империи. Она была просто девушкой, поймавшей момент свободы. Внезапно она поскользнулась и с визгом полетела в сугроб. Я бросился к ней, сердце заколотилось от страха. Но она уже лежала на спине, раскинув руки, и хохотала, глядя в небо. — Кажется, я сломала свою репутацию холодной стервы! — крикнула она. Я протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она взяла ее, и ее пальцы были ледяными, но живыми. Мы стояли так несколько секунд, держась за руки, и я чувствовал, как что-то тает не только вокруг, но и внутри меня. Лед, который я так тщательно выстраивал годами. — Пойдем обратно, — наконец сказала она, отпуская мою руку. — Замерзла. Мы шли обратно к коттеджу, и пошел снег. Крупные, пушистые хлопья падали с неба, укутывая мир в белое безмолвие. Она шла рядом, и ее плечо иногда касалось моего. И это простое прикосновение жгло сильнее, чем любая страсть. Вернувшись, мы молча грелись у камина. Она сидела на ковре, поджав ноги, а я — в кресле напротив. Я смотрел на нее, на игру огня в ее волосах, и понимал, что играю с огнем в самом прямом смысле. Каждый такой момент делал грядущее предательство в тысячу раз ужаснее. Но остановиться я уже не мог. Эта иллюзия нормальности, этого простого человеческого общения стала для меня наркотиком. И я готов был принять любую ломку потом, лишь бы продлить этот миг сейчас. Она подняла на меня взгляд и поймала мой взгляд. Она ничего не сказала. Просто смотрела. И в ее глазах я увидел не ненависть, не подозрение. Я увидел то же самое смятение, что было во мне. Мы были двумя заблудившимися путниками в снежной буре, нашедшими друг друга. И самым страшным было то, что мы оба знали — буря еще не закончилась. Она только начиналась. Огонь потрескивал, отбрасывая теплые блики на ее лицо. Тишина была уже не неловкой, а насыщенной, полной невысказанных мыслей. Мы сидели так, кажется, целую вечность, и каждый звук — потрескивание поленьев, завывание ветра за стеклом — казался частью нашего общего молчания. Она сидела на ковре, поджав под себя ноги, обхватив колени руками, и смотрела в пламя. А я смотрел на нее и чувствовал, как стена, которую я так тщательно выстраивал все эти недели, медленно, но верно превращается в песок. Ее вопрос повис в воздухе не внезапно, а как нечто неизбежное, к чему мы шли все эти дни уединения. — А ты когда-нибудь думаешь о том, что будет... после всего этого? — ее голос прозвучал тише обычного, приглушенным треском камина, почти застенчиво. Она не смотрела на меня, уставившись в пламя, как будто ища в нем ответы. — Не о бизнесе. Не о том, кто кого поглотит. А о... нормальной жизни. О семье. Слово «семья» повисло в воздухе тяжелым, отравленным камнем. Моя семья — это отец и его маниакальные планы, это тень матери, которую я не смог защитить. Ее семья — это долг, ожидания и холодный расчет. Что мы вообще знали о настоящей семье? Только то, что видели в чужих, идеализированных картинках. — Дети? — я выдавил это слово, чувствуя, как сжимается горло, а в висках начинает стучать. Представить себя отцом, ответственным за хрупкую жизнь, было все равно что представить себя на Марсе. Невероятно, фантастично и оттого еще страшнее. Как я могу быть отцом, если я сам — всего лишь марионетка в чужих руках? Если фундамент моей жизни — ложь? Она наконец оторвала взгляд от огня и посмотрела на меня. И в ее глазах, этих бездонных голубых озерах, плескалась странная, непривычная грусть. Не злость, не высокомерие, а именно глубокая, усталая печаль. — Иногда. По ночам, когда все слишком тихо. Но это как мечтать о полете на луну, когда ты заперт в подвале. — Она горько улыбнулась. — Сначала нужно выбраться из подвала. А у нас, кажется, даже люка нет. Ее метафора была настолько точной, что у меня заныла старая рана. Заперты. Навечно. Мы были пленниками не только этого коттеджа, но и своих фамилий, своих судеб. — А если не получится? — спросил я, и в моем голосе прозвучала вся моя накопленная горечь, вся ярость от бессилия. — Если подвал — это и есть вся наша жизнь? Если люка не существует? Она покачала головой, и светлая прядь волос упала ей на лицо. Она не стала ее убирать. — Тогда это будет очень грустная история. Очень длинная и очень грустная. — Она замолчала, а потом добавила так тихо, что я почти не расслышал, если бы не читал по губам: «Но я не хочу, чтобы она была грустной,Даррен.» Она произнесла мое имя. Не «Уильямс», не «эй, ты». А «Даррен». Без привычной колкости, без насмешки. Просто. Как факт. Как нечто само собой разущееся. И в этой простой, непритязательной интонации была такая оголенная надежда, такая хрупкая вера в то, что может быть иначе, что у меня внутри все оборвалось. Мне захотелось кричать. Захотелось вскочить, разбить что-нибудь, выплеснуть эту чудовищную боль, которая разрывала меня на части. Потому что я-то знал. Я знал, чем эта история закончится. Я знал, что люк есть, и он ведет не к свободе, а в кромешную тьму предательства. И я был тем, кто должен был толкнуть ее в эту тьму. — А какой она должна быть? Не грустной? — спросил я, заставляя свой голос звучать ровно, хотя каждый слог давался с трудом. Я боялся спугнуть этот момент, эту иллюзию нормальности. Она задумалась, снова уставившись в огонь. Ее пальцы бессознательно чертили узор на шерсти ковра. — Не знаю. Настоящей, наверное. Чтобы просыпаться и не притворяться. Чтобы не думать, как каждое твое слово повлияет на курс акций. Чтобы можно было поссориться из-за того, кто забыл купить молоко, а не из-за того, с кем тебя сфотографировали папарацци. — Она вздохнула. — Глупо, да? Золушка мечтает не о принце, а о супермаркете. — Это не глупо, — тихо сказал я. — Это... нормально. Вот оно. Слово-призрак. «Нормально». То, чего мы были лишены с самого детства. — А ты? — она снова посмотрела на меня, и ее взгляд был прямым и открытым. — Что бы ты сделал, если бы был свободен? Если бы не было ни отца, ни Уоллесов, ни этого цирка. Этот вопрос был опаснее предыдущего. Он требовал правды. А правда была ужасна своей простотой. — Я бы сбежал, — выдохнул я, впервые признаваясь в этом вслух даже самому себе. — Куда-нибудь далеко. Где тепло и пахнет морем. Купил бы мастерскую. Чинил бы старые лодки. Или мотоциклы. Что-то, что можно починить своими руками и увидеть результат. Чтобы он зависел только от меня. Я ждал насмешки. Какой-нибудь колкости про романтизацию бедности. Но она слушала внимательно, не перебивая, и в ее глазах не было насмешки. Было понимание. — Звучит... мирно, — произнесла она наконец. — А детей бы хотел? Чтобы учил их чинить эти лодки? Меня снова задело за живое. Я представил на секунду мальчишку с ее глазами, крутящегося у меня под ногами в мастерской, пахнущей краской и машинным маслом. Девочку с ее упрямым подбородком. Картинка была такой ясной, такой теплой и такой невозможной, что стало физически больно. — Не думал об этом, — соврал я, отводя взгляд. — Наверное, когда-нибудь. Она кивнула, как будто удовлетворившись ответом. Мы снова погрузились в тишину, но теперь она была другой. Более глубокой, более доверительной. Мы сидели по разные стороны камина, но ощущали себя по одну сторону баррикады — баррикады, отделявшей нас от всего остального мира. — Знаешь, что самое страшное? — сказала она вдруг. — Что я почти привыкла. К тебе. К этой игре. Иногда мне кажется, что мы могли бы... я не знаю... стать неплохой командой. Если бы не все это. — Она обняла колени еще крепче, как будто защищаясь от собственной мысли. Ее слова обожгли меня сильнее пламени в камине. «Неплохой командой». Это было именно то, чего я боялся больше всего. Чтобы она начала видеть в нас не врагов, а союзников. Чтобы она начала доверять. — Командой по выживанию, — уточнил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Да. Командой по выживанию, — она улыбнулась, и эта улыбка была печальной. — Может, хватит нам выживать? Может, попробуем просто пожить эти несколько дней? Без правил. Без масок. Я смотрел на нее — на ее уставшее, прекрасное лицо, освещенное огнем, на ее прядь волос, на ее губы, тронутые грустной улыбкой. И в этот момент я забыл обо всем. О мести, о плане отца, о долге. Я видел перед собой только ее. Девушку, которая, как и я, оказалась в ловушке. И я понял, что готов отложить расплату. Хотя бы на время. — Хорошо, — сказал я, и мое сердце бешено заколотилось, как будто я только что заключил сделку с дьяволом. — Давай попробуем. Просто пожить. Она не ответила. Просто кивнула, и ее взгляд сказал больше слов. В нем была надежда. И это было самым страшным. Потому что я знал, что рано или поздно мне придется ее убить. И когда это случится, я буду помнить этот вечер. Этот огонь. И ее тихий голос, сказавший: «Я не хочу, чтобы она была грустной, Даррен». И эта память будет моим наказанием.