Брак по обману

Айлина

Тишина после его слов «Давай попробуем. Просто пожить», была густой и сладкой, как мед. Она затянулась, но на этот раз она не была неловкой. Она была полной обещания. Обещания перемирия. Мы сидели у камина, и огонь уже не казался просто источником тепла, а стал центром нашего нового, хрупкого мира. Первым нарушил молчание он. — Начинаем завтра? — спросил Даррен, и в его голосе прозвучала неуверенность, которую я раньше никогда не слышала. Он словно проверял границы нашей договоренности. — С рассвета, — кивнула я, чувствуя странное возбуждение. — Никаких масок за завтраком. Утро началось с комедии. Я спустилась на кухню в своих самых старых, растянутых спортивных штанах и футболке с надписью выцветшей группы, которую обожала в пятнадцать лет. Волосы были собраны в небрежный пучок. Я готовилась к его насмешливому взгляду. Он уже сидел за столом, и... он выглядел так же. Простые серые спортивные штаны, темная футболка. Его волосы были мокрыми после душа, и он не укладывал их с привычным идеальным безразличием. Он увидел меня, и в его глазах мелькнуло нечто вроде удивления, но не насмешки. — Привет, — сказал он просто. — Привет, — ответила я. Мы ели овсянку, которую я с горем пополам сварила. Она вышла комковатой. Он не сделал ни единого замечания, просто ел, уставившись в тарелку с сосредоточенным видом. — Комковатая, — не выдержала я сама. — Зато горячая, — парировал он, не поднимая глаз. Уголок его рта дрогнул. — И съедобная. Уже прогресс. После завтрака он исчез и вернулся с той самой пленочной камерой. — Правила игры, — объявил он. — Один день — один кадр. Настоящий. Не постановочный. Чтобы помнить. Как оно было. Меня тронула эта идея. В его мире, полном глянцевых, отретушированных фото, это было жестом белого флага. — Давай, — согласилась я. — Только честно. Он поднял камеру, щелкнул затвором и тут же опустил ее. — Готово. — Что ты снял? — удивилась я. — Ты. Задумавшуюся над своей комковатой овсянкой. Очень философски. Я рассмеялась. Настоящим, легким смехом. Он улыбнулся в ответ, и это преобразило его лицо. Исчезла привычная напряженность, проступили морщинки вокруг глаз. Он стал... моложе. Реальнее. День мы провели, бродя по окрестностям. Мы не ставили цели, просто шли по тропинке, уходящей в лес. Говорили о ерунде. О том, какие деревья здесь растут. О том, как пахнет хвоя после дождя. Мы избегали серьезных тем, как бы боясь спугнуть хрупкое перемирие. Я рассказала, как в детстве сбегала из лагеря и ночевала в лесу, и он слушал, не перебивая, с интересом в глазах. — А ты? — спросила я. — Ты когда-нибудь делал что-то безумное? Не потому что надо, а просто так? Он задумался. — В шестнадцать я покрасил волосы в синий цвет. На одну ночь. Перед важной съемкой. Отец чуть не убил меня. Пришлось срочно смывать. Получился грязно-зеленый оттенок. — Он усмехнулся. — Фотограф тогда сказал, что это «интересно». Но отец пригрозил уволить его со всеми потрохами. Это была крошечная история, но в ней была целая жизнь. Жизнь в клетке. Мне вдруг страшно захотелось увидеть того шестнадцатилетнего парня с синими волосами. К вечеру мы набрели на замерзшее озеро. Лед был прозрачным и крепким. — Доверяешь мне? — неожиданно спросил Даррен, останавливаясь у самого края. — Смотря в чем, — насторожилась я. — В том, что лед выдержит. Он осторожно ступил на лед, сделал несколько шагов и обернулся, протягивая мне руку. — Идем. Это был тест. И я это понимала. Не на физическую выносливость, а на доверие. Я медленно положила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, твердые и теплые даже сквозь перчатку. — Не бойся, — сказал он тихо, глядя мне в глаза. — Я же с тобой. Мы медленно пошли по льду. Сердце бешено колотилось, но это был не страх. Это было что-то другое. Ощущение хрупкости и одновременно невероятной прочности этого момента. Солнце садилось, окрашивая снежные вершины в розовый цвет, и мы были в центре этой картины — двое людей, держащихся за руки на хрупком стекле озера. — Твой ход, — сказал он, останавливаясь. — Кадр дня. Я взяла у него камеру. Она была тяжелой и живой в руках. Я подняла ее и сняла его. Он стоял на фоне заката, его силуэт четко вырисовывался на фоне пылающего неба. Он не позировал. Просто смотрел на меня. И в его взгляде было столько сложных эмоций, что я едва не уронила камеру. — Готово, — прошептала я. Мы вернулись на берег как раз тогда, когда последний луч солнца скрылся за горами. Он не отпустил мою руку сразу. Мы так и шли обратно к коттеджу, рука об руку, в сгущающихся сумерках. Молчание между нами было уже не гнетущим, а комфортным, уютным. Вечером мы вместе готовили ужин. У нас плохо получалось. Мы путались под ногами друг у друга, что-то подгорало, но мы смеялись. Настоящим, глупым, беззаботным смехом. Он рассказал, как однажды на съемках ему пришлось целый день есть одни только ягоды годжи, потому что диетолог решил, что они «очистят ауру». Я рассказала, как на светском рауте запуталась в собственной юбке и чуть не упала с лестницы. Мы сидели за ужином — пересоленной пастой и подгоревшими тостами — и это был лучший ужин в моей жизни. Потому что он был настоящим. — Знаешь, — сказала я, отодвигая тарелку. — Я сегодня чуть не забыла, кто ты. — А кто я? — спросил он, пристально глядя на меня через пламя свечи. Я встретила его взгляд. — Не знаю. Но сегодня ты был просто Даррен. И это было... хорошо. Он ничего не ответил. Просто протянул руку через стол и накрыл своей ладонью мою. Это было не страстное прикосновение. Это было прикосновение-подтверждение. Подтверждение нашего перемирия. Нашей временной, хрупкой, но такой желанной правды. Позже, уходя в свою спальню, я обернулась на пороге. — Спокойной ночи, Даррен. — Спокойной ночи, Айлина. Я закрыла дверь и прислонилась к ней, чувствуя, как по моим щекам катятся слезы. Но это были не слезы боли или отчаяния. Это были слезы облегчения. Потому что сегодня, всего один день, я прожила не как Айлина Уоллес, не как жена Даррена Уильямса. А просто как я. И он был рядом. Не как враг или тюремщик. А как человек. И в этой простой мысли была такая горькая, такая опасная надежда, что дух захватывало. Я знала, что это иллюзия. Что за стенами этого коттеджа нас ждет реальность. Но я решила, что завтра проснусь и снова поверю в эту сказку. Хотя бы еще на один день.

Даррен.

Ее рука была совсем маленькой в моей. Хрупкой, как все в ней, что она так яростно пыталась скрыть за броней сарказма и дерзости. Мы шли по льду, и я чувствовал, как ее пальцы слегка дрожат. Не от страха перед глубиной под ногами, а от чего-то другого. От того же, от чего сжималось мое собственное сердце — от невероятности этого момента. От его простой, невозможной правды. Когда она взяла камеру и сняла меня, я видел ее взгляд. Не через объектив, а поверх него. Она смотрела на меня так, будто пыталась разгадать сложную головоломку. И в ее глазах не было ни ненависти, ни подозрения. Было любопытство. И что-то еще... теплое. То, от чего по спине бежали мурашки и хотелось либо бежать без оглядки, либо... либо остаться здесь навсегда. «Спокойной ночи, Даррен». Ее голос за дверью прозвучал как окончание самого странного и самого лучшего дня в моей жизни. Я остался стоять в коридоре, прислушиваясь к тишине, которая теперь была наполнена эхом ее шагов, ее смеха, ее слов. «Я сегодня чуть не забыла, кто ты». А кто я? Лжец. Предатель. Марионетка. Но сегодня, всего один день, я позволил себе забыть об этом. Позволил себе быть просто человеком, который варит кофе, смеется над подгоревшими тостами и держит за руку девушку на замерзшем озере. И этот человек, этот «просто Даррен», оказался счастливее того, кем я был всю свою жизнь. Следующие дни пролетели в каком-то сюрреалистичном сне. Мы не играли в «просто жизнь» — мы жили ее. Утром я просыпался не от звонка будильника или тревожных мыслей, а от запаха кофе, который она варила, напевая что-то себе под нос. Мы завтракали, болтая о пустяках. Она рассказывала о чем угодно, а я — о принципах работы двигателя внутреннего сгорания. И это было не скучно. Это было увлекательно, потому что она слушала, задавала вопросы, ее глаза горели искренним интересом. Однажды мы нашли в подвале старую коробку с настольными играми. Мы играли в «Монополию», и она с азартом ребенка скупала все подряд, а я поддавался, тайно радуясь ее победам. Мы играли в шахматы, и она обыгрывала меня три раза подряд, после чего торжествующе танцевала по всей гостиной. Я снимал ее на пленку, смеясь до слез. Камера стала нашим дневником. Один кадр в день. Я снимал ее спящей на диване, укутавшейся в плед. Она снимала меня заточкой ножа на кухне с таким сосредоточенным видом, будто я проводил хирургическую операцию. Эти снимки были нашими тайными сокровищами. Осколками другой жизни, которая нам не принадлежала. Но самой большой опасностью были ночи. Мы ложились спать, и тишина между нашими спальнями становилась звенящей. Я лежал и слушал каждый шорох из ее комнаты. Придумывал предлоги зайти. Просто чтобы посмотреть, спит ли она. Просто чтобы еще раз сказать «спокойной ночи». Однажды ночью я услышал, как она ворочается, и тихий стон. Инстинктивно я вскочил с кровати и постучал в ее дверь. — Все в порядке? — спросил я, когда она открыла, заспанная, в одной длинной футболке. — Приснилось что-то, — прошептала она, потирая глаза. — Глупость. Мы стояли друг напротив друга в полумраке коридора. Я видел очертания ее плеч, шеи. Мне страшно хотелось прикоснуться к ней, обнять, просто чтобы убедиться, что она здесь, что она реальна. — Хочешь... чаю? — предложил я, чувствуando себя идиотом. — Да, — кивнула она. — Чай был бы хорош. Мы сидели на кухне в два часа ночи, пили чай с медом и молча смотрели в окно на усыпанное звездами небо. Никаких слов не было нужно. Ее босые ноги были поджаты под себя, а моя нога почти касалась ее колена под столом. Это было самое интимное, что происходило между нами за все время. Более интимное, чем любой поцелуй. Наступило утро, которое должно было стать нашим последним днем здесь. Мы молча это понимали, но не говорили вслух, как будто боялись сглазить. Мы пошли на озеро в последний раз. День был ясным и морозным. Мы сидели на бревне и смотрели, как ветер гоняет по льду поземку. — Жаль, что это заканчивается, — тихо сказала она, не глядя на меня. У меня в груди все сжалось. «Скажи, что мы можем остаться. Скажи, что мы сбежим». Но я не мог. Вместо этого я сказал: — Мы можем... попробовать взять это с собой. В настоящую жизнь. Она повернулась ко мне, и в ее глазах была такая надежда, что мне стало физически больно. — Ты думаешь, получится? — Не знаю, — честно ответил я. — Но я хочу попробовать. Она улыбнулась, и эта улыбка стоила всего риска на свете. Она потянулась к моей руке и взяла ее. Мы сидели так, держась за руки, как два ребенка, которые нашли друг друга в темноте. И в этот самый момент, словно по злому року, у меня в кармане завибрировал телефон. Ледяная волна прокатилась по спине. Я знал, кто это, еще не глядя. Реальность ворвалась в нашу сказку с настойчивым, безжалостным звонком. Я с трудом вынул телефон. На экране горело имя: «Отец». Айлина увидела его и медленно отпустила мою руку. Ее улыбка исчезла, сменившись настороженностью. — Тебе нужно ответить, — констатировала она факт. Я кивнул, сглотнув ком в горле, и поднес трубку к уху. — Алло? Голос отца был ровным, деловым, без приветствий. — Пакгауз на 12-й улице. Завтра в десять утра. Будь там. Один. Убедись, что у нее другие планы. Это был код. «Пакгауз» означал место, где мы встречались с его доверенными лицами для передачи информации. Информации, которую я по крупицам собирал все это время, предавая доверие человека, сидевшего рядом со мной. Мой желудок сжался в тугой узел. — Я... понял, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И, Даррен? — его тон стал опасным, предупреждающим. — Не увлекайся ролью. Помни, ради чего все это. Сентименты — слабость. А слабость наказывается. Рейс завтра в полдень. Будь готов. Он бросил трубку. Я сидел, сжимая в руке телефон, и не мог пошевелитьться. Воздух вышел из легких, и мир вокруг потерял краски. Сказка кончилась. Наступил черед расплаты. — Что случилось? — тихо спросила Айлина. Ее голос вернул меня к действительности. Я обернулся к ней. Она смотрела на меня с беспокойством, и в ее глазах я видел то самое доверие, которое мне предстояло предать. Мне хотелось крикнуть ей все. Рассказать про отца, про план, про то, каким ничтожеством я являюсь. Но я видел перед собой не только ее. Я видел тень моего отца. И видел тень моей матери. И я был слишком труслив. — Ничего важного, — солгал я, и слова показались мне пеплом на языке. — Отец. Напоминает, что завтра вылет. Нужно быть готовыми. Она изучающе посмотрела на меня, и я увидел, как в ее глазах мелькнула тень былой подозрительности. Она что-то почуяла. Но потом она вздохнула и кивнула. — Ладно. Значит, сегодня последний вечер. — Последний вечер здесь, — поправил я ее, пытаясь вернуть хотя бы подобие той легкости, что была между нами минуту назад. Но мои слова повисли в воздухе пустой формальностью. Магия рассеялась. Мы молча пошли обратно к коттеджу. Мы шли рядом, но пропасть, которая только что исчезла, снова зияла между нами, шире и страшнее, чем когда-либо. Я шел и чувствовал, как тяжесть предстоящего предательства давит на плечи с силой гири. Я украл у нее несколько дней счастья. А завтра мне предстояло украсть у нее все остальное. И самый страшный парадокс был в том, что эти несколько дней сделали грядущую боль в тысячу раз невыносимее. Потому что теперь я знал, что теряю. Теперь я знал, что предаю не просто «Уоллес». Я предаю Айлину. Ту самую, что смеялась над подгоревшими тостами и держала меня за руку на льду. И этот груз был неподъемным.