Нокс...

Зал лаборатории был наполнен хаосом — кто-то спешил фиксировать показатели, кто-то торопливо сверял данные на мониторах, врачи обступили бледного Пьетро, пытаясь стабилизировать его дыхание. Но внимание всех в итоге вернулось к капсуле. Девочка, только что открывшая глаза, пыталась сфокусироваться на лицах вокруг себя. — Что это?.. Где я?.. — её голос звучал по-детски чисто, но в нём слышался механический оттенок анализа. — Люди. Мониторы. Данные… — она повела взглядом по сторонам, словно пытаясь классифицировать всё, что видела. — Почему вы смотрите на меня? Учёные застыли, будто кто-то вырубил им язык. Лишь один шагнул вперёд — Пьетро. Лицо у него было усталым, морщины проступали глубже, чем ещё утром. Но глаза… глаза сияли отчаянной надеждой. Он дрожащей рукой указал на себя. — Пенни… узнаёшь ли ты меня? Девочка наклонила голову, задержала взгляд, словно просматривая невидимые для остальных массивы данных. Несколько секунд она молчала, а затем произнесла с удивлением, почти с вопросительной интонацией: — По данным… вы мой создатель. На лице Пьетро отразилась печаль. Именно в этот момент стало ясно — старый безумец, похоже, действительно верил, что сумеет воскресить ту самую Пенни, которую смерть унесла. Но вернулась не она. Вернулась лишь оболочка — идеальная, функциональная, без воспоминаний и без той души. Артур Уоттс, стоявший в тени, даже не моргнул. Холодная мысль скользнула, как игла: — Создать дочь он сумел. Но вернуть — никогда. И всё же вместо разочарования Пьетро улыбнулся. Его рука дрожала, когда он погладил девочку по голове, как ребёнка, который ничего не понимает, но ждёт ласки. Пенни, не осознавая смысла жеста, лишь моргнула — но не оттолкнула его. Он счастлив… — с раздражением подумал Уоттс. — Почему? Это не то, чего он ждал. Это не идеал. Не дочь, а лишь эхо. А в зале уже царил восторг. Учёные переговаривались, военные обсуждали перспективы, кто-то записывал показатели с пылающим энтузиазмом. Все словно ослепли от этого "чуда". Уоттс молчал. И, не дожидаясь окончания оваций, вышел первым. Ему незачем было слушать эти глупости. В его голове гудела лишь одна мысль — «Нокс». Проект, которому он посвятил те же годы, что и Пенни. Но его создание не будет игрушкой в образе девочки. Оно станет машиной силы. Совершенством, не слабостью. Символом разума, а не сентиментальности. Он представлял лицо Айронвуда, когда тот увидит «Нокса». Как сотрётся его холодное равнодушие, как рухнет уверенность. Как он поймёт, кто истинный гений Атласа. Но была одна проблема. Душа. Донорство. Сам процесс требовал жертв, а риск летального исхода был слишком высок. Если Совет узнает источник, если Айронвуд заинтересуется — расследование станет неизбежным. Этот солдафон обязательно полезет в его архивы, допросит ассистентов, вывернет всё наизнанку. Мысль об этом подпитала раздражение, почти гнев. Нет. Никто не сунет нос в мои разработки. Ни он, ни Совет, ни весь их Атлас. Он шёл по коридору, а в груди нарастало чувство, которое не разделял никто из коллег в лаборатории: не восторг и не радость. Лишь холодная жажда доказать, что именно его творение станет настоящим прорывом. *** Прошёл месяц. Внезапно и тихо — как закрытие ещё одной петли в цепи — лабораторный комплекс Атласа вновь задышал в привычном ритме: отчёты, проверки, мелкие сварки, калибровки. Уоттс же сидел в своём кабинете, развалившись в массивном кресле и глядя в потолок так, будто там где-то висела схема всей его жизни. Проект «Паладин» наконец вышел из фазы баг-фиксов: один из новейших прототипов — рабочий, откалиброванный, слаженный, сдвинут с места благодаря ночам, которые Уоттс не помнил и неделям, в которые он едва спал. Инженеры довели платформу до кондиции, он сам расписал последние алгоритмы координации — и теперь это было не просто слово в отчёте, а реальная машина, которую можно было показать совету и рынку. Мужчина позволил себе лёгкую усмешку. Годы работы дали результат. Но не это занимало его ум полностью. За пределами официального: у него была своя сеть. Подпольная лаборатория, скрытая от посторонних глаз за чертой Мистраля — год закупок через теневой рынок, поставки от синдиката «пауков» в Мистрале, личные просьбы и щедрые счета одному из самых неудобных людей на континенте — Жаку Шни. Роману Торчвику, королю воров и контрабанды, он тоже был должен кое-что: несколько сделок, подарок за молчание и за доступ к редкому оборудованию. Всё это — часть той игры, которую Уоттс вел параллельно официальной карьере. Он перелистывал экран новостного сводка: исчезновения оборудования из военных комплексов Атласа. Несколько инцидентов — пропали части, корпуса, экспериментальные модули. Ведущие теленовостей скользнули по заголовкам: «Ночные кражи в лабораториях», «Массовые хищения в аренах и университетах», «Вина? Проступки охраны». Уоттс не мог не улыбнуться: ответственность в таких случаях падала на плечи Айронвуда — его верные солдаты не уследили. Для доктора это было почти лекарством: если кто-то будет платить цену за человеческую нерасторопность, значит, часть его тёмной логистики прошла без сучка. Он вспомнил ту ночь, когда одна из его охранных единиц, во время завершения сделки с королём воров. Обнаружила «крошечную фигуру» по тепловому сканеру в глубине склада. Человек? Фавн? Маленький грузовой робот? Датчики говорили одно: присутствие, которое не попадалось глазу обычных людей. Это проявление — способность скрываться от прямого наблюдения — заинтриговало Уоттса: технологии маскировки располагались в тех же нишах, где можно прятать и более ценные вещи. Сделки состоялись, оборудование было его. И ещё: в новостях повторялось одно и то же — «ответственность возлагается на Айронвуда». Уоттс тихо порадовался — не за беду, а за удобство. Он открыл файл с последней доставкой — редкий сплав, о котором он только читал в сводках поставщиков: титан-легированный композит с необычной проводимостью ауры, только что разработанный и поступивший в ограниченном количестве. Свойство сплава — одновременно невероятная жёсткость и удивительная гибкость — давало ему простор в проектировании: можно было значительно снизить массу конструкта без потери прочности. В уме Уоттса родилась картинка: «Нокс» — мужчина, 1.80 м ростом, сухой и плотный, вес около 80 кг при сохранении прочности и живой подвижности. Для сравнения: Пенни — 98 кг, оболочка тяжёлая, «человеческая» по массе. Его сплав обещал сделать Нокса лёгким, быстрым и практически не уязвимым для стандартных ударов. Он пролистывал технические листы: модификации каркаса, параметры сочленений, распределение веса. Синтетическая кожа, которую использовали на Пенни, была тоже последним словом технологий — тонкая, эластичная, с внешним покрытием, отталкивающим Пыль и грязь. Но всё это — лишь оболочка. Главное, что вызывало у Уоттса и восторг, и тревогу, — расчёты потребления энергии для поддержания «ядра», для формирования и подпитки того, что Пьетро называл «частью души». Он открыл файл с расчётами. Электрические эквиваленты, коэффициенты аурного потока, оценки по объёму «духовной» энергии, которые приходили из данных Пьетро. Числа были огромны. Чтобы запитать ядро не просто как набор сигналов, а как активную систему, требовалась интенсивность сравнимая с выбросом ауры очень опытного охотника — того уровня, который в бою показывают ветераны, люди, годами закалявшие своё тело и дух. Для стабильной работы — не на минуту, а на постоянной подпитке — нужна была не «искринка», а полный резерв. Уоттса пробила лёгкая дрожь — не от страха, а от расчёта. Он понимал: решить эту задачу официальными методами невозможно. Совет не дадит в руки человека эти ресурсы — и правильно: источник такой энергии поднимет вопросы, которые он не хотел бы видеть. Как только кто-то заговорит о «донорстве» или о «переносе ауры», у верхушки возникнут неудобные вопросы о происхождении этой ауры. Айронвуду обязательно станет интересно: кто дал право играть в бога. Мысли метнулись дальше и стали темнее. В уме возник сценарий, от которого по коже пробежал холод: где взять такую мощную «питательную» ауру? Не официально — не из отчётных списков. Уоттс представлял варианты — от редкой Пыли, аккуратно сконцентрированной, до живой энергии опытного охотника. Но он сразу отбросил конкретику: не нужно было планировать пошаговый преступный рецепт. Это было опасно не потому, что незаконно, а потому, что само обсуждение могло пробудить у него желание перейти черту. Он откинулся дальше в кресле и плотно сжал ладони. В памяти всплыли годы работы над Пенни: сколько раз конструкции требовали перебора; сколько раз Пьетро приходил к нему с общими данными, оставляя ключевые алгоритмы закрытыми; сколько людей праздновали «оживление», не видя цены. Теперь у Уоттса было своё видение: Нокс — не дань памяти, не символ, а инструмент. И чтобы создавать такой инструмент, нужны ресурсы… и без того тёмные каналы, которые он уже начал оттачивать. Он знал, что цена будет высокой — не только материально, но и морально. И это вдвойне его заводило. Потому что у него была возможность: несколько скрытых платежей, маленькая сеть в финансовой системе «теневого счёта», оборудование, которое уже стояло в его подпольной мастерской, и несколько человек, готовых не задавать вопросов за круглую сумму. Хватит ли этого — вопрос другого порядка. Но мысль о том, что он может сделать нечто лучшее, чем «Пенни», уже не отпускала. Ещё раз пробежав глазами по расчётам, он сжал губы. В уме возникла фраза, которую он бы не озвучил ни перед кем: Если надо — придётся найти источник — но даже при мысли об этом он остановился. Слишком опасно оперировать такими понятиями вслух. Либо тихо, аккуратно, через подставных людей; либо вовсе отказаться. Но отказ означал бы признание поражения — а Уоттс не знал, как это делать. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на ночной Мистраль. Внизу светились улицы, и где-то далеко мелькнули двигатели рикш и огни верхушек зданий. Мир продолжал свой ход. Его собственный проект «Нокс» горел в голове как план, который нельзя отложить. Но чтобы запустить его в жизнь, нужна была аура, сила — тот самый ресурс, который не выдают по бумажке. Он оперся лбом о стекло и позволил себе почти детскую искру предвкушения: всё ещё можно было разыграть другую партию. Но это была игра на грани. И Уоттс понимал — если он её начнёт, то уже не вернётся назад.