Хроники Красной Комнаты

2000 год. Москва, главный сверхсекретный корпус подразделения «Красная комната». Жгучая капля крови медленно скатывается по коже. Она огибает мышцы, достигает костяшек, пробегает по пальцам, заставляя их рефлекторно дернутся, на секунду застывает в складках фаланги и двигается дальше, падает с острой ногтевой пластины. Она пачкает сжатый в руке нож, поблескивает на лезвии, оставляет влажный красноватый след на металле и тихо падает на пол, растекаясь маленькой лужицей. Она почти согревает. Два точных удара клинком пересеклись на плече, образуя песочные часы. Песочные часы, наполненные ярко-алой кровью. Как поэтично. – Нужно быть быстрее. Никто не будет ждать тебя, – звучит низкий голос Зимнего Солдата. Приглушенная боль заставляет сморщиться, но Наташа продолжает смотреть в ледяные глаза. В них лишь тень интереса, скрытая за застывшими зрачками. Словно в нем нет ни капли живого, ни грамма человечного. Словно он мертв давным давно. Что же убило тебя, человек с металлической рукой? Это убьет и меня тоже? Может, я уже мертва? Очередная алая капля выглядывает из свежей раны. Нет, Наташа Романова жива. Жива телом и духом. И все же кровь не греет, а орган ее разносящий – не чувствует. Вдова снова атакует. Солдат пропускает несколько ударов, и Наташе почти удается задеть его, но чужое лезвие внезапно пролетает в паре сантиметров от носа, заставляя ее отскочить назад. Ноющее плечо дает о себе знать, как и накопившаяся за эти два часа усталость. Наташа вновь находит серьезный взгляд напротив, который внимательно изучает ее движения и задерживается, возможно, чуть дольше нужного. Романова переводит дыхание, посматривая на скопившуюся в углу группу вдов. Не отвлекайся. Солдат молниеносно атакует справа, но Наташа быстро переносит вес и уходит от удара влево и вниз, где ее тут же встречает чужой нож, устремленный в горло. Вдова замирает, сжимая собственный клинок. Мужчина продолжает стоять вполоборота, глядя на ученицу из-за плеча. Лезвие сверкает в опасной близости от сонной артерии. – Медленно. Ты не ставишь себе цель. Я по глазам могу понять, что ты подстраиваешься под противника. Если ты хочешь выжить, ты должна заставить меня следовать твоим правилам. – А ты и следуешь моим правилам. Резкий выпад ногой вверх заставляет нож вылететь из здоровой руки. Наташа пользуется секундным замешательством и оказывается за спиной противника. Лезвие вплотную прилегает к его шее. Тяжелое дыхание звучит почти в унисон с частыми ударами пульса. Капли пота стекают по лбу. – Никто не будет ждать тебя, – с усмешкой повторяет вдова. Солдат, посчитав, что этого достаточно на сегодня, трижды хлопает ее по руке, и Романова победно отпускает его. Солдат выпрямляется, его лицо остается привычно холодным, отдаленным. И лишь глаза, кажется, приобрели чуть теплый оттенок. Возможно, это лишь игра света и тени. Возможно, это лишь воображение уставшего мозга. Наташа прощается с тренером и проходит мимо шепчущихся однокурсниц, направляясь прямиком в медпункт. Силой пытается выбросить из головы пустой, мрачный взгляд. … В белых стенах медицинского кабинета привычно пахло спиртом. Однообразный серый пейзаж здесь словно был чуточку светлее. Он не давил, только буднично висел за окном, напоминая об отсутствии какой-либо надежды: на что, Наташа уже и сама не знала. И все же ей нравились белые стены, нравилась тишина, нравились голубые шторы, легко развивавшиеся от дующего в форточку ветра, нравились старые иконы, мирно стоящие в углу, нравилось смотреть чуть выше массивной стены, куда-то в небо, позволяя себе лишь на секунду предаться мечтаниям. Мечтаниям, которым не суждено сбыться. – Наташа, здравствуй, – звучит тихий теплый голос. Вдова наконец обращает свое внимание на сидящую за столом женщину. Взгляд старческих, выглядывающих из-под морщинистых век глаз пробегается по вошедшей и слегка смягчается, стоит медсестре увидеть рану на плече. Наташа быстро находит в них нужное и такое редкое сочувствие и невольно поднимает уголки губ, впервые за долгое время улыбаясь искренне. – Здравствуйте, Зоя Семеновна, – Романова садиться на кушетку, больше ничего не сказав. Женщина со вздохом встает из-за стола и подходит к Наташе, молча приступая к обработке порезов. Вдова устало прислоняет голову к стене, прикрывая глаза, и только изредка морщится от жгучего спирта или впивающейся в кожу иголки. Теплое чувство крошечной искрой зажигается где-то глубоко в груди, словно что-то знакомое и давно забытое. Словно чьи-то руки с такой-же заботой когда-то лечили ее. Какая чушь. Мать никогда бы так не заботилась бы о тебе. Иначе она бы не выкинула тебя. Иначе этих порезов бы не было. Иначе… Чушь. Медсестра заканчивает работу и возвращается на свое место, позволяя Наташе провести в тишине еще несколько минут. Вдова боится открыть глаза, чувствуя, как слезы скапливаются под веками, и ждет, когда ненужное наваждение пройдет. – Думаю, тебе пора, – не без грусти прерывает молчание женщина. Наташа кивает и уходит, в дверях бросая ей тихое “спасибо”. Дверь “белого” кабинета закрывается, впуская вдову в темноту коридора. … Вода горячими струями льется по телу. Она бережно огибает шрамы и синяки, позволяет уставшим мышцам расслабиться. В пустой полутемной душевой Наташа наконец позволяет себе выдохнуть. Шум воды услужливо отвлекает от роящихся в голове мыслей. И в то же время предательски скрывает звук открывающейся вдалеке двери и тихих шагов. Наташа смывает пену с головы, накидывает белье и легкую майку и направляется к зеркалу. Старые разводы опоясывают стекло желтыми подтеками. Они только наводят тоску в унылой ванной, снова нагоняя кишащий в голове шум. Наташа опускает взгляд, умывая лицо, а затем вновь смотрит в зеркало. Зеленые глаза на секунду округляются, замечая за спиной силуэт. Вдова, Кира, кажется, одна из тех “зрительниц” на недавней тренировке, оказывается неприятным сюрпризом. Наташа всегда ходит в душ позже, надеясь не встретить здесь никого. – Развлечений не хватает? – Ворчит Наташа, оборачиваясь и сверкая изумрудными радужками. – Вовсе нет. Просто захотелось посмотреть на нашу звездочку, – наигранным тоном отвечает Кира. Наташа облокачивается на раковину, ухмыляясь. Вызов, значит? – Нравится глазеть на голых девушек? – Наташа искренне насмехается, заглядывая в глаза наглой нарушительнице ее покоя. И чего она вообще хочет этим добиться? – А тебе, очевидно, нравится глазеть на Зимнего. – Вдова выходит из тени, и теперь Наташа может детально рассмотреть следы раздражения на ее вытянутом лице. – Ты стала для него такой особенной. Не сомневаюсь, что вы жметесь где-нибудь по углам. – Кира приближается, переходя на шепот. – Спала с ним, а, Наташка? – Завидно, что будешь не первая? Не волнуйся, вакансия свободна, – Наташа огибает вдову, проходя к полке, на которой оставила свои шорты. – Да ладно тебе. За такие достижения не грех и к Дрейкову на личную консультацию сходить. Он сам тебя учит навыкам соблазнения? Практическими методами? – Наташу передергивает. Она сводит брови, с усилием сдерживает закипающее раздражение. – Тебе ли говорить о грехах, – тихо, почти шепотом. Кира еле слышно и зло рычит, но потом быстро успокаивается, поворачиваясь и снова бросая надменный взгляд. Наташа, потеряв всякий интерес к беседе, натягивает шорты и тут же запускает руку в карман. Стоп. Она быстро оглядывается, а затем поднимает глаза на Киру. – Ты не это потеряла? – На ее пальце поблескивает золотая цепочка с небольшим кулоном. Осторожная позолоченная ласточка висит в воздухе, быстро привлекая внимание хозяйки. – Верни, – голос становится каменным. Зеленые радужки стреляют огнем, а кулаки напряженно сжимаются. – Ты становишься романтичной, Наташка. Неужели наша “мисс лучшая ученица” что-то скрывает? Что это? – От матери осталось. Верни, – предупреждающе повторяет Наташа, подходя чуть ближе. – Ласточка? Символ надежды? Как банально. Надежды на что? Она же бросила тебя, как собаку. На что ты надеялась? – палец продолжает раскачивать цепочку. Через секунду Наташа срывается с места, но успевает заметить лишь движение чужой руки и пролетающий в воздухе блеск. А затем раздается звонкий удар металла о пол в душевой кабинке. Позолоченная ласточка бесследно исчезает в старом сливе. В полутьме сверкают гневные глаза. Кулак прилетает в лицо Киры с бешеной силой, заставляя ту пошатнуться. Она быстро выплевывает скопившуюся во рту кровь. Окрашенные в алый губы расходятся в ухмылке. – И это все, Наташка? – Кира отвечает ударом в живот, от которого Наташа почти отлетает к стене, ударяясь головой о холодный кафель. – Она выбросила тебя, Наташка! – Кровь продолжает скатываться с надменных губ, ярко-алой мулетой мигает в затуманенных глазах. Кира вновь замахивается кулаком, но Наташа вдруг хватает его на лету и с силой сжимает, слушая хруст суставов. Бросила. Наташа посмотрела на кулак в своей руке, подняла гневный взгляд выше, на лицо. Кира пытается выдернуть руку, но Наташа вдруг резко тянет ее на себя. Бросила. Наташа не поняла, с какой силой ударила и как Кира оказалась на полу душевой. Но она кидается следом, не давая и секунды на защиту. Тело под ней бьется в тщетной попытке сбежать, отчаянно ищет, за что ухватиться. Бесполезно. Руки Наташи пачкаются в крови. В уши бьет чужой возглас, смешивается с заезженной пластинкой режущих слов. Бросила. Стершиеся костяшки попадают в искривишийся нос, задевают разбитую бровь и губу. За ними тянется тонкая нитка красноватой слюны, вытекающей из приоткрытого рта. Наташа тяжело дышит, срывается на хриплый крик. Острые ногти впиваются в нежную кожу лица, разрывают ткань, размазывают липкую кровь по холодным щекам, спускаются к шее и сжимают, выдавливая из горла последний еле слышный выдох. Бросила. Бросила. Бросила! Крик сменяется редкими хрипами, а затем и вовсе стихает. Наташа наконец смотрит на то, что недавно было приятным на вид лицом. Кровь струями стекает на пол. Наташа смотрит на красные дорожки, бегущие по разодранным щекам. Наташа чувствует, что злость уходит. Наташа чувствует, что что-то кольнуло в груди. Что же это? Нет, кажется, это болит плечо. Придется заново накладывать швы. Наташа быстро моет руки и также стремительно уходит. Красные капельки тихонько падают в слив. Одна попадает на висящую на выступе старой трубы ласточку. Та легонько шатается в воздухе. Следом падает еще капелька. И еще. Ласточка плачет, опуская красные капельки на дно. Кап, кап, кап. Кап. Надежда, испачканная кровью. А есть она вообще, эта надежда?