Хроники Красной Комнаты

2003 год. Москва. Выстрелы в коридоре прерывались только отчаянными воплями. Дверь кабинета в богатом особняке открывается внезапно. Внутрь комнаты вваливается окровавленный сотрудник охраны, с искаженной гримасой на лице. Он успевает лишь вымолвить короткое “Здесь Черная Вдова…”, прежде чем упасть на пол. В кабинет шагнула женская фигура, скрытая в тени выключенного света. Еле заметный свет из догоравшего камина лишь подсветил яркие глаза, отблеском пробежался по алым песочным часам на поясе. — Пожалуйста! Н..не надо!! Я дам много денег! И всю информацию! Только пощади, прошу! — мужчина средних лет в дорогом костюме отползал назад, волоча по красноватому паркету полы пиджака. Выбившаяся из брюк рубашка, стертые носки туфель, испачканные пылью и ставшие желтоватыми рукава и взъерошенные волосы едва можно было соотнести с статусностью кабинета. Он, человек, который управлял сотней людей, смотрел на них высокомерно, упивался своей значимостью и наглым образом переходил дорогу тем, кому не стоило переходить, теперь в ужасе трясся в стенах собственного дома. Его лицо, ухоженное и чистое, судорогой кривилось. Глаза бешено бегали по темной невысокой фигуре перед ним. Внезапно его лысая, мокрая от холодного пота голова уперлась в дубовую фронталь. Он замер, не смея поднимать взгляд. Фигура молча, почти неподвижно наблюдала. И лишь сверкавшие зеленым отблеском глаза хищно осматривали несчастного. Мужчина ухватился рукой за край стола, неловко поднялся и, не встретив никакой реакции, стал быстро и нервно сгребать бумажки в кучу. Его ухоженные руки резались о бумагу, оставляли на белоснежных листах влажные отпечатки, тихо шелестели в трясущихся ладонях. — Забирай! Все, тут все! — он побежал к сейфу, дрожащими руками вводил код, ошибаясь, закусывая губу, наконец, попадая потными ледяными пальцами по подлым кнопкам. — Вот! Ты же за этим пришла! Вот! И деньги! Тут очень много, больше, чем тебе заплатили! Фигура вдруг подошла ближе, выходя из тени. Собранные в пучок рыжие волосы синевой отдавали в лунном свете. Мужчина отступил, опираясь на стол. Рука со стертыми костяшками застыла, указывая на «драгоценности» — документы и деньги. Ведь человеческая жизнь стоит каких-то бумажек. Вдруг на аккуратном лице убийцы показывается улыбка. Легкая, почти дружеская. Фигура всматривается в искаженное страхом лицо, вызывает на нем ответное нервное искривление губ. Тонкая женская рука собирает документы в стопку, принимается ее изучать, покручивая пистолет в пальцах. Она подходит к почти потухшему камину, чтобы лучше видеть текст в его мягком угасающем свете. Рыжеватый огонек отражается в безразличных глазах. И вдруг смеется. Сначала тихо, про себя, затем громче. Смех электрическим током прошибает ютившегося в углу комнаты испуганного мужчину. Одним быстрым жестом бумаги оказываются выброшены в догорающее пламя, которое вдруг вспыхивает, охватывая дарованные листы. Фигура несколько секунд смотрит на огонь, отдаленно ощущая его тепло. Серым пеплом тлеет последняя человеческая надежда. Треск дров перебивает бьющееся от страха сердце. Ужас застывает в глазах обреченного. Фигура поворачивается, сверкая дулом, направленным на несчастную жертву. Ее лицо серьезно, словно и не смеялось секунду назад. – Мне наплевать на твои бумажки. Не помнящий себя мужчина срывается с места, выбегает в приоткрытую дверь, спотыкается об убитых телохранителей, распластавшихся в коридоре. Дорогие туфли пачкаются в крови, оставляют за собой алеющие следы. Фигура выходит из кабинета медленно, осторожно переступая через неподвижные тела. Кость чьего-то мизинца хрустит под подошвой черных ботфортов. Золотым нимбом на темном силуэте мелькает позади тихий свет одинокой люстры. Плавные, по-кошачьи грациозные шаги угрожающим стуком каблуков готовят к неизбежному, монотонно, непрерывно. Фигура идет, словно она хозяйка всех этих тел, словно совершенное ей – то, что предполагалось изначально, как неоспоримая истина, как подлый закон мироздания: или ты, или тебя. Словно она и есть сама Смерть. Зеленые глаза находят неуклюже бегущую фигуру в дорогом костюме. Он зачем-то оборачивается и, спотыкаясь, падает на пол. В ужасе закрывает голову руками, словно это поможет остановить пулю. Два быстрых выстрела свистят в воздухе. Мужчина падает, успев лишь выкрикнуть имя господа, в которого он никогда не верил. Из расслабленного кулака падает смятая зеленая купюра. Тонкая струйка дыма тянется к потолку из дула. Наташа возвращает оружие в кобуру, не спуская взгляда с бледнеющего лица. Она приседает, тонким указательным пальцем собирает свежую кровь, оставляет на холодном лбу алые песочные часы. И исчезает, тихо и незаметно. Оставив лишь призрачное, понятное только некоторым людям послание о том, кому не стоит переходить дорогу. О том, кто может прийти, если попытаться. ___ Наташа устало скидывает костюм, почти заползает под струйки горячего душа. Вода смывает с тела липкий пот, пятна запекшейся крови, жжением напоминает о свежих царапинах. Мягкая футболка ложится на чистую кожу, нежно обнимая напряженные плечи. Вскоре душевая остается позади, Наташа тихими шагами идет к кабинету Мадам. Быстрый доклад проходит без заминок, как и долгожданный ужин. Как только голова касается подушки, мысли мигом улетучиваются, словно их и не было. Да и о чем тут думать, это ее работа. Стрельба по мишеням, чуть более красочным, чем болванки из тренировочного зала. И чуть более живые. Но все еще мишени, о которых не стоит думать. А, значит, и сон приходит быстро. Сон неожиданный. Страшный. Сон о том, что было давно позабыто. Или нет? В виски бьет пульс, не давая сосредоточится. Взгляд плывет, пока Наташа на ватных ногах пытается дойти до раковины. Ее тошнит, выворачивает наизнанку, как только она трясущимися руками опирается о бортики маленькой раковины. Остатки обеда смешиваются со слезами, которые не переставая текут из глаз. Она судорожно пытается умыть лицо. А еще отдышаться. А лучше вообще не дышать. Сзади стоит он и следит за каждым ее действием, упиваясь увиденным. Дрейков смотрит с насмешкой, взглядом прожигает дыру в спине, прищуривая узенькие глазки. — Ты только что убила человека, птенчик. Тебе стоит привыкнуть к этому. И ее снова рвет. Она закашливается, судорожно глотает воздух, трясясь всем телом. И, потеряв опору, падает на ледяную плитку, сжимает веки до россыпи ярких вспышек. Слезы солеными дорожками продолжают скатываться по щекам. Он резко подходит и разворачивает полное страха лицо к себе. Наташа замирает. Глаза жжет, не от соли – от взгляда, его взгляда. Словно раскаленный металл впечатывается в роговицу, оставляя свое клеймо. — Вытирай свои сопли. Никто не будет ждать, пока ты поноешь в уголке. Мне стыдно за тебя, птенчик. Наташа в панике пытается вглядеться в расплывчатые пятна на старой стене, надеясь взять себя в руки. Но в звенящей тишине раздается всхлип. А затем следует звонкий удар. И еще. И еще. Разбитая бровь саднит, а из носа течет горячая кровь, звонко капая на пол. Грубая рука резко хватает за волосы, заставляя Наташу смотреть на желтое лицо. Смотреть и обжигаться. — Я выбрал тебя из сотен. Без меня ты бы жила на улице как грязная свинья! Так ты мне отплатила!? Бешеные глаза стреляют огнем, всматриваются в измученное лицо. Ноздри широкого носа заметно расширяются. Гнев, словно яркое пламя, обволакивает тело фигуры, теперь больше похожей на демона. Его голос звучит отдаленно, а потом Директор и вовсе исчезает из комнаты. Наташа молча смотрит вперед. Туда, где ее встречает чужая слабая улыбка и большие круглые глаза. Почему? Ну почему же ты улыбалась? В голове проносится ее собственное “прости”. Разве ей вообще есть прощение? Снова раздается всхлип, переходящий на глухой хриплый крик. Он ударяет в уши, воспроизводит в воображении одну и ту же картину, заставляет сердце долбиться в грудную клетку так сильно, словно оно сейчас вырвет ребра. Звук резко усиливается, все вокруг начинает плыть — и Наташа просыпается. Она вскакивает в холодном поту, еле удерживая крик. Руки обвивают тело, нервно цепляются за плечи, ногтями царапают холодную кожу. Глаза несколько секунд шарят по сбитому одеялу, Так безопаснее. Наташа дает себе минуту отдышаться, прежде чем встать с кровати. Когда ей последний раз снились кошмары? Тем более воспоминания шестилетней давности? Тонкие брови нахмурились, остатки сна глубоко осели в воображении, но…она ведь уже не боится, так? Не боится? Чего? Убивать? Нет, совершенно не боится. Наташа даже усмехнулась собственным воспоминаниям. Когда-то она думала, что ее заставили. Но ведь это твоя рука нажала на курок. Когда эта реальность стала нормой? С каких пор серо-голубой вид из окна стал настолько привычным? В какой момент она перестала пересчитывать, перестала даже замечать количество отнятых жизней? Голова раскалывается. Наташа сама не заметила, как дошла до ванной, чудом не наткнувшись на ночную охрану. То же разбитое стекло, маленькая раковина, старая стена и холодная плитка. Она бывает тут каждый день, так почему сейчас все выглядит иначе? С каких пор тянущийся за ней алый шлейф перестал иметь границы? Где среди этой лжи правда, а где внушенная ей иллюзорная чушь? Неужели у нее есть может быть своя правда? Тише. Голова раскалывается. Взгляд упирается в аккуратную неизменную трещину на зеркале. Неужели никто и никогда не починит его? Неужели эта трещина будет расти, расти и расти? Разбитое однажды — разбитое навсегда. Очень знакомо, не так ли? А у нее внутри разве не такая же трещина? Разлом, который никогда не починить, не исправить. Наташа находит в зеркале собственные черты, рассматривает их, словно видит впервые. Словно они изменились, стали острее. Словно в них чего-то не хватает. Но чего? Голова раскалывается. И снова в памяти раздался знакомый выстрел, как тогда. Знакомые ощущения тяжести в собственных руках, как тогда. Это было на поле, в окружении других вдов. Они тогда были первыми. Но почему Наташа вдруг вспомнила ощущение мокрой почвы под ногами? И шум листвы, и запах древесной коры. И помнила гогот разлетевшихся от громкого звука ворон? А у Кати разве был пистолет в руке? Замолчи. Голова раскалывается. Наташа опустила взгляд на свои руки. Они больше не тряслись. И взгляд больше не плыл. Но теперь повсюду была кровь. Вязкими дорожками она текла по ладоням и пальцам, покрывала запястья, добиралась до локтей, капала на раковину и пол. И жгла, жгла…оставляла вечное и видимое только ей напоминание. Наташа знала, ее никак не смыть. Где-то глубоко внутри ей хотелось спрятаться, забыть этот страшный сон, убежать. Нет. Стоп. Ей запрещено о таком думать. Голова раскалывается. «Это место все, что у тебя есть. Я — все, что у тебя есть. Твои руки в крови, твое сердце мертво. Помни об этом, птенчик» — эхом отдавался до боли знакомый голос. Красная комната — ее дом, ее гнездо. У меня больше ничего нет. Наташа в последний раз посмотрела на руки. Кровь исчезла, как и остатки головной боли. Черты были прежними, а воспоминания — четкими. И больше не нужны никакие вопросы. И не нужны ответы. Это не важно. Все будет так, как должно быть, так, как ей скажут. Самое время пойти спать. И сон приходит. Но уже не так быстро. Красная комната поглотит любого. Но в одном он ошибся: ее сердце еще живет.