Хроники Красной Комнаты

2004. Будапешт. На смену боли приходит чувство какой-то светлой печали. Звуки жестокого противного мира утихают, сходятся в один белый шум. Запах крови вдруг пропадает, сменяясь свежим ароматом морского бриза. В голове возникает картина тихих, ласковых волн бескрайней лазури, приятно щекотавших голые ноги. Наташа почти наяву почувствовала легкий ветер, игравший между пальцами, поднимавший подсвеченные солнцем рыжие пряди. Представила, как смотрит в яркое голубое небо, чувствует прохладу воды и слышит собственное размеренное сердце. А белеющие вдалеке звонкие чайки пели о свободе и счастье. Неужели именно так ощущается смерть? Для любой Вдовы смерть является избавлением. Вдовы не ищут ее, но всегда готовы к ее приходу, к тому, что она спасет и наконец упокоит их тела. Ведь смерть — единственное, что они могут контролировать. Даже пробыв на свободе всего несколько дней, Наташа чувствовала, что все еще не боится старой, одетой в балахон женщины с косой. И сейчас, заметив направленный на нее отблеск стрелы, она не подумала о цели, о прожитой жизни или о сожалениях. Только об одном. Она хотела бы умереть с более красивым видом. Но стрела пролетает мимо, попадая прямо в сердце стоящей позади блондинки. Наташа тратит доли секунды на осознание и рефлекторно выпускает электрический заряд прямо в висок наклонившейся к ней брюнетки. Обе Вдовы падают на холодную землю и получают свою собственную свободу. Наташа направляет мутный взгляд на спрыгнувшего лучника, который странным образом плывет в ее глазах. Она пытается встать, но, оступаясь, падает в его руки, погружаясь во тьму, теплую и безболезненную. А над Будапештом алеет осенний восход. ____ Сознание возвращается к Наташе медленно. Она открывает глаза, несколько секунд привыкает к сероватому свету из окна, обращает внимание на обстановку вокруг. И вдруг видит чужую квартиру. Взгляд быстро бегает по маленькой пустой спальне, Наташа моментально вскакивает, игнорируя головокружение. Ее рюкзак лежит рядом вместе с оружием, поэтому она тут же хватает пистолет и на цыпочках подходит к двери. Ручка легко поддается, и Наташа выходит в коридор, где видит кухню, слышит запах жареных яиц. Мужчина, в котором она тут же узнает своего преследователя, готовит у плиты. Дуло пистолета вдруг упирается ему в затылок. — Я слышал, как ты вышла. — Клинт спокойно переворачивает яичницу. — Тогда ты идиот, потому что я не собираюсь выяснять, зачем ты притащил меня сюда. — Наташа сильнее вдавливает оружие в его голову. — Но ты до сих пор не выстрелила. И не выстрелишь. — Клинт медленно поворачивается, поднимая руки вверх. — Я бы убил тебя, если бы хотел. И забрал вещи. И запер комнату. И не зашивал бы тебе плечо. Наташа только сейчас ощущает перевязку на руке, сводит брови и опускает оружие, отходя чуть назад. В голове оседает странное ощущение заботы, перебивающее навязчивую мысль о том, что этого неизвестного типа лучше скорее пристрелить. — Но ты хотел. Хотел меня убить. Что изменилось? — Наташа продолжает сжимать пистолет, как единственное напоминание о доме, которого у нее теперь нет. — Мне многое нужно объяснить, но я предлагаю сначала поесть. У нас мало времени. — Клинт возвращается к плите, выкладывает на тарелку яйцо и овощи, протягивает застывшей Наташе. — Я киллер, а не маньяк-дилетант, я не буду тебя травить. Наташа сдерживает ухмылку, принимает завтрак, молча садится за стол, принюхиваясь, не находя ничего необычного, наконец, осторожно пробует. Взгляд внимательно изучает стрелка. — Для начала меня зовут Клинт Бартон, я агент ЩИТа. И меня действительно послали тебя убить. — Херовый ты агент, раз приказы не исполняешь, – бубнит Наташа по-русски. Клинт лишь поднимает бровь. Несколько минут тишины прерывает только стук вилки о тарелку. — Слушай, я знаю, что такое убегать от прошлого. Я подумал, если я заслужил второй шанс, то и ты тоже. Никогда не поздно исправить свои ошибки. Я хотел дать тебе этот шанс. — Трогательно. — Наташа сама не замечает, как быстро съедает все, едва не поперхнувшись от внезапного откровения. Губы расходятся в усмешке. — Спасибо и за повязку, и за еду, и за жизнь, конечно, но дальше я как-нибудь сама. Можешь сказать, что задание выполнено, а я просто исчезну, и больше мы никогда не увидимся. — Вдова встает, кладет тарелку в раковину. — И куда ты пойдешь? Без друзей, без дома. Я знаю твою историю, Наталия… — Ты ничего обо мне не знаешь. Я справлюсь одна. И обойдусь без друзей и дома. — Костяшки белеют от вжатых в раковину пальцев. Наташа не поворачивается, молча дырявит стену взглядом, осматривает старые разводы на носике крана. — Не похоже, что ты справлялась. Наташа вскипает. Чувствует, как противный душащий узел где-то в груди липкими нитями ползет по телу, срывает все попытки сохранить равновесие, вернуться к безопасной уверенности. Но знакомый голос в голове приказывает успокоиться, подумать, использовать ситуацию. И Наташа подчиняется, расслабляя руки, прогоняя навязчивое ощущение, чувствуя касание родной маски на собственном лице. Вдова спокойно поворачивается к лучнику. — Повторюсь, мне не нужны подачки. Всего хорошего, герой. — Наташа покидает кухню, молча берет рюкзак и кофту, не встречая никакого сопротивления, выходит из квартиры. Клинт остается на месте, бросая вслед лишь короткое «всем нужен дом». И Наташа услышала. И все равно, как побитая кошка, шикнула, отмахнулась взъерошенной шерстью и хвостом-трубой, сбежала от страшной дающей руки. Сбежала, мечтая в таком же побитом сердце прижаться к этой руке, позволить ей пригладить топорщащиеся волоски. Два дня Вдова скрывалась в Будапеште, пытаясь понять, как ей добраться до одного из самых защищенных людей в России, пока не наткнулась на занимательный факт: у Дрейкова есть дочь Антония. И она не просто есть, она учится здесь, в Будапеште. Было ли это волей судьбы или удачным совпадением, Наташа не хотела выяснять, но это обстоятельство очень сильно ее выручило. Новая интересная деталь выяснилась чуть позже: генерал должен был приехать повидаться с дочерью через день. «Он рванул сюда из-за меня?» — тут же подумала Наташа и оказалась права. В голове быстро родился план, безумный и масштабный. Ведь нет средства лучше старого доброго взрыва. Наташа погрузилась в работу, знакомую, манящую. Она помогала отвлечься, и все же стоило Вдове остаться одной, закрыть глаза, она слышала этот заискивающий шепот, мотала уставшей головой, но голос не утихал, наоборот, злился, давил сильнее, сверлил нервы тупым наконечником. Рана в плече заживала быстро и больше не беспокоила ноющей болью. Лишь изредка Наташа касалась шершавой перевязки холодными пальцами и крутила в голове слова лучника. Надоевшие. Заставляющие нос легонько морщиться. И все же они разливали в груди нечто теплое, приятное. Нечто, отдаленно напоминающее дом. Ведь всем нужен дом, да? Тогда Наташа отмахивалась от собственных рассуждений, делала очередной глоток дешевого кофе и возвращалась к работе, лавируя по тщательно выверенным теням оживленного города, с легкостью меняя старые маски и создавая новые. А в небольшой квартире Клинта, откуда она сбежала пару дней назад, сидел лучник, с печальным сомнением смотря на экран телефона. Набранный контакт был назван «Лора». Наконец, гудки прекратились и по ту сторону экрана послышался обеспокоенный голос. — Ало? Клинт, все в порядке? — Бартон улыбнулся и прикрыл глаза, вслушиваясь в родные заботливые ноты. — Привет, милая. Я просто хотел узнать как ты и Купер. — Его голос старался скрыть тяжелую задумчивость, однако Лора поняла мужа с первой же секунды. — У нас все хорошо. Но это ведь не то, что ты хотел узнать? Что-то случилось на задании? Клинт следил глазами за идущими секундами. Он потратил единственный звонок одноразового телефона и для чего? Может стоило выполнить задание, может забыть о внезапно ворвавшейся в его жизнь девочке, живущей в душе русской убийцы за тысячами стальных стен. Может выбросить из головы отчаянные, запутавшиеся глаза. Значит ли это забыть о том, что его глаза ничем не отличались когда-то? Забыть о том, кем он был? — Я не выполнил его. Я просто почувствовал, что ошибаюсь, что все вовсе не то, чем кажется. — Клинт опустил голову, обнял ее широкими ладонями. С той стороны трубки несколько секунд стояло молчание. — Ты хочешь вытянуть ее, да? — Я не знаю. Но я видел этот страх, видел, что она хочет уйти. — Тогда ты можешь рассчитывать на меня, как и всегда. Ты и сам знаешь, никогда не поздно кого-то спасти. Но, пожалуйста…в попытках поднять кого-то, не упади сам. — Лора знала: в его глазах отразилась надежда. Она же привела Клинта прямо к Наташе вновь только для того, чтобы засиять и в ее сердце. ____ До встречи оставалось около шести часов, поэтому, не теряя времени, Вдова подхватила рюкзак и покинула квартирку, которую удачно приметила, пока ее хозяин куда-то уехал: судя по слою пыли — надолго. Наташа пробиралась среди толпы, натянув капюшон пониже, опустив глаза в пол. Шаги размеренные, уверенные, помнящие все наставления, были медленными, ведь если ты в бегах, не беги — иди. Толпа скрывала в себе не только Вдову, но и симпатичного брюнета, который уже несколько минут шел с Наташей в ногу, полагая, что она этого не заметила. Она, конечно же, заметила. И при первой возможности свернула вбок, в ближайший переулок, подтверждая свою догадку. В руку лег спрятанный под кофтой пистолет, на всякий случай. — Что ты тут забыл? — Наташа не оборачивалась, но прекрасно знала, что лучник стоит позади. — Я первый хотел задать этот вопрос. Ты сказала, что исчезнешь. Прошло трое суток. — Он скрестил руки на груди. — У меня есть незаконченное дело, — Наташа наконец повернулась, вновь изучая уже знакомые, слегка нахмуренные черты лица. — Это важно. А затем я сделаю все, как обещала. — Ты понимаешь, какую пыль ты поднимешь его убийством? — Вопрос повисает в воздухе. Наташа невольно приоткрывает рот, сильнее сжимает спасительный пистолет. — Не обязательно так удивляться. Я тоже кое-что умею. — Если ты захочешь меня остановить, я убью тебя. Я не хочу, но я это сделаю. — Палец снимает опущенный пистолет с предохранителя. — Я здесь не за этим. — Клинт внимательно следит за уверенными действиями, глазами бегает между оружием и ее злобным взглядом. — За очередной воодушевляющей речью? — Наташа саркастично выгибает бровь. — У нас слишком мало времени, так что в другой раз. Я хочу помочь, — Клинт поднимает руки, медленно подходит. — На тебя охотятся минимум три страны, тебе не помешала бы поддержка. А затем исчезнешь, уйдешь куда захочешь, или… — «Или» не будет. Что ты хочешь взамен? Или это акт благородства? — Наташа взглядом останавливает лучника, не позволяет подходить ближе, но пистолет убирает. — Ты расскажешь, почему на самом деле хочешь его убить. Почему ты до сих пор не в безопасности на другом конце планеты, а топчешься здесь, у него под носом. — Наташа недоверчиво смотрит на лучника, вновь ищет подвох и вновь его не находит. Несколько секунд проходят в смятении. Логичный, пусть и не самый правдивый ответ, приходит быстро. — Хочу закрыть его цирк, разве не очевидно? Отомстить, навалять, выбирай любой понравившийся вариант. Он монстр, нас учили убивать монстров. Раньше, правда, монстра выбирал он, теперь моя очередь решать. Наташа внимательно следит за реакцией, высматривая признаки хитрой ловушки или же насмешки, но видит только едва заметную одобрительную улыбку и смягченный взгляд. И дико, как хищное животное, буквально загнанное в тупик, принюхивается, сторонится какой-то сомнительной, непривычной ласки. Словно через несколько секунд с милого лица сойдет и улыбка, и теплота, а на вольное тело вновь накинут сеть. Но Клинт стоит неподвижно. Не спрятав руки, не спрятав даже лица. Открыто и до ужаса спокойно. Будто и правда желает помочь. Будто у него и нет сети за спиной. Это странно: Наташу учили, что она есть у всех. — И какой план? — Наташа вновь осекается, теперь даже не стараясь скрыть своего удивления. Она на секунду теряет дар речи, напрочь забывая, какой же должен быть план, но затем быстро возвращает мысли на место. — Ладно, герой, будешь подрывать офисное здание вместе со мной. — Вслед за с серым капюшоном на лицо ложится привычная маска. Наташа огибает Клинта, выходит в шумную толпу. На небе Будапешта из-за туч выходит яркое солнце. ___ В четыре часа дня ровно, когда равнодушное небесное светило вновь бросило лучи на серые нити улиц, придавая им какой-то мнимой теплоты, Наташа сидела за рулем черного автомобиля. Сосредоточенный взгляд был направлен на окна третьего этажа большого здания, выискивая нужный силуэт. Рука невольно крутила в пальцах рыжую косичку, наспех заплетенную: от нервов или же от скуки, Наташа не знала. В ухе тихо трещал наушник, по-особенному заботливо прерывая нарастающий шум голосов. И все нутро Наташи кричало о глупости, неосторожности, кричало о том, что пора бежать. А она сидит. Сидит и слушает мягкий треск, который заглушает монотонный скрежет в голове. Слушает и хочет верить. Нет, не верит, пока что нет, но хочет, искренне жаждет поверить, что этот треск не зря, что он на ее стороне. Словно услышав ее молитву, он сменяется мужским голосом. — Наташа, еще минута и мы можем начать по твоему сигналу. — Бартон впервые называет ее не полным именем, а Наташа едва замечает это. Оно звучит так правильно, так гармонично, словно так и должно быть. Глаза наконец находят нужное окно. Она не уверена, находится ли Дрейков в кабинете, но чувствует его присутствие. Телом ощущает его фантомный противный взгляд. Он душащей змеей ползет по телу, болью откликается в каждом шраме, в каждом волоске, в каждой клеточке, сдавливает шею тонкой петлей. Наташа сдерживает тяжелое дыхание, старается сосредоточиться на успокаивающем шуме из наушника, но устройство предательски падает из влажного от пота уха. Паника волной захлестывает дрожащее тело, словно только и ждала, когда последний оберег перестанет защищать. С пола доносится отдаленный вопрос Клинта, но Наташа его не слышит. Расширенные зрачки ищут спасения в кнопках на панели. Холодные руки тянут косички, пытаясь вырвать вместе с ними навязчивые голоса. Жаль только их нельзя схватить. Зачарованные глаза жмурятся и все равно видят перед собой зеленые бетонные коридоры, видят серые стены и желтые шторы. Видят разбитое зеркало душевой. Видят класс, полный сидящих за длинным столом учениц, собирающих на время пистолет, и плеть, прилетевшую на руки тех, кто не успел вовремя. Видят страшный кабинет злых учёных в обманчивых белых халатах, намеревающихся в очередной раз залезть ей в голову. А в ушах только слова, пропитанные властью и угрозой, страхом и отчаянием. Ногти с силой впиваются в ладони. Bye, bye, Miss American pie Drove my chevy to the levee But the levee was dry Наташа вдруг улавливает тихие звуки старой песенки, играющей по радио. Она открывает веки, оглядывая машину, вслушиваясь в текст, который, казалось, не слышала сто лет. Который помнит до сих пор, ведь это ее песня. Наташа делает глубокий вдох, прогоняет надоедливых призраков, поднимает с пола наушник. — Наташа? Все хорошо? Ты на связи? — Слишком обеспокоенный голос Клинта окончательно возвращает в реальность. — Все в порядке. По моему сигналу. За окном появляется лимузин, откуда задорно выглядывает девочка десяти лет. Красный лаковый ранец украшает изящную школьную форму. Наташа на секунду замирает, мгновенно осознавая, что знает, как проверить, есть ли ее цель в кабинете. И знает, что произойдет потом. И поэтому продолжает убеждать себя, что эта жертва вынужденная. Такая же вынужденная, как и тысячи работников, находящихся в здании. По-другому никак. Наташа считает секунды, нервно сжимая мягкую кожу черного руля. Палец постукивает по нему в такт знакомой песне. раз — милое личико Лены светится от счастья и ярких солнечных лучей два — в лифте под приятную музыку девочка с красным ранцем ждет встречи с папой три — девочка мелькает в окне кабинета и расплывается в улыбке, видя скрытого за шторой Дрекова, сидящего за столом. — Наташа, он на месте? Начинаем? — Губы, словно каменные, пытаются издать звук. Зрачки бегают по теням в окне. The day the music died. — Давай. Давай — и в блестящих радужках отражается рыжий огонь взрыва. Давай — и Наташа забрала еще множество невинных душ. Давай — и Наташа вдруг избавилась от монстра. Но монстры не уходят бесследно. Bye, bye, Miss American pie Drove my chevy to the levee But the levee was dry And good old boys were drinking whiskey and rye. Singing: this will be the day when I die This will be the day that I die.