Хроники Красной Комнаты

2004. Где-то в США. Ближе к ночи джет приземлился на большом поле, окруженном лесом. Наташа, лишь на несколько часов уснувшая в дороге, устало потянула плечи и вышла наружу вслед за Клинтом, захватив с собой свой рюкзак. В нос ударил запах свежей прохлады, когда Наташа увидела вдалеке небольшой участок со светлым домом, в котором еще горели огни. Им навстречу вышла молодая женщина, счастливо улыбаясь, она прижалась к Бартону, шепча что-то про последние новости, и только спустя минуту обратила внимание на гостью. – Лора, это Наташа, моя давняя знакомая. Она останется у нас на какое-то время. – Женщина, которая оказалась женой Клинта, приветливо протянула руку. – Приятно познакомиться, пожалуйста, чувствуй себя как дома. – Наташа с охотой ответила, натягивая на лицо милое выражение. Они зашли в дом, в котором Наташа тут же уловила запах свежей выпечки. Уютный зал был освещен только теплым светом торшера. Взгляд обежал большую гостиную, незамысловатый интерьер. Наташа по привычке цеплялась за полки, углы, карнизы, ища воображаемые камеры и жучки. Зажмурилась, вслушиваясь в окружающие звуки, стараясь уловить запахи, хватаясь за спасительный край рукава. Мысли, сосредоточенные в темноте сомкнутых глаз, медленно приходили в порядок. Вдруг в комнате послышался детский плач. Наташа обратила внимание на маленькую колыбельку с голубым одеяльцем и неярким ночником, желтоватый свет которого разбредался по комнате, играя тенями на стенах. В колыбельке лежал мальчик, проснувшийся от внезапно ожевившегося дома. Он, щурясь, руками искал родное материнское тепло, пытаясь схватить ладошками воздух. Клинт, не пряча счастливого лица, подошел к кроватке и взял сына на руки, целуя слегка мокрый лоб. Наташа стояла поодаль, наблюдая за красивой семейной картинкой Бартонов и чувствуя колючую зависть где-то в груди. Ребенок, успокоившись, казалось, светился ярче своего ночника, даря родителям широкие, белоснежные улыбки. Наташа растянула уголки губ, опуская мягкий взгляд куда-то в пол. Несмотря на усталость, она еще долго ворочалась в непривычно мягкой кровати, воображая в голове чудесное крохотное создание, широкие улыбки и прелестных плюшевых зверушек, сидящих с краю кроватки. И, проваливаясь в матрас, боялась упасть с пушистого белого облака на сырую твердую землю, окруженную серым бетоном. Наташа проснулась, стоило солнцу опустить свои лучи на окно ее комнаты. Щурясь от яркого света, она вскочила, мысленно засекла минуту, за которую свернула постель, переоделась и застыла на месте, чего-то ожидая, долго в растерянности сверля стену взглядом. Но дальнейшей команды, произносимой привычным железным тоном, не последовало. Наташа повела головой, взглянула на руки, машинально сложенные по швам, и, словно очнувшись, села на заправленной кровати. Несколько минут (вероятнее – часов) прошли в тишине, долгой и раздражающей. Наташа впервые провела утро без ритмичного эха каблуков и гула голосов, без спешки и громко стучащего сердца, которое только ускорялось от звука проезжающей за окном полицейской машины. Но и тишина, поразившая своей внезапностью, не казалась ей добродушной. Наташа вслушивалась в это кричащее безмолвие и бесконтрольно бегала глазами по комнате. Представляла в голове знакомые звуки, ноты голосов, шаги, шепот, скрежет дверей, стук ударов и не знала, что в них искать: утешение или страх. Молчание нарушил стук. Наташа дернулась, оживая, направляя хмурый взгляд на дверь. Рука рефлекторно легла на спрятанный под подушкой пистолет. – Наташа, ты проснулась? – Наташа встала, помедлив лишь несколько секунд, и сама открыла дверь. Из проема выглянул Клинт, ободренный, выглядящий явно лучше чем за десять дней их перебежек. За ним, на кухне, мелькала Лора – С добрым утром. – Доброе. Да, как раз. – Она улыбнулась, проходя в зал. Наташа сидела за столом, разговаривая, шутя. С удовольствием ела и без остановки отвечала на разнообразные вопросы Лоры. Из головы взялась история ее знакомства с Клинтом в университетские годы, на политико-экономическом направлении (Наташа успела изучить его биографию). Как она, первокурсница, искала материалы для эссе, а Бартон, будучи студентом магистратуры, любезно ей помог. Потом Наташа переехала, но связь периодически поддерживала. Лора, которая не знала реальный возраст новой знакомой, послушав увлекательный рассказ, разбавленный шутками и забавными историями, придуманными на ходу, заметила только, что Наташа очень хорошо выглядит для своих лет. На это Вдова только мило улыбнулась: не комплименту, нет, а тому родному чувству сработавшей лжи, не распознанной, а, значит, все еще ее оберегающей. А еще Клинту, который быстро подхватывал ее рассказы и сам дополнял их новой ложью. Так родились воспоминания о редких встречах, неудачи Наташи в отношениях с парнем из уютной будапештской кофейни, где она любила брать эклеры, путешествия к Индийскому океану, которого Вдова никогда не видела, увольнения из-за противного руководителя и поиска себя в новой сфере. Родились истории о немногочисленных друзьях, которые разошлись со временем, из-за чего Наташе пришлось обращаться именно к Клинту. Появились беглые подробности ее проблемы: из квартиры выгнала старая хозяйка, внезапно поднявшая цену вдвое, так что Наташа, решившая перебраться обратно в Америку, нуждалась в жилье на непродолжительное время и обещала возместить все ущербы с первой же зарплаты на новом месте. Наташа весело рассказывала об очередной выдуманной ею жизни. Жизни, которую она сменила как перчатку, которую она плела из ниточек лжи, не опираясь почти ни на что, но безупречно создавая новую паутину без единого промаха, с точностью шевеля каждой ее частью. Но как бы приятно не было ползти по этой изящной паутине, она не могла не заметить подозрительно неплохо скрытую тревогу в глазах радушной Лоры. Наташа следила за напряженными движениями пальцев, редким морганием и слишком пристальным взглядом и не могла объяснить их происхождение. По крайней мере пока. Неделя тянулась вязкой смолой, скрытой в груди за непринужденной речью двух “старых” друзей. Но стоило Наташе уйти в комнату, выделенную ей, как милый образ рушился. Несколько дней она все так же просыпалась с рассветом и долго чего-то ждала. По избитой привычке стояла несколько секунд у заправленной кровати, пока не понимала наконец, что в этом нет необходимости. Тонкие стены не могли скрыть от нее малейших скрипов и тонов голоса. Она просыпалась от шагов, мгновенно напрягая мышцы, готовясь к тому, чего сама не могла себе представить. Наташа обходила маленького Купера стороной, с тяжестью смотрела на него и тихо улыбалась движениям крошечных рук или безуспешным попыткам выговорить слова. Думала то о том, сколько таких невинных душ сгубила она, то о том, как много их забрали бетонные стены и противные красные штампы на старых документах. Думала, наконец, и о том, что сама она никогда в своей жизни не поймет ту необъяснимую связь между матерью и ребенком. Невольно касалась живота, прогоняла воспоминания о “церемонии”, дикой и болезненной. “Необходимой”. Наташа не заводила длинных разговоров с Клинтом, в голове продолжала убеждать себя, что уйдет без оглядки, как только пыль уляжется. Она надеялась, что та странная тревога Лоры возникла из-за ревности, а не подозрений. Надеялась также, что ее неразговорчивость миссис Бартон объяснит чертой характера. Чуть позже Наташа перестала включать в голове воображаемый таймер и вскакивать с постели. Несколько раз открывала все ту же книжку, листала зачитанные за три года страницы. Но потом вспоминала о Лене, откладывала сказки и возвращалась в реальный мир, стараясь дотянуться до самых дальних углов растянутой паутины ее старого мира. То, что Лены не было в Москве, Наташа поняла быстро. Тем сложнее оказались поиски. И все же она их продолжала, ища любые крупицы информации и осознавая, что ресурсов у нее нет совсем. И что ей, возможно, действительно нужна помощь. Мысль отдала в грудь противным чувством. Однажды, проснувшись после очередного плохого сна, Наташа все же решила выйти на кухню, надеясь, что никого не потревожит. Прислушавшись, она открыла дверь и, увидев пустой зал, направилась налить себе воды. Заревающий восход только-только окрашивал слегка заснеженное поле. Наташа привычно отмахнулась от остатков сна, плеснула холодной водой в лицо. Тишина зимнего утра внезапно прервалась женским голосом. – Кошмары достают? – Наташа беззвучно застывает, чуть крепче сжимает стакан, оборачивается, стараясь придать лицу более дружелюбное выражение, и в темноте находит Лору, сидящую на диване с чашкой чая. – Мне тоже не спится. – Да, плохой сон. Ты меня напугала.– Наташа слегка улыбается. — Хочешь, посидим вместе? Наташа уже открыла рот, чтобы отказаться, сославшись на желание поспать еще немного, но потом вдруг молча села рядом. Лора, кажется, даже не взглянула на нее, отвернувшись куда-то в сумрак коридора. Восход бросил рыжие лучи на ее лицо, освещая задумчивый взгляд. Наташа вновь слушала тишину, нарушаемую только редким шуршанием или более глубоким дыханием. Но эта тишина звучала иначе. Она не заставляла ежиться и сильнее прижимать пальцы к ладони. Не давила на уши большой, тяжелой массой бессвязных мыслей. Она, наоборот, странным образом ложилась на плечи мягким пледом, который не хотелось скидывать. И никто из них не решился прерывать эту тишину, находя в ней что-то свое. Так Наташа наблюдала восход, впервые напрочь забыв, какой кошмар она видела той ночью. И внезапно вспомнив, что вместе с восходом в этой теплой компании она встретила свой двадцатый день рождения. ___ Поиски, которые Наташа вела уже почти две недели, не приносили никаких результатов. Она не хотела посвящать Клинта в свои дела и старалась не затрагивать эту тему, но когда очередная ниточка оборвалась и привела к еще большему количеству вопросов, Наташа поняла, что без помощи ей не обойтись. И только по этой причине она отказалась пойти гулять с Лорой и малышом Купером, что в последнее время стало ее маленьким ритуалом: идти по полю, молча смотря куда-то вдаль, отвлекаясь только на забавное личико мальчика, моршевшегося от ветра. Несколько раз Лора предлагала подержать ребенка, но Наташа наотрез отказывалась, смущаясь, отворачиваясь, как от кипятка отпрыгивая куда-то в сторону и оправдываясь, что дети не особо ее жалуют. И лишь однажды, когда Лоре нужно было вернуться в дом за детскими перчатками, она уговорила Наташу остаться с Купером. Малыш радостно лег в неуверенные руки, сжимал напряженный большой палец и что-то выговаривал на своем детском неведомом Наташе языке. Она замерла, боясь, видимо, что то хрупкое и нежное, доверенное ей, рассыпаться от одного вздоха. Она смотрела в светлые глаза, замечая знакомые отцовские черты, чувствуя сжатое тяжестью горло. И все же улыбнулась, наблюдая за невероятной доброты созданием. И ощущение неведомого ей расставания вдруг кольнуло сердце, стоило ей отдать ребенка матери. В тот день вместо прогулки Наташа дождалась, когда и Клинт уйдет на улицу, чтобы бесшумно проникнуть в его спальню. Простая кровать, укрытая клетчатым коричневым пледом, ловила лучи зимнего солнца из приоткрытого окна. Наташа мельком оглядела фотографии, трофейные бейсбольные мячи и несколько статуэток и медалей за соревнования по стрельбе. Снова фотографии, более старые, явно стоящие на полке Лоры. И тут Наташа заметила снимок, на котором миссис Бартон стояла в окружении людей в форме. И ведь где-то Наташа уже видела эту форму… Синий костюм. Символ орла на плече. ЩИТ. Наташа замирает в ступоре, пытается сложить два и два, осознает внезапно, что Лора– бывший агент ЩИТа, а значит, то подозрение, которое Наташа видела в ее глазах вовсе не иллюзорное. Значит, это не ревность, это – профессиональная привычка. Или хуже. Наташа собирается, быстро оглядывает комнату и находит портативный компьютер Клинта. Времени на взлом не хватает, поэтому Вдова сует устройство в карман толстовки, почти залетает в свою комнату, быстро кидая вещи в рюкзак: старые и некоторые новые, купленные Лорой по ее просьбе. Хватает все так же, как тогда в Будапеште, находя единственное решение в немедленном бегстве. Как она вообще могла подвергать себя такой опасности? Чем она думала? Купилась на мнимую заботу, как глупая, глупая маленькая девочка. Вдова не глупая. И не маленькая. Вдова не должна ошибаться подобным образом. Успешная Вдова распознала бы ложь сразу. А значит, Наташа облажалась. Рюкзак ложиться на плечи чуть более тяжелым чем обычно. Хмурый взгляд выглядывает в окна, не находит никого поблизости. Наташа, не медля ни секунды, выходит из дома так, словно никогда тут не появлялась. Оказываясь на улице, срывается на бег и уносится к лесу, вспоминая, что в нескольких километрах от него видела дорогу. Клинт заметил отсутствие Наташи спустя час. И сначала лишь тяжело вздохнул, с разочарованием глядя на те немногочисленные следы ее пребывания, что остались в доме: чашка, стоящая у раковины, быстро и слегка небрежно заправленная кровать и оставленная по случайности книга, название которой Клинт знал лишь со слов Наташи, потому что по-русски читать он не умел. Он сжал потрепанный том, чувствуя себя последним идиотом. Пропажу своего устройства, оснащенного выходом в полную базу ЩИТа он увидел еще позже, и разозлился еще сильнее: то ли на Вдову, то ли на себя. Клинт бросил вернувшейся с прогулки Лоре короткое объяснение внезапной спешки и отправился за мигающей на карте красной точкой маячка, который Наташа, видимо, еще не успела отключить. Уже спустя несколько часов Вдова заперла дверь своего номера, который сняла в придорожном мотеле. Наташа стянула ботинки с уставших ног и упала на кровать, надеясь пролежать так ближайшие несколько дней, однако интерес взял вверх. Она достала из сумки устройство Клинта, повозилась несколько минут с обходом защитных протоколов и наконец открыла огромную базу данных, желая найти что-нибудь о Лене. Но сперва вбила в поисковую строку собственное имя. Наташа несколько минут смотрела на папку, обозначенную грифом «секретно». Дождь противным холодным вихрем хлестал в небольшое окно. Сжатые в кулак пальцы наконец потянулись к экрану. Наташе открылось досье – все то, что Клинт успел собрать за это время о ней. Она жадно вчитывалась в строчки о жизни, половину из которой не знала. О жизни не выдуманной, не поддельной, ненавистной и отвратительной. Пальцы, подрагивая, открывали новые вырезки, фотографии, пометки, находя в файлах слова, фамилии, названия, задания, которые она хорошо помнила, и те, что не помнила вовсе. Как жаль, что это все не глупая сказка в старом переплете. Глаза непрерывно бегали по тексту, читая о почти сорока терактах, внедрениях, убийствах, устроенных ей же, узнавала лица и имена, впервые замечала число жертв среди гражданского населения после событий Осаки, Будапешта, Мадрида и прочих городов, которые до этого были лишь сценой для ее выступления. А выступала Наташа прекрасно, гордо, грациозно. И смертельно. Теперь же эти названия эхом отдавались в голове, напоминая о призраках, перечисленных в документах безликим набором мертвых душ, живущих лишь на бумаге. Рука легла на приоткрытый рот и сжалась от мерзкого бессилия. И только давно безжизненные маленькие глаза со старой фотографии продолжали прожигать изнутри сердце, червем назойливых мыслей проникать глубоко в голову, чтобы сгрызть ее медленно, по кусочкам, въедаясь в каждую новую попытку избавиться от того, что Вдова могла назвать своим прошлым. Наташа заглянула в его глаза последний раз и закрыла документ, отворачиваясь к окну. В тишине она провела несколько минут, которые, казалось, длились вечность. Наташа ввела новое имя и получила всего пару файлов с хаотично разбросанными фактами. Программа "Черная Вдова"… Воспитывалась в отдельном подразделении… Примерный подсчет жертв… Подготовка акта покушения…Полевые задания разведки… Наташа читала краткие, расплывчатые предположения и небольшие сводки о действиях Беловой Елены, которую совершенно не узнавала. И стоило ей представить образ маленькой белокурой девочки с пистолетом в окровавленных руках, как Наташа тут же захотела кричать. Громко, отчаянно и бессильно. Но вместо этого рот лишь в спазме открывался, беззвучно, больно, напрягая сведенные мышцы до предела. Наташа сжимала ноющую грудную клетку, тяжесть которой медленно подступала к горлу. Пальцы крепче схватились за рукава кожаной куртки, оцарапав ткань. Так она провалилась снова, понимая, что та жизнь, к которой она привыкла, совсем не подходила девочке с теплыми руками, вероятно, никого больше не греющими. Понимая и то, что девочка эта теперь выросла, многое осознала, многое видела и многое обрела: знания, опыт, синяки и безутешную ярость. Тогда же Наташа поняла, что той выросшей маленькой девочке будет лучше без нее. Лене не поможет ее собственная злость. Лене достаточно своих голосов. И, возможно, но только возможно, что, злясь на сестру, бросившую ее, она не будет злиться на себя. Боль нас только закаляет, да? А мы сможем вынести нашу общую боль?