Игра на выживание

Три недели превратились для Ани в один сплошной, лишенный сна и отдыха, марафон. Ее комната в общежитии утонула в хаосе, который был полной противоположностью ее прежнему идеальному порядку. Стол был завален стопками распечатанных статей, юридических кодексов, философских трактатов о приватности и этике. Пустые чашки из-под кофе стояли повсюду, как памятники ее бессонным ночам. Она жила в режиме нон-стоп. Университетская библиотека стала ее вторым домом. Она продиралась через англоязычные научные журналы, искала судебные прецеденты, анализировала громкие дела, связанные с утечками данных и клеветой в сети. Она писала, переписывала, выкидывала целые страницы и начинала заново. Катя наблюдала за этим с нарастающим ужасом. –Ань, ты в порядке? Ты опять не спала всю ночь? — она стояла на пороге, глядя на подругу, которая с воспаленными глазами пялилась в экран ноутбука. –Угу,— буркнула Аня, не отрываясь от текста. — Надо закончить мысль про дифференциацию права на забвение в европейском и американском праве. –Мысль уже три дня как закончена! Ты говоришь во сне про правовые границы! Ты даже на пары ходишь с этими бумажками! Что это вообще такое? Это же не курсовая! Аня на секунду оторвалась от экрана, и Катя увидела в ее глазах ту самую одержимость, которой раньше в ней не было. Раньше Аня училась блестяще, но с холодной, отстраненной эффективностью. Сейчас же в ее стараниях была какая-то личная, почти отчаянная страсть. –Это важно, Кать. Очень, — голос Ани прозвучал хрипло от усталости. — Речь идет не об оценке. Речь идет о... принципе. –О каком еще принципе? — Катя села на край кровати, сдвинув стопку книг. — Это опять из-за Морозова, да? Что он тебе, дурочке, пари предложил? Аня резко повернулась к ней. –Он думает, что я не смогу. Он думает, что я всего лишь натренированная девочка, которая умеет пересказывать параграфы. Он поставил на кон всё, чтобы доказать мое ничтожество. А я... я докажу ему, что он ошибся. В ее словах прозвучала такая горечь и такая решимость, что Катя замерла. Она впервые увидела не просто злость Ани на преподавателя, а нечто большее. Глубокую, личную обиду и жажду доказать свою состоятельность именно ему. –Ладно, — сдалась Катя, вставая. — Я поняла. Ты сражаешься с драконом. Но, ради бога, поешь хоть что-нибудь. Я принесу тебе суп. Аня кивнула и снова уткнулась в экран. Она не просто писала статью. Она вытачивала оружие. Каждое предложение, каждая сноска, каждый аргумент — это был удар по его самоуверенности. Она мысленно спорила с ним, предвосхищала его возможные возражения и разбивала их в тексте. Она изучала его работы, его методологию, чтобы понять, как он мыслит. И использовала это против него. Ее статья должна была быть не просто безупречной. Она должна была быть блестящей в его же, морозовском, стиле — холодной, логичной, не оставляющей места для возражений. По ночам, когда ее веки слипались, а пальцы немели от клавиш, она представляла его лицо, когда он получит оценку Орлова. Она представляла, как его надменная улыбка медленно сползает с лица, как в его глазах появляется нечто большее, чем раздражение или азарт. Признание. Этот образ гнал ее вперед, когда силы были на исходе. Она жила на кофе, супе от Кати и этом жгучем желании победить. За два дня до дедлайна она распечатала финальную версию. Двадцать три страницы плотного, выверенного текста. Она положила стопку перед собой на стол и провела по ней ладонью. Это была не просто статья. Это была ее душа, ее интеллект, вывернутые наизнанку и упакованные в безупречную академическую форму. Она не знала, что подумает Орлов. Но она знала одно — лучше она сделать уже не могла. Она выложилась полностью. Она отправила файл на указанную почту, поставив в известность Глеба. Сообщение было лаконичным: «Статья готова. А. Соколова». Ответа не последовало. Теперь начиналось самое тяжелое — ожидание. Но на этот раз Аня ждала не со страхом, а с холодной, уверенной надеждой. Она сделала все, что могла. Теперь очередь была за ним. За тем, чтобы признать свое поражение.