Марионетки

... В ту ночь мне приснился Чуя. Не тот Чуя, что орет и машет кулаками, с глазами, полными ненависти. А другой. Тот, что остался где-то глубоко в прошлом, до всего этого дерьма. Тот, что смотрел на меня не как на врага, а как на... напарника. Или даже больше. Снилось мне, будто мы в его старой квартире, той, что с видом на порт. За окном лил дождь, такой же, как сегодня, но он не был противным. Он был уютным, отгораживающим нас от всего мира. Мы лежали на полу, на разбросанных подушках, и я был сверху. Не давил, не удерживал — просто лежал, касаясь его тела всем своим, чувствуя каждую клеточку. Он был горячий, почти обжигающий. Его кожа под моими пальцами — гладкая, с шершавыми островками шрамов, которые я помнил лучше, чем линии на своей собственной ладони. – Осаму... — прошептал он, и это было не проклятие, а просто имя. Тихо, с придыханием. Я не отвечал. Вместо этого я наклонился и прильнул губами к его шее, к тому месту, где пульс отдавался частой, неровной дробью. Он вздрогнул, и его руки обвили мои плечи — притягивая ближе. Потом были поцелуи. Медленные, глубокие, нежные. Я исследовал его рот, как будто пытался найти в нем ответ на какой-то старый, давно забытый вопрос. Он отвечал мне с той же неторопливой страстью, его пальцы впивались в мои волосы. Я медленно сполз по его телу ниже, оставляя влажные следы поцелуев на груди, на плоском, напряженном животе. Он задержал дыхание, когда мои губы коснулись самого чувствительного места на его теле. Его член был твердый, горячий, и на вкус — чистое безумие, смешанное с потом и чем-то неуловимо знакомым, что было сутью самого Чуи. Я не торопился. Делал все медленно, почти лениво, растягивая каждое мгновение, каждый его тихий стон, каждый судорожный вздох. Я хотел запомнить все. Каждый изгиб, каждую реакцию. Я пил его, как умирающий от жажды, и он отдавался мне полностью, без остатка, без той стены, что всегда стояла между нами наяву. Его стоны стали громче, прерывистее. Пальцы в моих волосах сжались чуть сильнее. — Осаму... я сейчас... И тут... БЗЗЗЗЗЗЗ! Резкий, оглушительный звук будильника врезался в сон, как нож в масло. Я вздрогнул и открыл глаза. Одинокий потолок моей убогой квартиры. Серый утренний свет пробивался сквозь жалюзи. Я лежал на спине, и одеяло было беспомощно натянуто на вздыбившемся белье. Сердце колотилось где-то в горле, по телу разливалась сладкая дрожь. Я чувствовал под собой холодную поверхность ламината – похоже, я упал с кровати, пока спал. «Черт возьми». Я с силой провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки того наваждения. Но ощущение его кожи, его вкус, его стоны — все это витало в воздухе, призрачное и неуловимое. Вставать было противно. Все было противно. Это идиотское совместное расследование, этот взгляд Чуи, полный ненависти, и этот сон, который мозолил душу куда сильнее, чем раны на моих запястьях. Я повалялся на полу какое-то время, приходя в себя и побрел в душ, надеясь, что ледяная вода смоет это липкое, похотливое воспоминание. Но оно въелось под кожу, как язва. Сегодняшняя встреча обещала быть чертовски... неловкой. Особенно теперь, когда у меня перед глазами была картинка, как Чуя стонет у меня под ладонями. «Только попробуй что-то испортить, Дазай. Я тебя убью». Я фыркнул, включая воду. Обещай, обещай, слизнячок.... Наяву ты хочешь меня прикончить, а во сне... во сне мы совсем другие. Черт. Это расследование уже начинало меня бесить. После долгих сборов я, наконец-то, вышел на улицу. Был ясный день, и солнечный свет слегка щекотал мою кожу, вызывая мягкую дрожь. После нескольких минут молчания, я повернулся в сторону одной из дверей общежития. – Ацуши-кун!