Марионетки

... Йокогама. 7 лет назад. Я снова был там. На заброшенном складе, нашем старом убежище. Пахло пылью, морем и порохом. И им. Ему было пятнадцать, как и мне. Худой, угловатый, весь какой-то взъерошенный и яростный, как рыжий котёнок. Его синие глаза горели не ненавистью, а чем-то другим. Нетерпением. Любопытством. Мы сидели на разбросанных ящиках, после очередного задания. Всё прошло как по маслу, адреналин ещё пульсировал в жилах, заставляя сердце биться чаще. — Неплохо сегодня сработали, партнёр, — сказал я, растягивая слова. Он фыркнул, отводя взгляд, но я видел, как уголок его губ дрогнул. —Ты слишком рисковал с тем подрывом. — А ты меня прикрыл. Как всегда. Тишина повисла между нами, густая и звенящая. Мы смотрели друг на друга. Я первым нарушил молчание. Подошёл к нему, встал так близко, что наши колени соприкасались. —Чуя, — произнёс я его имя тихо, как секрет. Он не оттолкнул меня. Он смотрел снизу вверх, его дыхание сбилось. —Осаму... Это было всё, что мне было нужно. Я наклонился и прижался губами к его губам. Наш первый поцелуй. Неловкий, жадный, солёный от пота и сладкий от запрета. Он замер на секунду, а потом ответил. Его руки вцепились в полы моего пальто, притягивая меня ближе. Это было как взрыв. Тихий, сокрушительный. Мы сорвались с ящиков, сплетаясь в поцелуе, в падении, в этом безумии. Оказались на полу, на грубых половицах, покрытых пылью. — Ты уверен? — выдохнул я, уже срывая с него перчатку, чтобы коснуться голой кожи его запястья. В ответ он только глубже вцепился в мои волосы, его тело выгнулось навстречу. Его доверие было пьянящим, ошеломляющим. Оно делало меня сильным и слабым одновременно. Одежда мешала. Мы снимали её с друг друга. Никто не говорил ни слова. Только прерывистое дыхание, только стук сердца в унисон. Его тело подо мной было горячим, упругим, совсем ещё мальчишеским, но уже сильным, уже несущим в себе смертоносную мощь. Я покрывал его шею, грудь, живот поцелуями, оставляя следы своего помешательства на его бледной коже. Он стонал, тихо, сдавленно, и каждый его звук был для меня наркотиком. Я опустился ниже, снимая с него остатки одежды. Он попытался прикрыться, немного стесняясь, но я мягко отвел его руку. — Дай мне, — попросил я, и голос мой был хриплым от желания. — Дай мне увидеть тебя всего. [Бля, принесите ему сосалок от кашля] И он позволил. Разрешил. Его член стоял ровно и упруго, и когда я обхватил его губами, Чуя закинул голову назад и издал звук, похожий на слабое и тихое рыдание. Его пальцы впились в мои волосы, не толкая, а просто держась, как за якорь. Я не спешил. Я исследовал его, вкушал его, доводил до той грани, когда его тело начало содрогаться в предвкушении, а стоны стали мольбами. — Осаму... я не могу... прекрати... нет, не прекращай... Я поднялся, чтобы снова посмотреть ему в глаза. Они были затуманены страстью, полны доверия и страха. —Я тебя не обижу, — пообещал я, и в тот момент это была единственная правда в моей жизни. Он кивнул, с трудом переводя дыхание. Когда я вошёл в него, медленно, давая ему привыкнуть к боли и непривычному ощущению, он пискнул и впился пальцами мне в спину. Но не оттолкнул. Принял. Всё. И потом началось движение. Сначала нерешительное, потом всё более уверенное. Мы двигались в унисон, как на поле боя — чувствуя друг друга без слов. Его ноги обвили мою талию, он встретил мой следующий толчок стоном наслаждения. Боль ушла, осталась только эта нежная, всепоглощающая близость. Он был таким теплым и тесным... Я терял рассудок в его теле, в его стонах, в его глазах, которые не отрывались от моих. — Чуя... — постанывал я ему в губы, чувствуя, как нарастает волна жара во мне. — Я... — Я тоже... — простонал он в ответ, и его тело сжалось вокруг меня в сладкой судороге. Всё поплыло. Я рухнул на него, чувствуя, как его сердце колотится о мою грудь. Мы лежали так, сплетённые, липкие, пахнущие друг другом, и дышали, пытаясь прийти в себя. Он обнял меня. Спонтанно, крепко. Спрятал лицо у меня в шее. —Только не бросай меня, — прошептал он, и его голос дрожал. — Никогда. ... Резкий, грубый толчок в реальность. Чёрная пустота снова поглотила склад, солнце, его тёплое тело подо мной. Холодный пол под спиной. Давящая тяжесть в груди. И чей-то отчаянный, надломленный голос, который вырывался из тьмы: — Дыши, чёрт тебя дери, Дыши, Осаму! Но в том мире, где ему было пятнадцать, и он просил меня никогда не бросать его, я уже не мог дышать. Потому что я его бросил. И это воспоминание было куда больнее, чем удушье.