Марионетки

... Прошло три дня. Три дня вынужденного молчания, во время которых мир вокруг меня продолжал крутиться с раздражающим постоянством. Куникида метал гром и молнии, координируя расследование без моего, как он выразился, «деструктивного вмешательства». Ацуши приносил мне отчёты и чай, смотря на меня с таким сочувствием, что мне хотелось сквозь землю провалиться. Синяки на шее постепенно меняли цвет с фиолетового на жёлто-зелёный, превращаясь из свидетельства ярости в уродливое акварельное пятно. Каждое утро Ёсано проверяла мои связки, безжалостно тыча в горло шпателем, и качала головой. — Всё ещё ни звука. Ты должен был просто умереть, это было бы менее хлопотно. Я показывал ей большой палец вверх, ухмыляясь. Она в ответ лишь закатывала глаза. Но по-настоящему невыносимым было не молчание, а мысли. Они крутились в голове с навязчивой, бешеной скоростью, не находя выхода. Всё тот же сон. Всё те же идиотские флешбеки. И его лицо в последние секунды перед тем, как темнота поглотила меня. Наказание. Что они с ним сделали? Мори не был известен своей снисходительностью. Чуя мог сейчас быть в подвалах Мафии, отрабатывая свою «вину» кровью и болью. Из-за меня. Всегда из-за меня. На четвертый день я не выдержал. Была глубокая ночь. В Агентстве царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов где-то в коридоре. Я встал с койки — Ёсано на ночь отпускала меня в свою комнату, считая, что «от твоего присутствия мои инструменты ржавеют». Я подошёл к столу, взял блокнот и ручку. Я не мог говорить, но я мог писать. И мне нужно было это сделать. Не для оправданий. Не для прощения. Просто... чтобы он знал. Я писал долго, лихорадочно, с силой вдавливая стержень в бумагу. Слова выливались сами — обрывистые, нестройные, лишённые моего привычного кокетства и пафоса. «Чуя. Я не могу говорить. Ты почти добился своего. Ёсано говорит, что связки в шоке. Спасибо за новый опыт, всегда хотел попробовать пожить в роли немого актёра. Послушай. Я знаю, что тебя наказали. Из-за меня. И... чёрт. Мне жаль. Не за то, что пришёл. И не за то, что довёл тебя. А за то, что из-за этой ебнутой ситуации ты сейчас страдаешь. Я помню тот склад. Помню всё. Каждый твой вздох. Каждый стон. Ты просил меня не бросать тебя. А я... я стал тем, кого ты ненавидишь больше всего на свете. И теперь каждый раз, когда ты смотришь на меня, ты видишь не того парня со склада, а это... это напоминание о том, что всё пошло к чертям. Но я не извиняюсь за свои чувства. Да, даже за те, что выставляют меня идиотом. Даже за те, что заставляют меня лезть на рожон, чтобы просто быть рядом. Не вздумай исчезнуть. Мы закончим это дело. А потом... потом мы как-нибудь решим, что нам делать друг с другом. Можешь снова попытаться меня придушить. Может, в следующий раз повезёт больше. Твой бывший напарник, Осаму Дазай.» Я не подписывался так с тех самых пор, как ушёл из Мафии. Конверта у меня не было. Я просто сложил лист в несколько раз и написал снаружи: «НАКАХАРА ЧУЯ». И затем бессильно лёг на кровать и уснул.