Марионетки

Знаете, что самое поганое в том, чтобы быть в списке смертников? Нет уж, даже не сам страх смерти. К нему я привык еще с незапамятных времен — можно сказать, мы с ним словно давние приятели. Самое поганое — это то, как все вокруг начинают смотреть на тебя, как на хрустальную вазу. Ну, или как на слабую дворняжку, которую с секунды на секунду вот-вот усыпят. Ацуши, например, теперь вечно таскается за мной хвостиком и пытается заменять мне моё горло, озвучивая всё, что я, по его мнению, хотел бы сказать. Это бесит. А Куникида, этакий «Господин Идеальный порядок», даже стал слишком уж вежливым.  Но больше всего выводил меня из себя сам факт этого списка. Не то, что я в нём оказался — идиотом было бы думать, что моё прошлое не настигнет меня кармой. Бесило, что теперь все смотрят на меня и Чую, как на грёбаных сиамских близнецов, прикованных одной цепью к ящику с динамитом. Метафора, блять, получилась неожиданно точной. Прошло уже два дня, с тех пор как Рампо зачитал свой приговор. Горло уже постепенно приходило в себя, я уже мог выдавливать короткие, хриплые фразы, похожие на лай старой, больной собаки. Ёсано сказала, что через неделю буду болтать уже как обычно. Не знаю даже, радоваться мне, или нет. Сегодня мы должны были встретиться снова. В том же чёртовом заброшенном отеле, что и в прошлые разы. Я пришёл первым вместе с Ацуши и Кенджи, который с удовольствием уплетал только что купленную рыбную булочку. Ацуши нервно крутил телефон в руках, поглядывая на дверь. Я стоял у ржавой стены, засунув руки в карманы и прокручивая эту ситуацию в своей голове со всех сторон. Убийца — точно эспер. Огонь очень древний, точный, как скальпель. Охотится на бывших и нынешних псов Мори-доно. Почему же? Месть? Религия? Или по ночам он начинает бредить и убивать?  Дубовая дверь со скрипом открылась, и впустила внутрь сгусток холода и рыжих волос. Он шёл один. Без Акутагавы, без «Ящериц». Один одинешенек. Походка была уж очень напряжённая, будто бы он в любой момент мог броситься в драку. Он остановился в нескольких шагах от меня и посмотрел на Ацуши.  — Акутагава сегодня не придёт. У него есть кое-какие незаконченные дела. — сказал он твердым, как бетонная плита, голосом. — А мы обсудим всё вдвоём. Ацуши перевел взгляд на меня. Я едва заметно кивнул.  — Хорошо, — сказал Ацуши, беря Кенджи за рукав. — Мы…Мы снаружи постоим. Если что, зовите… И Ацуши, вместе с весело улыбающимся Кенджи, удалились в сторону выхода, закрыв дверь.  Мы остались вдвоём. Один на один. В помещении пахло сыростью, и, как ни странно, его парфюмом — терпким, с горьковатыми нотками. Сердце моё сделало кульбит.  Повисла тишина, такая, что можно было даже услышать звук от падающих на пол крошек с потолка.  Чуя смотрел на меня. А я — на него. Первым молчание нарушил он.  — Ты… что, так и будешь стоять и хрипеть? — спросил он, и в его голосе прорезалось что-то немного другое. Не злость. Раздражение. — Или у тебя  там, кроме хрипов, ничего не осталось? Я попытался улыбнуться, но получилась, скорее, мерзкая гримаса. Но всё же, я выдавил из себя пару слов. Они были хриплыми, сиплыми, каждое царапало горло, но я справился. — Скоро…. пройдёт, — прохрипел я. — А ты….. как? Спина… болит? Его глаза сузились. Он знал, о чем я спрашиваю. И знал, что я в курсе про его недавнее наказание. По слухам. — Не твоё это дело, — отрезал Чуя, но в его голосе уже не было прежней стали. Была только усталая, надломленная жестокость.  — Моё, — сказал я, и удивился тому, как это слово прозвучало твёрдо. — Ты получил это… из-за меня. Так что моё, блять. Он шагнул ко мне. Один шаг, и между нами остался метр, не больше. Я видел каждую родинку на его лице, каждую рыжую ресницу, которая подрагивала от гнева или чего-то ещё. Дыхание его стало громче… — Ты вечно лезешь не в своё дело, Дазай, — прошипев со стиснутыми зубами. — Сначала, ты заявляешься в штаб, потом эти ебаные письма… Что за херню ты мне написал? «Помню тот склад»? Что ты помнишь, ублюдок? Что?  А вот это уже интересно. Значит, письмо всё таки задело его. Задело так, что он до сих пор его переваривает и хочет продолжения.  Не отводя взгляда, и сделав ещё один шаг вперёд, я сделал хриплый вдох и сказал: — Всё. Каждую секунду. Твои стоны… Твоё лицо. Как ты… просил… не бросать тебя.  Чуя побледнел. Так, что веснушки стали видны, как звёзды на рассветном небе. Он открыл рот, собираясь уже что-то сказать, но не издал ни звука. Вместо этого его рука взметнулась вверх… и я мысленно приготовился к очередному удушению. К новой порции синяков и восторга. Но вместо этого, он вцепился мне в воротник пальто. Рванул на себя, так, что я пошатнувшись, упёрся спиной в холодную стену. Стоял он вплотную, его лицо было в сантиметре от моего. Жар его тела пробивался сквозь одежду. — Ты…. ты не имеешь права, — голос дрожал. — Не имеешь право вспоминать это! Ты ушёл! Ты бросил меня! И теперь… теперь ты смеешь… Его губы сжались в тонкую, белую линию, а в глазах стояли слёзы.  Я поднял руку, и медленно, давая ему время отшатнуться, аккуратно коснулся его щеки. Кончиками пальцев. Там, где может быть слеза.  Он закрыл глаза, не отшатнувшись. Не ненависть, не презрение. Страх. Страх потерять меня снова. — Как ты собираешься защищать меня, если сам разговариваешь, как прокуренная жаба? — усмехнулся он, и в этой улыбке было больше боли, чем насмешки.  Убрав руку от его лица, взял его за запястье. Пальцы скользнули по внутренней стороне руки туда, где бился пульс — быстрый, как у загнанного в ловушку зверька. — А вот так, — проговорил я. Мы стояли так минут пять, если не больше. В полной тишине. Пульс постепенно выровнялся. Дыхание замедлилось. Он не убирал руки, а его и не отпускал.  Потом он вдруг выдернул запястье, отступил на шаг и провёл ладонью по лицу, стирая всё, что не должен был показывать.  — Ладно, — выдавил он, и его голос снова стал твёрдым, как и подобает я исполнителю Портовой Мафии. — Давай по делу. Что там Рампо накопал про этого «орла»?  Я хотел было продолжить, сказать еще что-то, но понял, что сейчас - не лучшее время. Он взял паузу. И я дам ему эту паузу. Потому что я уже увидел, что стена, которую он строит годами, дала первую трещину.  Достал я из кармана папку, которую всучил мне Рампо перед встречей. — Наш пернатый друг — не просто маньяк. — прохрипел я. — Он — судья. И палач. Рампо считает, что он был связан с Гильдией или чем то похожим. Любит порядок, символизм… и огонь.  Чуя взял папку, пролистал. Его лицо стало сосредоточенным, профессиональным. Но я видел, как его пальцы слегка дрожали, переворачивая страницы. — Я проверю кое-какие старые дела. В мафиозных архивах. Может, всплывёт что-то про какого-то эспера.  — Я с тобой, — выкинул я, особо не задумываясь. Само как-то.  Он поднял на меня глаза. — Ты всё ещё не веришь, что я справлюсь один? — Верю, — честно ответил я. — Но я хочу быть там.  Чуя кивнул. Коротко. — Завтра в половину первого. Один.  Он развернулся и пошёл к выходу. На пороге, он остановился, не оборачиваясь.  — Дазай. — Его голос звучал глухо. — Тот сон, что тебе снился… мне тоже. И вышел. Я остался стоять, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, что по всему телу разливается медленный, сладкий огонь. Чёрт. Ну почему он такой… Чуя?