Лаванда увядает в сентябре

      Так продолжалось несколько дней. Джисон приходил на несколько минут, приносил еду, украденную с кухни или прямо с обеденного стола, обменивался с Минхо несколькими фразами, когда заставал в конюшне, обнимал его и уходил в спешке, несмотря на желание задержаться. Этих коротких встреч ему было мало, но он знал: если попадётся, лишится и их. Впрочем, беспокоился Хан не столько за себя, сколько за Хо.       Так продолжалось до пятницы. Его занятия подходили к концу, и свободного времени появлялось всё больше, и к обеду Хан открыто пришёл к конюшням, где управлялся пожилой конюх. Джисон улыбнулся ему как всегда добродушно, хотя и неискренне.       — Где ваш помощник? — спросил он. — Мне велено его забрать. У матушки есть для него поручение.       — Он сейчас на кухне, — почесав бороду, задумчиво протянул Мартин. — Помогает Софи. Носит для неё воду.       Мужчина был из тех людей, кто не любил, когда другие оставались без дела. Минхо хорошо справлялся со своей работой. Конюшни были чистыми, кони накормлены и вымыты, и в целом, будь всё иначе, то у него бы появилось немного больше свободного времени, но Мартин считал, что это разбалует мальчишку, поэтому он всегда находил для него работу. Сегодня он отослал его на кухню, чтобы Минхо натаскал с колодца воду и наполнил бочки, стоящие на кухне у дальней стены.       — Если хотите, я могу позвать его, молодой господин, — предложил мужчина, мягко улыбнувшись.       — Благодарю, не стоит, я сам его найду, — ответил Джисон.       Он коротко кивнул в знак благодарности, развернулся на пятках и направился по тропе в сторону центральной аллеи, уводящей к дому.       Лето только началось, но воздух был уже жарким, а среди деревьев всё ещё бродила приятная прохлада и блуждал лёгкий ветер с реки. Хан щурился, когда на его лицо попадали редкие лучи солнца, и не будь в поместье Минхо, он бы уже присматривал себе местечко поудобнее, где после провёл бы всё время от субботы до следующего понедельника. Но сейчас всё было иначе. Сейчас Джисон не смотрел по сторонам и не испытывал того восторга, который обычно приходил к нему с наступлением тепла. Он просто шёл вперёд и ускорил шаг, когда услышал скрип колодезного барабана.       — Минхо, — позвал Хан.       Ли как раз закончил наполнять бочки и сейчас набрал немного воды, чтобы умыться. Его руки болели, лицо и рубашка были мокрыми от пота. Больше всего сейчас Минхо хотел искупаться в ванне, но, к его сожалению, таковой у него не имелось. Больше нет. И пусть за последние пять лет он так и не привык купаться в холодной воде, умыться ею Ли вполне мог. Когда его позвали по имени, он замер. Сперва Хо показалось, что он ослышался, но, наткнувшись взглядом на знакомую фигуру, он выпрямился и, оставив ведро на земле, двинулся в сторону Джисона.       — Молодой господин, вы звали меня? — спросил Минхо.       Вне стен конюшни он не называл Хана иначе как «молодой господин» во избежание новых проблем.       — Звал, — отвил Джисон.       Ему тяжело было не улыбаться слишком ярко при виде Минхо. Ещё тяжелее было не подходить слишком близко и не прикасаться к его рукам и лицу. За несколько прошедших вечеров Хан слишком сильно привык это делать. Настолько, что ему казалось, что он не сможет уснуть, если не увидит Хо хотя бы один раз и не подержит его за руку. Сейчас делать этого было нельзя. Был день, и в поместье находилось много прислуги, и они сами были далеко от тайного места в старом саду.       — Матушка велела мне кое-что тебе передать, — сказал Хан. — Умойся и иди за мной.       По его лицу, особенно по глазам, было видно, что ему не нравится так говорить, но у него не было выбора. В месте, где их могли услышать, он вынужден был держать дистанцию. Так было лучше. В первую очередь лучше для Минхо.       — Как вам будет угодно, — коротко отозвался Ли.       Его лицо выглядело немного озадаченным. Радость от встречи с Джисоном смазали его слова. С того самого дня как он попал сюда, Хо ещё не пересекался с хозяевами этого дома. Он был этому даже рад, потому что встреча с господином и госпожой Хан означало вновь окунуться в прошлое и вспомнить, что когда-то они сидели за одним столом на равных. Ли этого не хотел, и всё же выбора у него не было.       Сделав то, о чём его попросил Джисон, он вновь подошёл к нему и замер в ожидании, когда тот скажет, что ему ещё нужно сделать или куда пойти.       Хан кивнул в сторону аллеи и сдвинулся с места. Он шёл немного впереди, как и положено молодому господину этого дома, и ничего не говорил до тех пор, пока не довёл Минхо до невысокого кованого забора, за которым простирались заросли кустарниковых роз.       — Эта часть сада принадлежит моей матери. Окна на эту сторону выходят только из её покоев, — сказал Джисон. — Можешь немного расслабиться.       Те, кто оказывались в поместье впервые, этого не знали, но территория вокруг дома делилась на три условные части: сад перед домом, уходящий к конюшням и дальше, где уже давно не ступала нога никого, кроме Хана, небольшой парк, принадлежащий хозяину дома, и розовый дворик, которым владела супруга.       В парке с зелёными изгородями и сдержанным ландшафтом отец Хана принимал своих гостей. Там собирались мужчины, которые пили виски, курили сигары, разговаривали о скачках и играли в крокет. В розовом дворике всё было иначе. Здесь были разбиты цветники, стояли мраморные скульптуры, тропки петляли и спутывались. Обычно тут собирались женщины, которых хозяйка этого дома приглашала на чай. Сам Джисон здесь бывал нечасто, хотя это место ему нравилось. Оно было светлым, по-своему живописным, и с ранней весны и до поздней осени здесь всегда пахло цветами.       — Нам вон туда, — сказал он, указав в сторону мраморной беседки в тени разросшихся кипарисов, где уже был накрыт стол и подан обед на две персоны.       — Хорошо, — помедлив, кивнул Минхо.       Он не совсем понимал, зачем Джисон позвал его в это место. Красивое, как и всё в этом доме. Ухоженное, ведь кто-то любил эти кустарники роз и заботился о том, чтобы те цвели в усладу чужих глаз. Сам он мало подходил этому месту. Сейчас он не был аристократом. Он был подмастерьем конюха, и его одежда стоила дешевле сахарных булочек, поданных к столу.       — Скажи, — тихо, чтобы их никто не услышал, спросил Ли, когда они остановились у стола, — зачем я здесь?       — Чтобы немного отдохнуть, пообедать со мной и поговорить, — ответил Джисон.       К этому моменту его лицо расслабилось и окончательно посветлело. Он улыбнулся Минхо своей привычно тёплой улыбкой и повёл рукой в сторону стола.       — Когда матушка узнала, что ты уже здесь, она очень забеспокоилась. Мне велено тебя накормить и приглядывать за тобой.       Хан говорил правду. Его мать действительно приказала подать сюда обед и сказала все те слова, которые он передал Минхо. Единственное, сделала она всё это только после рассказа самого Джисона о том, кто в их доме нынче управляется в конюшнях. Точнее изначально он пришёл не за этим. Хан хотел попытаться хоть что-то узнать о судьбе младшего ребёнка из семьи Ли, но мать, конечно же, начала задавать вопросы, так что ему пришлось упомянуть и Минхо. И в тот момент ему показалось, что она выглядела виновато и как-то растерянно, но он не стал спрашивать, в чём крылась причина такой перемены её настроения. В конечном итоге его мать всегда была женщиной доброй и чуткой, так что, вполне возможно, её просто взволновал и тронул его рассказ.       — Не бойся, сейчас сюда никто не придёт.       — Джисон... это... это, правда, слишком. Я благодарен тебе и твоей матушке, но мне не стоит сюда приходить и злоупотреблять вашей добротой.       Минхо было неловко. Стоя здесь, он чувствовал, как всё внутри него снова переворачивается и пульсирует. Ему было страшно вновь прикоснуться к миру, который его отверг. Вся эта обстановка, стол и блюда, стоящие на нём... Всё это когда-то у него тоже было. Его мать любила цветы и солнечный свет. Она всегда говорила, что именно поэтому у него, у Минхо, и у его брата глаза были медового цвета. С весны до начала осени они чаще всего обедали в саду, а с наступлением холодов прислуга накрывала стол в стеклянной оранжерее. Тогда они могли есть, наблюдая за тем, как опадает листва, как дождь барабанит по стеклянному куполу.       Ли любил эти воспоминания. Раньше, в особенно тяжёлые дни, они согревали его, но сейчас от них начинало веять холодом. Минхо начинал забывать то, что ему нравилось, потому что так было проще пережить сон в конюшне, скудный обед, тяжёлую физическую работу и тоску по дому. Возвращаться к роскоши, пусть и на несколько часов, ему было сложно.       — У меня ещё много работы.       — Хо, — Хан позвал его так, когда ему показалось, что Минхо сейчас развернётся и поспешит прочь.       Он понимал, что всё это слишком: и стол, и серебряные приборы, и даже этот дворик, – но это место было единственным, где они могли бы встретиться днём и поговорить без посторонних ушей и глаз. К тому же его мать сказала прислуге, что желает отобедать здесь со своим сыном, поэтому всё было организовано так, как полагается. Джисон осознавал, что это, возможно, причинит Минхо боль – ему самому бы обязательно причинило, – но это всё равно было лучше, чем прятаться и бояться собственных слов. Было лучше, чем пытаться справиться со всем в одиночку.       — Хо, — повторил он, подступив на шаг ближе, — останься. Поешь со мной. Пожалуйста. Я так по тебе скучал в эти дни. — Хан просил, цепляясь пальцами в край собственной рубашки, и его брови болезненно заломились. — Я понимаю, что ты чувствуешь, правда. Я ведь всё вижу. Я могу понять. И я очень хочу тебе помочь. Просто... просто я не могу сделать этого быстро. Но я пытаюсь... Хо...       Хан протянул руку. Он не прикасался к Минхо, но аккуратно взялся за рукав его рубахи. И когда он так делал, когда смотрел на него с мольбой, Ли становилось ещё больнее. В груди словно разрасталась дыра, и Минхо не знал, как её заткнуть, чтобы и дальше оставаться человеком.       — Я тоже... скучал.       За последние дни это была единственная правда, которую Ли сказал Джисону, глядя прямо в глаза. Минхо далеко не уходил. Он оставался в конюшне и выполнял все поручения Мартина, какими бы абсурдными и сложными те ни были, чтобы после иметь возможность встретиться с Джисоном. Хан не знал, что рано утром, когда все в этом доме ещё спали, он выходил во двор, чтобы снова посмотреть на каменный балкон, где они с молодым господином этого дома встретились взглядами впервые. Утром туман ещё стелился по земле, и ночная прохлада не отступала до конца, но Минхо всё равно стоял там до тех пор, пока кто-то из работников не просыпался, чтобы заняться готовкой и подать господам этого дома завтрак в положенное время.       — Ты ведь моё солнце, Джисон.       Голос Ли дрогнул, и к горлу уже знакомо подкатил ком. Минхо проглотил его и нерешительно кивнул, понимая, что не может отказать Хану. Потому что тогда тот перестанет улыбаться, а Ли этого не хотел. Он не хотел, чтобы его солнце когда-либо погасло.       — Я поем, если ты снова улыбнёшься мне.       Губы Хана дрогнули. Он понимал, что если попытается улыбнуться сейчас, то улыбка выйдет натянутой, совсем не такой яркой, какой бы её хотел увидеть Минхо, поэтому поднёс ладонь к своему лицу, к губам в особенности. Он скрыл ею печальное выражение и провёл вверх, словно открывал занавес. Так делали мимы в то время, когда в город приезжал бродячий цирк. Джисон запомнил и повторил. Это дало ему несколько секунд на то, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями, и когда он убрал руку, то улыбался очень светло. Так же, как в их первую встречу. Улыбался и смотрел в медовые глаза с неприкрытой надеждой, с всеобъемлющим теплом. Он обнимал Минхо этим взглядом в момент, когда не мог прикоснуться руками, и наделся, что Ли это ощутит.       — Ты обещал, — на всякий случай произнёс Хан. — Обещал остаться и пообедать со мной.       — Обещал, — согласился Минхо, едва сдерживаясь чтобы не сорваться с места и не обнять Джисона так крепко, как хотело его израненное сердце. — Если не поспешим, всё сейчас остынет, — Ли старался, чтобы его голос снова звучал ровно, чтобы в нём не было дрожащих ноток и всех тех чувств, которыми он не хотел делиться с Ханом. Сейчас Джисон должен был жить свою лучшую жизнь, но он застрял в этом месте с истинным, у которого не было сил даже на то, чтобы принять чужую заботу с благодарностью. — Так ведь?       Хан кивнул, соглашаясь. Когда Минхо передумал уходить, он как-то заметно расслабился, приободрился и даже воодушевился. С тем же воодушевлением он перекладывал в его тарелку печёный картофель и рыбу, треща о том, что её выловили сегодня утром в речушке, протекающей неподалёку. Это было бесполезное знание, но Джисону всё равно хотелось поделиться, потому что это всё равно было интереснее, чем слушать о том, как именно он провёл последние несколько дней. Его жизнь была хорошей и сытой, но всё же однообразной, он мало что мог рассказать и ещё не знал, как именно завести разговор о Феликсе. Конечно, лучше было бы обо всём, что он узнал, сказать сейчас, и всё-таки Хан медлил, зная, что Минхо будет больно.       — В воскресенье я заберу тебя из поместья на целый день, — сообщил он, подвигая тарелку ближе к Минхо.       — Вы куда-то едете и вам нужен человек, который присмотрит за лошадьми?       Рыба пахла изумительно. Ли давно не ел то, что ещё с утра плескалось в воде или бегало по двору. То, что обычно доставалось ему, было не самым свежим, поэтому увидеть, а тем более попробовать что-то подобное Минхо уже и не надеялся. И медлил он только потому, что мысленно пытался убедить себя в том, что ничего плохого не будет, если он прикоснётся к хозяйскому серебру.       — Я куда-то еду и мне нужен человек, который присмотрит за моей лошадью. А ещё сопровождающий. Сопровождающий мне тоже очень нужен, и Мартина тревожить не стоит. В конечном итоге он уже в возрасте, — размеренно и весьма уверенно повествовал Хан, разливая чай по фарфоровым чашкам, а после поднял взгляд на Минхо, и добавил: — По легенде.       В тот момент в глазах Джисона блеснула мимолётная, но очень заметная лукавая искра. Он был нежным, любимым всеми, и всё же авантюрным и, наверное, очень смелым. Впрочем, будь он иным, то никогда бы не решился красть еду и вечерами выходить из поместья ради нескольких минут наедине с тем, кто заставлял его сердце биться быстрее. Хан знал, что им нельзя видеться, чтобы проводить время так, как они проводили, но всё равно приходил.       — Я очень люблю конные прогулки, — продолжил он, усаживаясь поудобнее и поглаживая чашку кончиками пальцев. — У меня есть своя лошадь. Когда выдаётся свободный день, я беру её и направляюсь к лесу. Там очень красиво в конце весны и ранним летом. Но это достаточно далеко, так что со мной всегда отправляется провожатый. Обычно это делал Мартин или кто-то из его помощников, так что было легко всё устроить, — Хан так сказал, а после выражение его лица стало каким-то взволнованным. В какой-то момент пришло осознание, что он настолько увлёкся этой идеей, что абсолютно забыл спросить у Минхо, желает ли он того же. — Прости, — торопливо добавил Джисон, — если ты не захочешь, то это совсем необязательно.       — Разве я могу отказать молодому господину в его просьбе? — спросил Ли, и в его голосе не было издёвки.       Минхо улыбался тепло и мягко. Перспектива покинуть этот дом ему нравилась. Даже если бы это была всего лишь недолгая прогулка верхом на лошади, он всё равно хотел бы ощутить, как ветер путается в волосах, и услышать, как шумит ручей и поют лесные птицы. Но больше всего ему хотелось оказаться в месте, где он мог бы снова обнять Хана и, уткнувшись носом в его шею, вдохнуть аромат лаванды полной грудью.       — Только мне кажется, сопровождать буду не я, а меня. Я ведь не знаю здешние леса. Но я могу запомнить тропы, которые ты мне покажешь. И могу присмотреть за тобой и твоей лошадью.       — Просто проведи со мной время, — тихо произнёс Хан, — этого будет достаточно. А я... я покажу тебе все места, которые знаю. Здесь, правда, очень красиво. Я надеюсь, тебе понравится. Осталось только день подождать, и мы поедем.       Джисон вновь улыбнулся. Он говорил обо всём так, словно это была не просто прогулка к лесу, а путешествие в некую новую жизнь – более светлую, более справедливую и счастливую тоже. В действительности Хан понимал, что всё это было только на один день, но в его представлении это всё равно было лучше, чем ничего, и намного больше, чем несколько минут наедине поздно вечером.       — Я проведу с тобой столько времени, сколько ты захочешь.       Минхо не знал, что будет, когда он покинет пределы этого сада и вернётся к своим обязанностям. Не знал он и того, что будет завтра и не преподнесёт ли ему какой-нибудь новый гадкий сюрприз изменчивая судьба. Но вот то, что с Джисоном ему хорошо, он знал наверняка. Когда молодой господин этого дома говорил, когда улыбался так светло и ярко, Ли словно терял связь с реальностью. Он утопал в тёмно-каштановых завитках его волос, терял себя во взгляде красивых глаз и оседал солёными слезами на выразительных губах. Минхо словно растворялся в Джисоне, в его вере в светлое будущее и безразмерной доброте.       — Джисон, знаешь, — тихо произнёс Ли, не отводя взгляда от его лица, — когда ты так улыбаешься, сердце в моей груди начинает биться всё быстрее.       — Я... — начал Хан, но запнулся, ощущая, как вспыхивают щёки.       Он приложил к ним ладони в попытке то ли прикрыться, то ли остудить, и потупил взгляд. Уже два года по время празднеств и званых ужинов он принимал гостей наравне с отцом и матерью. Молодые господа из других семей здесь тоже бывали. Джисон часто получал знаки внимания и вежливые комплименты. Он к этому привык, но они никогда не заставляли его смущаться и отводить взгляд. Его сердце никогда не начинало биться настолько быстро, и в животе не вздымался рой бабочек, щекочущих изнутри. В такие моменты он привык прятать лицо, утыкаясь в шею Минхо, но сейчас мог только сидеть и нервно заламывать пальцы.       — Ешь, пока не остыло, — скомканно выдохнул он.       — Да, — ответил Ли с опозданием, понимая, что взболтнул, не подумав.       Потупив взгляд и ощущая, как уже привычно горит лицо, Ли взял в руки вилку. Он положил в рот кусочек картошки, и впервые за долгое время внутри него всё трепетало не от волнения, а от наслаждения. Было вкусно. Всё то, что приносил ему ранее Джисон, тоже было восхитительным на вкус, но рыба и картошка, ещё тёплые и пряные, радовали его желудок куда больше, чем всё то, что он ел до этого. А может, дело было в этом цветущем саде, где воздух был пропитан сладковатым ароматом роз, или же в том, что сейчас он сидел за столом, а не на смятой, хоть и свежей, соломе.       — Вкусно, — улыбнулся Минхо, и его плечи расправились. То, как он держал спину, как орудовал ножом и вилкой, выдавало в нём аристократа. Эту его часть жизни не смогли скрыть ни простые одежды, ни огрубевшие руки, ни загоревшая от долгого пребывания на солнце кожа.       Хан наблюдал за ним. Он смотрел с благоговением и, несмотря на потрёпанный вид и простецкую одежду, видел перед собой молодого господина семьи Ли – измученного, одинокого, потерявшегося в этой жизни, почти отчаявшегося, но не сломавшегося. А если и сломавшегося, то не до конца. Джисон действительно хотел ему помочь. Конечно, он был совсем юным, и не имел особого влияния в обществе, и даже еду из кухни ему приходилось выносить тайком, но всё же Хан не был безнадёжным, а ещё знал, что ему необязательно было проходить весь путь вместо Минхо. Всё, что от него требовалось, это помочь Ли подняться с колен, встать на ступень выше. Для этого нужно было подобрать такие слова, которые убедили бы его отца отступиться от принципов и протянуть руку помощи. Это было по-своему сложно, но всё-таки возможно. Во всяком случае, Хан в это верил, а пока был рад уже тому, что ему удалось заручиться поддержкой матери. Кардинально жизнь Минхо это изменить не могло, но помогло бы сделать её немного легче.       — Хо, — осторожно произнёс Джисон, когда тот доел свой обед и теперь спокойно пил чай с засахаренными булочками, — я узнал кое-что. Узнал о Феликсе.       Эти слова оглушили Минхо, возвращая его с небес на землю. Его лицо побледнело, губы сжались в тонкую полосу. В голове промелькнула мысль о том, что вдруг этот обед и разговоры о прогулке были только способом отвлечь его, сгладить неминуемое. Что-то такое, что после могло бы разбить ему сердце.       — Он... он в порядке? — с плохо скрываемой надеждой в голосе спросил Ли.       Он отложил недоеденную булочку и замер в ожидании ответа. Минхо помнил, что мать хотела отдать Феликса в семью Хван, но он понятия не имел, удалось ли ей это сделать, и если да, то всё ли с ним хорошо. Не постигла ли его, Феликса, такая же незавидная участь, как и его самого.       — Я не знаю точно, — тихо ответил Джисон.       Нежелание говорить об этом никуда не ушло, но он всё равно знал, что должен. Во-первых, он обещал Минхо. А во-вторых, пусть даже они обедали в розовом дворике его матери, но время у них всё же было ограниченным. Хан это понимал, потому решил, что лучше сказать всё сейчас, пока у них ещё была возможность побыть вдали от ушей и глаз.       — Феликса привезли в поместье семьи Хван. Матушка видела его там, когда приезжала с визитом, но это было давно. Почти пять лет назад. Спустя несколько месяцев госпожа Хван умерла от болезни. Той же зимой молодой господин женился на женщине из знатного рода, но брак продержался недолго. Больше года назад случился развод, и дела семьи пришли в упадок, но к этому дню всё вроде бы начало постепенно налаживаться. Матушка полагает, что Феликс всё ещё должен быть там. Во всяком случае, ничего иного она не слышала.       — Пять лет, — произнёс Ли, и в его глазах уже привычно застыли слёзы. — Пять лет я ничего о нём не знал. Когда нас разлучили, ему было всего двенадцать. Такой хрупкий и очень худой. Мы уже тогда жили плохо. Отец всё продолжал играть втайне от матери. Дошло до того, что нам нечем было есть еду. Он продал всё столовое серебро, а после и бабушкин сервиз. Всё, что имело хоть какую-то ценность: мебель, книги, нашу одежду и даже нашего пса, которого Феликс так любил. Мой отец продал всё. За долги пришлось рассчитываться домом. Мы лишились всего. Мать отдала нас в разные семьи в надежде, что это нам как-то поможет. Но это не сработало. Мы лишились единственного ценного, что у нас осталось: друг друга. И знать, что, возможно, он ещё жив и всё ещё там, для меня ценнее всего на свете.       Голос Минхо дрожал. Он стирал рукавом рубашки слёзы, продолжая говорить. Он рассказывал то, что терзало его всё это время. То, что Джисон и так уже должен был знать.       — Спасибо, Джисон. Спасибо, что рассказал мне. Я благодарен тебе и твоей матушке, и если... и если я что-то могу для вас сделать, только скажите.       — Ничего, Хо, — произнёс Хан, ощущая, как надламывается собственный голос. — Ничего не нужно.       Ему было больно. Опять. Когда Минхо плакал, его собственные глаза начинали щипать, и дышать становилось труднее. Ему очень хотелось подойти, обнять и утешить. Хотелось сделать всё то, что он делал, когда они оставались наедине. Сейчас Джисон мог только смотреть и комкать в пальцах тканевую салфетку в попытке подавить свои порывы.       — Феликс жив, я в это верю, — прошелестел он. — Жив и обязательно тебя дождётся. Молодой господин обязательно о нём позаботится. Он очень хороший человек. Когда матушка ездила туда в последний раз, это касалось моего брака. Меня бы не отдали в плохую семью, а значит... значит, с Феликсом всё хорошо.       Джисон так сказал, а после всё-таки не выдержал. Он украдкой огляделся вокруг и, не увидев никого, кто мог бы привлечь его внимание, рванулся с места. Хан опрокинул чашку, но не попытался её поднять. Он спешно обогнул стол и селя рядом с Хо, чтобы крепко обнять его за шею; чтобы побыть рядом хотя бы минуту и попытаться снова согреть. Это бы ничего не исправило, но в моменте было необходимо Минхо.       Ли обнял его в ответ, утыкаясь носом в шею и шумно вдыхая аромат лаванды. Аромат, забирающийся в его лёгкие, разгоняющий по телу кровь. Он успокаивал Минхо так, как не успокоила бы бутылка отличного вина или настои аптекарских трав. В какой-то момент Ли затих. Он не разжимал объятия, напитываясь чужим теплом и ароматом. Минхо не отдавал себе отчёта, что если бы госпожа Хан выглянула сейчас в окно, то увидела бы то, чего не должна была бы видеть.       — Прости, — прошелестел Ли. — Прости, что я снова не сдержался. Обещаю, больше этого не повторится.       — Ничего, — выдохнул Хан, прижимая Минхо как можно крепче, пальцами уже привычно путаясь в его волосах на затылке в попытке успокоить и подарить немного тепла. — Если хочется плакать – плачь. Матушка всегда говорила, что не стоит бояться слёз, потому что с ними уходит всё плохое. Поэтому... поэтому я боюсь только того, что если ты снова заплачешь, рядом не будет никого, кто мог бы тебя утешить.       — Ты единственный, перед кем я могу открыться, — прошептал Минхо. — Единственный, кто не считает слёзы слабостью.       Хан хотел что-то ответить, но услышал какое-то шевеление за спиной и отпрянул от Минхо. Он обернулся, но не увидел никого, кроме птиц, гнездящихся среди кустов здешних роз. С его губ сорвался облегчённый вздох, но обнять Хо снова Джисон не пытался. Он поддался моменту и забылся, и если бы их кто-то увидел, то всё закончилось бы плохо. Плохо для Минхо, что важнее, потому что его самого могли разве что запереть в поместье или даже в отдельных покоях. Хан только достал из кармана очередной платок, которых у него в действительности было великое множество, и протянул Хо, чтобы тот мог вытереть лицо и слипшиеся от слёз ресницы.       — Побудем здесь, пока краснота не сойдёт, — сказал Джисон, — а после нужно будет вернуться. И вот, — он сложил в тканевую салфетку оставшиеся сахарные булочки, — забери их с собой. Если кто спросит, скажешь, что моя матушка тебе их дала. Я предупредил Мартина, что она желала тебя видеть.       — Хорошо, — ответил Ли так, как отвечал всегда.       Он поблагодарил Хана за его поддержку и доброту, а после замолчал, разглядывая небольшую котомку в своих руках. То, как отпрянул от него Джисон, стало для него лучшим напоминанием о том, что сейчас они не равны. Хан боялся, и Ли его не винил. Всё-таки молодому господину этого дома не стоило обнимать конюха, а ему, Минхо, стоило бы держать свои эмоции и чувства при себе. Он больше не мог плакать и подвергать опасности человека, которого так отчаянно сравнивал с солнцем.       Ли ушёл спустя пятнадцать минут. Вернувшись в конюшню, он вновь встретился с Мартином. Спросив о том, что в свёртке, и получив ответ, мужчина поморщился, но ничего больше говорить не стал. Минхо казалось, что мимолётная благосклонность госпожи этого дома не станет для него причиной новых проблем, но он ошибся. Вечером, закончив с работой, он отправился на кухню за своей миской похлёбки и хлебом, но для него ничего не осталось. На попытки узнать почему, Мартин лишь огрел его несколько раз палкой, сказав о том, что сегодня его уже кормили и что если тот не оценил доброту госпожи Хан, то ему и завтра мало что перепадёт. Спорить с мужчиной Ли не стал и весь последующий день стараниями конюха практически не вылезал из конюшен.