Лаванда увядает в сентябре

      В воскресенье утром Ли помог запрячь лошадей и подготовить экипаж к церковной службе. Он не смотрел на Джисона, когда тот садился в карету, и ушёл до того, как из дома выйдут господа этого дома.       — Подождите ещё немного, молодой господин, — произнёс Минхо, когда время уже близилось к обеду и на пороге конюшни появился Джисон.       В соседнем стойле возился Мартин, поэтому Ли старался вести себя учтиво по отношению к Хану. Он как раз заканчивал проверять, правильно ли закреплено седло на лошади для молодого господина.       — Благодарю, но дальше я справлюсь сам, — ответил Джисон, подходя ближе.       Ему хотелось прикоснуться к Минхо, взять за руку или хотя бы обменяться с ним взглядом. Хан надеялся, что последнее удастся сделать ещё утром. Сегодня он как никогда ждал выезда на воскресную службу и вышел во двор куда раньше обычного, но Минхо так и не поднял на него взгляд. От этого было не по себе. У Джисона возникло стойкое ощущение, что он сделал что-то не так. Что-то, что обидело или даже оскорбило Ли. Оно немного утихло, смазавшись городской суетой, но сейчас снова подобралось близко, и тот восторг, который Хан испытывал, предвкушая конную прогулку, рассеялся.       Он больше ничего не сказал, только покосился в сторону стойла, где Мартин ворошил и раскладывал сено, а после принялся перекладывать из корзины в седельную сумку еду и фляги с водой.       Ли ему не мешал. Его собственная лошадь была уже готова. Она нетерпеливо фыркала и била копытом, предвкушая скорую прогулку. Минхо ласково потрепал её по заплетённой в косы холке, а после перевёл взгляд на Джисона. Тот, как и всегда, был красив. В лёгкой рубашке, штанах и высоких сапогах, тот был похож на принца из тех старых сказок, которые на ночь ему с братом читала мать. Очарованный, Ли не уловил того момента, как застыл на месте, наблюдая за движениями молодого господина. И кто знает, сколько бы он так простоял, если бы магию мгновения не развеял Мартин. Мужчина вышел из стойла и, вонзив вилы в землю, обратился к Джисону:       — Молодой господин, — подойдя ближе, произнёс он, и его тяжёлая рука опустилась на плечо Минхо, заставляя того неосознанно поморщиться от боли. Следы, оставленные палкой, болели, но жаловаться Ли не смел. — Вы уверены, что хотите, чтобы вас сопровождал этот мальчишка? Он ещё не знает этих мест, да и ездит верхом так себе. Может быть, вы всё же передумаете и возьмёте меня с собой?       — Не стоит, — отозвался Джисон, и когда он обернулся, у него было светлое, абсолютно спокойное лицо. Хан выглядел как всегда добродушно, хотя одаривать подобной эмоцией этого человека ему всегда удавалось с трудом. — Солнце сейчас жаркое. Путь неблизкий. Боюсь, для вас эта поездка может оказаться изматывающей. Вы работаете здесь уже много лет, вам стоить поберечь здоровье. Отдохните сегодня, а нам уже пора отправляться.       Он взял под уздцы свою лошадь, которую до ворот всегда выводил сам, и коротко кивнул.       — Минхо, — произнёс Джисон, так давая понять, что они уходят.       — Да, молодой господин,— отозвался тот, беря поводья и следуя за Ханом.       Пока они шли к воротам, Ли молчал. Он помог Джисону сесть в седло, а после забрался сам. Минхо крепче сжал поводья и как только они отъехали от ворот на несколько метров, наконец-то сказал то, что всё это время крутилось на языке:       — Прости за сегодня. Я хотел встретиться с тобой утром, но Мартин был рядом. Мне кажется, словно он видит меня насквозь и замечает то, как я смотрю на тебя.       Хан от этих слов сжался, крепче вцепился в поводья и опустил голову.       — Я подумал, что ты не хочешь меня видеть, — признался он. — Подумал, что чем-то обидел тебя в нашу последнюю встречу. Всё же тогда я вынудил тебя остаться. Возможно, это было неприятно. Мне казалось, что я позволил себе лишнего.       Хан действительно так думал. Где-то отдалённо он понимал, что это неправильные и беспочвенные мысли, но всё же они имели право на жизнь. И то, что в субботу ему так и не удалось увидеть Минхо, только подпитывало все домыслы и страхи. Вечером, как и всегда, Джисон умыкнул немного еды и выбрался из поместья. Несмотря на позднее время, Хо в конюшне не было, так что он просто спрятал еду под соломой и ушёл. Ни увидеть, ни поговорить тогда им так и не удалось.       — Прости, мне не стоило так думать, — отозвался Хан и всё-таки поднял взгляд, наконец-то встречаясь с медовыми глазами, которые снились ему каждую ночь в тихие минуты перед самым рассветом. Он смотрел с нежностью и толикой вины, но после его взгляд стал обеспокоенным, напряжённым. Джисон вспомнил, как Минхо поморщился, когда к нему прикоснулась чужая рука, и его брови свелись к переносице. — Тебя снова избили? — спросил он.       — Нет, — солгал Хо.       Ему было больно видеть беспокойство на лице Джисона. То, как меркли его эмоции, как волнение захлестывало с головой. Он, как и Хан, ждал этого дня и возможности побыть наедине, поговорить и прикоснуться и не хотел, чтобы правда испортила это сладкое предвкушение.       — Вчера я косил траву, перекидывал сено. Было много работы, руки болят. Но это пройдёт, — произнёс Минхо то, что повторял из раза в раз, чтобы как-то смягчить жестокую реальность. — Поэтому прошу, улыбнись. Погода такая замечательная и мы наконец-то вдвоём. Никто нас не увидит и не услышит тоже.       Хан не поверил, но всё равно улыбнулся. Улыбнулся, потому что Минхо просил его об этом, и потому что со случившимся он всё равно ничего не мог сделать. По крайней мере, сейчас, когда они оба ещё сидели в седле и не отъехали далеко от поместья.       Больше подобных вопросов Джисон не задавал. Он рассказывал Хо о том, что делал, о своих планах как-нибудь наведаться к реке и о том, какая рыба водится в здешних водах, а лошади увозили их всё дальше от дома и сада, дальше от двора с чашей фонтана, от Мартина и конюшен, от чужих голосов и глаз. И постепенно поля, между которыми тянулась прокатанная дорога, сменились лугами, поросшими разнотравьем. Солнце висело высоко, воздух был тёплым и пах пылью и горьковатыми травами, впереди маячила кромка леса, а вокруг не было ни души – только мелкие насекомые над лугом и редкие птицы высоко в поднебесье.       Лошади везли их вперёд больше часа, прежде чем Хан указал на место в тени раскидистых дубов. Поляну, покрытую ковром клевера и медуницы, он заметил ещё несколько лет назад и приезжал сюда каждое лето. Здесь не было ни древесных корней, ни бурелома, и воздух в тени был приятно прохладным, и Хан всегда оставался здесь до самого вечера.       Он открепил от седла плотно свёрнутое покрывало и седельную сумку, набитую едой и тем, что могло пригодиться в дороге. Джисон расстелил ткань, пока Минхо привязывал лошадей, бросил на траву сумку и подошёл к Ли. Он осторожно обнял его со спины и, когда тот напрягся, тихо попросил:       — Дай мне взглянуть.       — Если я покажу, — так же тихо ответил Минхо, — ты перестанешь улыбаться.       Его пальцы разжались, и он отпустил поводья. Сердце в груди уже привычно забилось быстрее. Ли обернулся и обнял ладонями лицо Джисона. Он смотрел в его глаза и виновато улыбался. Минхо было стыдно за свою ложь. Он надеялся, что она будет во благо, но в действительности оказалась слишком горькой, чтобы её проглотить.       — Пожалуйста, просто забудь об этом. Давай насладимся этим днём и временем, которое мы можем провести только вдвоём. Вчера мы не виделись, и я с трудом пережил тот день. Но сейчас ты рядом, и мир снова становится ярче.       — Именно потому что сейчас мы только вдвоём у меня есть возможность позаботиться о тебе, — ответил Джисон, накрывая ладони Хо собственными.       Он тревожился. Это было видно по глазам, по бровям, сведённым к переносице, и по губам, которые сжимались в тонкую полосу, когда Хан замолкал. Минхо был прав: он действительно перестал улыбаться, – и эта эмоция не вернулась бы просто так.       — Я не смогу успокоиться и сделать вид, что ничего не случилось. Как я могу наслаждаться днём, если знаю, что тебе больно?       Джисон прикрыл глаза и немного сильнее прижался щекой к раскрытой ладони, а после отнял руки Минхо от своего лица и мягко переплёл пальцы.       — Пойдём со мной, — позвал он, уводя Ли за собой к расстеленному покрывалу.       Он снял сапоги, сел на край, подождал, пока Хо опустится рядом, и потянулся к краю его простецкой рубахи. Хан подцепил её пальцами, но после замер. Он поднял на Минхо тёплый понимающий взгляд и тихо спросил:       — Можно?       — Да, — кивнул тот, потупив взгляд.       Он снова не смог отказать Джисону, и когда молодой господин потянул рубаху вверх, Ли не стал противиться. Он поднял руки, помогая Хану снять с себя липнущую к телу ткань, и тут же замер, ощутив, как летний ветерок касается кожи, как он ласкает свежие следы и следы уже практически зажившие. За эти пять лет Минхо многое пережил, и его спина была усеяна мелкими шрамами, оставленными тонкими розгами. Эти следы меркли под лиловыми пятнами, под желтеющими синяками, оставленными тем, кто, кажется, ненавидел Ли за само его существование.       — Видишь? Всё хорошо. Ещё немного и заживёт.       Хан поморщился. Он протянул руку, чтобы едва ощутимо прикоснуться к плечу Минхо, и в его взгляде вновь смешалось сожаление, некая плохо скрытая решимость и толика ненависти – холодного, липкого чувства, которого прежде он не испытывал. Джисон недолюбливал некоторых людей из тех, с кем ему доводилось встречаться, кого-то он подсознательно сторонился, но не было такой личности, которую он бы захотел или, скорее, смог возненавидеть. Не было до этого самого дня.       — Хо... — тихо выдохнул он, ощутив, как в горле встал ком.       Джисон не плакал, но его взгляд был всё равно поблёскивающим, влажным. Несколько коротких мгновений он ещё прикасался к коже, а после потянулся к седельной сумке, чтобы выудить из неё крохотную фарфоровую баночку. В таких в аптекарских лавках продавали заживляющее средство. Покидая поместье верхом на лошади, Хан всегда брал его с собой на случай, если с ним или его провожатым что-то приключится.       — Позволь мне, — прошелестел он, перебираясь за спину Минхо. — Я постараюсь быть аккуратным. Скажи, если причиню боль, — попросил Джисон и, обмакнув пальцы, осторожно прикоснулся к тёмным следам на коже.       Те отозвались тупой болью, но Минхо не дёргался. Он молчал, сжимая в пальцах ткань своей рубахи, и хмурился. Мазь была такой же тёплой, как и руки Хана. Молодой господин прикасался мягко, и кожа Ли покрывалась мурашками, впитывая ласку чужих рук.       — Мне не больно, — качнул головой Минхо, когда Джисон задал ему вопрос. Хан переживал, и Ли мысленно корил себя за то, что не смог сдержаться там, в конюшне, ведь если бы он тогда не поморщился, Джисон бы ничего не узнал. — Больше не нужно, — обернувшись, Ли перехватил руку Хана, не давая тому прикоснуться. — Ты уже и так сделал слишком много. Побереги мазь. Она, наверное, дорогая.       Ли помнил, что в последний год вместе, когда дела уже были плохи, Феликс часто болел, и им с трудом удавалось найти деньги, чтобы купить немного лекарств. В тот год Минхо многое узнал о деньгах и о том, как дорого на самом деле стоит купить что-то в аптекарской лавке. Это средство тоже было оттуда и стоило немало, но Хана это не тревожило. Куда больше его заботило состояние Минхо и то, как долго тот ещё сможет держаться. Как долго он сам или его тело сможет выносить такую жизнь.       — Какой прок от лекарства, если оно заперто в ящике и не может никому помочь? — спросил он. — В поместье есть ещё. Это не то, о чём тебе стоит тревожиться. Главное, чтобы тебе стало легче, иначе я не смогу думать ни о чём другом. Пока мы здесь, ты можешь отдохнуть. Тут никого не бывает, и нас никто не потревожит. А ещё я взял с собой еду. Сегодня редкий день, когда я могу о тебе позаботиться, Хо.       Джисон так сказал, но снова прикоснуться к баночке не стремился. Он успел нанести средство на все свежие тёмные следы и все желтоватые и застарелые отметины. Перед уходом отсюда он планировал сделать это снова, но сейчас вполне мог оставить всё, как есть.       — Тогда, когда мазь впитается, просто обними меня. Этого будет более чем достаточно, чтобы исцелить моё тело.       Это была ложь. Они оба это знали, но Минхо хотелось снова ощутить, как Джисон обнимает его, как утыкается носом в шею, пряча своё раскрасневшееся лицо. Ли любил румянец на его щеках так же сильно, как и улыбку.       — Ты ведь не откажешь мне в этой просьбе? Пожалуйста...       Хан улыбнулся. Пусть увиденное и его переживания к этому не располагали, но такие просьбы, тёплые взгляды, минуты наедине и редкие прикосновения являлись единственным хорошим в их жизни. То есть в их общей жизни, где они были только вдвоём. В той жизни, о которой никто не знал.       — Обязательно, — пообещал Джисон, но средство было жирным и впитывалось достаточно долго, так что пришлось подождать.       И пока минуты медленно текли мимо, он занимал себя тем, что доставал свёртки с едой из седельной сумки и вновь разглагольствовал о неважных вещах: о птицах, которые гнездились в этом лесу, о грибах, которые здесь можно было отыскать по осени, и том, что если ещё около часа скакать верхом на лошади, можно выехать аккурат к тем самым лавандовым полям, где он родился. Хан настолько увлёкся, что поднялся на ноги и принялся ходить вокруг. А пока ходил, он наклонялся и срывал полевые цветы, которые привлекали его внимание. Из них же он сплёл венок и опомнился, только когда перетянул стебли колоском.       — Прости, — торопливо произнёс он, возвращаясь обратно к покрывалу. — Иногда я бываю разговорчив сверх меры.       Опустившись на колени рядом с Хо, Джисон робко улыбнулся, и его щёки вновь покраснели.       — Позволишь? — спросил он, протягивая венок к голове Ли.       — Мне нравится, когда ты рассказываешь мне о мире.       Всё это время Ли лежал на боку. Он смотрел на Джисона и с жадностью впитывал каждое его слово, каждый жест и каждую эмоцию. И те чувства, которые вызывал в нём Хан, были похожими на сахарные булочки или хорошее красное вино, на прикосновения кончиками пальцев, на взгляд глаза в глаза.       — Поэтому рассказывай мне всё, что пожелаешь. Я выслушаю и запомню каждое твоё слово, — пообещал Минхо.       Он подался вперёд, едва ощутимо прижавшись губами к уголку его губ, а отстранившись ,склонил голову, позволяя Хану надеть на себя венок.       Джисон сделал это медлительно и запоздало. Ощутив прикосновение чужих губ, мягких и очень тёплых, он на несколько мгновений замер. Его никогда никто не целовал. По крайней мере, так. Это было быстро, но нежно и очень волнующе, и румянец на щеках стал заметнее, ярче, а сердце забилось в груди так сильно, что дышать стало трудно. Хотелось отвернуться. Хотелось закрыть лицо руками и ненадолго исчезнуть. И вместе с тем хотелось ощутить это ещё раз. Хотя бы немного. Пусть даже на несколько секунд.       — Хо, — тихо позвал Хан, и когда тот поднял голову, посмотрел ему прямо в глаза.       Медовые, они были очень красивыми, обволакивали и согревали так же, как аромат бергамота и чего-то сырого, древесного. Чего-то такого, что заставило Джисона обнять Минхо за шею и скользнуть взглядом ниже – к губам. Его собственные неосознанно приоткрылись, и между ними показался кончик розоватого языка. Хан ничего не спрашивал и не говорил тоже. Он только смотрел, а после едва склонил голову набок и аккуратно приблизился. Джисон замер в сантиметре от чужих губ, после подался немного назад. Он словно спорил с самим собой, но в какой-то момент закрыл глаза и сделал то, чего ему очень хотелось. Хан прижался губами к губам Минхо – так неумело, но по-настоящему. И это было первое самое откровенное прикосновение с момента их встречи.       Ли замер и, кажется, забыл, как дышать. Всё тело напряглось. Его обдало жаром, словно сейчас он стоял у раскалённой печи в пик летней жары. Лицо покраснело, и в ушах зашумело собственное сердце. Оно колотилось о грудную клетку. Было больно и очень сладко. А ещё страшно.       Раньше Минхо никогда и ни с кем не целовался. В сказках, которые читала его мать, поцелуи всегда были чем-то возвышенным. Они были синонимом истинной любви, и Ли верил, что однажды в его жизни появится человек, которого ему тоже захочется поцеловать. Но он не думал, что в этот момент его захлестнут волнение и стыд. Что в горле пересохнет, а ладони, напротив, станут до омерзения влажными. Минхо боялся всё испортить. Боялся, что Джисону не понравится, и всё же, несмотря на это, его губы приоткрылись, а после сжались. Они смяли губы Джисона так же медленно, неумело. Ли понятия не имел, правильно ли он всё делает, следуя инстинкту, снова приоткрывая губы, чтобы коснуться кончиком языка губ Хана в желании ощутить, какие они на вкус. И тот, почувствовав влажное прикосновение, вздрогнул, но не открыл глаза.       Джисон шумно вдохнул и, улучив момент, коснулся языка Минхо своим. И это прикосновение было будоражащим, волнительным, ни на что не похожим. Оно заставляло тело млеть. Хан ощутил, как кожа покрывается мурашками, как рой бабочек в животе вздымается и щекочет изнутри своими крохотными крыльями, и как там, внизу, всё стягивается в какой-то сладко подрагивающий узел.       Он нахмурился, неосознанно прижался ближе и углубил поцелуй. По крайней мере, Хан попытался это сделать. Он читал об этом в любовных романах, которые хранились на полке в его покоях. В тех книгах, где физическая близость людей была описана чуть более откровенно, чем это было принято. И всё же, несмотря на красоту и чувственность описаний, его ощущения были куда ярче, живее. Минхо был живой, и его кожа была горячей под пальцами, и его аромат был таким выразительным и ярким. Он смешивался с ароматом полевых цветов, забирался в ноздри и будил желания. Взрослые, они сводили низ живота, отзывались тяжестью там, где не должны были бы.       Минхо казалось, что всё его тело стало очень чувствительным. Тело жаждало этих откровенных, но всё ещё неумелых поцелуев.       — Ханни, — прошептал Ли, мягко опрокидывая Джисона на покрывало, нависая сверху.       Он хотел позвать Хана по имени, но в голове всё перемешалось. В голове всё раскисло и поплыло, смешивая имена и буквы. Но Хану всё равно понравилось, как это прозвучало. По крайней мере, когда Минхо назвал его так, он прислушался, метнулся взглядом к его глазам, а после протянул руки в каком-то требовательном просящем жесте. Джисону хотелось ещё. Очень.       —Хо, — тихо позвал он, обнял Минхо, едва касаясь ладонями обнажённой спины, и приоткрыл губы, а после скомканно застонал, ощущая, как чужой язык проникает в рот.       Это был глухой, интуитивный, но очень откровенный звук – честная реакция сознания на то, что с ним происходило, способ выплеснуть эмоции, которых было так много. Хан неосознанно развёл ноги и, ощутив вес тела на собственном, едва прогнулся в спине. В тот момент внутри него всё содрогнулось и сжалось. Низ живота обожгло, и аромат лаванды перебил запахи всех полевых цветов. Он заставил Минхо неосознанно прижаться сильнее, вдавливая хрупкое тело в нагретое покрывало.       Его пальцы вцепились в ткань шёлковой рубашки. Ли потянул её вверх, чтобы после ладонью ощутить жар чужой кожи, то, как подрагивают мышцы живота. Джисон пах слишком ярко. Этот аромат будил голод, дурманил рассудок, заставлял неосознанно двигать бёдрами, словно они уже занимались любовью. Грубая ткань штанов неприятно давила. Хотелось избавиться от неё, чтобы прижаться кожей к коже – жарко, липко.       — Ханни, — повторил Минхо, соскальзывая несдержанными поцелуями к шее Джисона, а после возвращаясь к его губам.       Тот отзывался шёпотом, сбитым дыханием, тихими стонами. Хан ёрзал под весом чужого тела, пытался двигаться к такт, и его руки хаотично скользили по спине Хо, и между бёдер было почти так же влажно, как в самом начале цикла.       Джисону хотелось раздеться. Ему было так жарко, что одежда казалась лишней. Его лицо горело, он шумно сглатывал, подставлялся, ловил чужие исцелованные губы. Хан растворялся в них, в прикосновениях рук, в загустевшем запахе бергамота. Этот запах подавлял его, распалял, заставлял желать того, чего ранее он никогда не испытывал, и нежное место на стыке плеча и шеи покалывало и горело. Его руки соскользнули вниз, и Хан вцепился в пояс чужих штанов. Он этого не замечал, но у него дрожали пальцы – от эмоций, от ощущений, от желания. Ему не удалось развязать шнуровку, но получилось немного ослабить. Этого было недостаточно, чтобы избавиться от ткани, но хватило, чтобы он смог скользнуть под неё ладонями, прикоснуться к обнажённым ягодицам и прижать Минхо ближе к себе.       — Хо, — позвал он на выдохе, и в его голос просочились просящие жалобные ноты.       Джисон не до конца осознавал, о чём именно просит. Его тело делало это за него – оно двигалось, изгибалось навстречу, дрожало. Оно звало Минхо – неопытного, такого же чистого, но сейчас абсолютно не принадлежащего себе. То, что жило внутри него последние семнадцать лет, то, что делало альфой, сейчас рвалось наружу. Оно рычало и дрожало. Оно жаждало Джисона и Ли тоже жаждал.       Дрожа и тихо шипя в моменты, когда пальцы Хана слишком сильно надавливали на лиловые отметины, Минхо продолжал прикасаться к своему истинному. К омеге, от чьего запаха сейчас кружилась голова. Ли не помнил момента, когда оказался у паха Джисона, шумно вдыхая аромат лаванды, сейчас слишком густой и яркий, горчащий на языке.       Минхо хотелось утонуть в этом аромате, прикоснуться к нему руками, слизать языком. Он не знал, получится ли, но хотел попробовать, стягивая с Джисона одежду, прикасаясь губами к бедру.       Хан дёрнулся, подкатил глаза и вцепился в край собственной рубашки. Ему бы стоило прикрыться или хотя бы смутиться, и если бы всё было иначе, он бы обязательно это сделал, но сейчас только шире развёл ноги, полностью раскрываясь. Невинный, он не знал, каково это – быть со своим истинным, быть с альфой, но ему очень хотелось попробовать. Ему или его телу – такому юному, ещё не обласканному чужими прикосновениями, но жаждущему их как никогда прежде.       И Минхо словно ощущал это желание. Оно смешивалось с его собственным, оглушая, ослепляя. Больше Ли не принадлежал себе. Он принадлежал молодому господину, чьи бедра он сейчас ласкал, оставляя влажные следы на покрасневшей коже. Он принадлежал омеге внутри Джисона. Своему истинному, который звал его к себе изгибами тела, стонами и вздохами.       Минхо никогда не прикасался ни к кому так, как прикасался к молодому господину. К его бёдрам, плоти и паху. Он целовал и скользил языком по коже. Он оставлял на ней яркие следы своих губ и пальцев, отвлекаясь, только когда Джисон снова позвал его по имени. Только тогда Минхо вернулся к его губам, целуя смелее и так, словно это был самый желанный рот в его жизни. Ли целовал до боли в груди. До последнего глотка воздуха. До жадного желания войти в это тело, узкое настолько, что его плоть соскальзывала, утыкалась в ягодицы, в сжатое кольцо мышц.       Когда это случалось, Хан шумно хватал воздух и неосознанно вздрагивал от сладкого предвкушения, волной прокатывающегося по телу. Он подавался навстречу, крепче цеплялся в руки Минхо, а после разочарованно выдыхал всякий раз, когда ничего не происходило. Пульсация внизу живота становилась всё ощутимее. Омега внутри жаждал, чтобы всё наконец-то случилось. Омега шептал, что так правильно; что им уже можно. Можно, несмотря на положение, статус и даже на то, что они были ещё не венчаны. Можно просто потому, что они встретились и были друг у друга. И иногда, чтобы любить, этого было достаточно.       — Хо, — прошелестел Хан, ощутив, как горячая налитая плоть вновь проскальзывает меж ягодиц. Ему хотелось протянуть руку и прикоснуться к нему там. Хотелось сделать всё то, что Минхо сделал с ним, но Джисону не хватало смелости даже посмотреть вниз, на их обнажённые тела, находящиеся так близко друг к другу, поэтому он только звал Хо по имени и шептал: — Пожалуйста... пожалуйста... пожалуйста...       Он просил, и альфа внутри Ли злился. Не на Хана, а на собственную беспомощность, на неопытность и желания, которые не давали остановиться, перевести дыхание и сделать всё так, как было правильно. Впрочем, как правильно, Хо тоже не знал.       Когда его лишили дома и отправили в чужое поместье, Ли был ещё юн. Он рос и взрослел в тяжёлых условиях. У него не было своего угла и наставника, не было книг с непристойными картинками и не было того, кто объяснил бы ему тонкости подобных отношений. Поэтому Минхо совершал ошибки до тех пор, пока у него не получилось войти. Совсем немного, но этого хватило, чтобы двинуть бёдрами сильнее. Чтобы сквозь боль и горячую узость попробовать войти глубже, чтобы ощутить, каково это – быть там, внутри такого желанного тела.       Тела, которое напряглось и натянулось под ним. Хан вскрикнул громко, болезненно, попытался свести колени и ладонями упёрся в плечи Хо. И если бы всё было иначе, возможно, он смог бы его оттолкнуть, но сейчас омега внутри, распалённый и жаждущий, делал его слабым. Он принимал альфу вопреки всему, и Джисону пришлось принять тоже. И это было совсем не так, как в тех книгах, которые он читал. На страницах взрослая любовь была красивой. Это было чувственное переживание, которое в момент, когда Хан читал подобные строки, вызывало в нём странный, но приятный трепет и желание прикоснуться к себе. Джисону казалось, что в тот день, когда он встретит свою судьбу, у него всё будет так же: сначала объятия и влажные поцелуи, после прикосновения к обнажённому телу и то самое чувственное переживание в момент единения. Он представлял, как его тело будет трепетать, как оно будет распадаться на осколки и собираться вновь, как будет гореть. Он ждал того самого ни с чем не сравнимого удовольствия от близости со своей любовью, но сейчас не испытывал ничего, кроме ослепляющей боли. Внизу всё горело. Хан ощущал, как Хо входит всё глубже, как он двигается – напористо, жаждуще, – но не мог ни оттолкнуть его, ни хотя бы попросить остановиться. Аромат бергамота подавлял, заставлял молчать и держать разведёнными ноги. И Джисон не сразу понял, что плачет. Тонкие дорожки слёз текли по коже и терялись в висках.       Хан зажмурился. Для себя он решил, что это будет его первая и последняя близость, но Минхо двинул бёдрами ещё раз, и эта мысль утонула во вспышке жгучей боли. Джисон сорвался на отчаянный вскрик и отдалённо ощутил, как Ли вжимается пахом в его бёдра. Его альфа был внутри. Теперь уже полностью. Его истинный был внутри. Эта мысль перекрывала все прочие. Лучше не стало, боль не утихла, но это знание всё равно пульсировало где-то на краю сознания. Оно заставило Хана пошевелиться, прикоснуться к лицу Минхо дрожащими ладонями, посмотреть в его затуманенные глаза.       — Хо... — позвал Джисон, рассеянно сминая его губы поцелуем в попытке получить немного ласки, — нежнее... пожалуйста...       Он просил, и Ли не сразу отозвался на эту просьбу. Альфа внутри просил его двигаться. Альфа желал продолжения, потому что там, под ним, был его омега – дрожащий, хрупкий, принимающий его через боль.       Боль... Эта мысль вспыхнула в голове Минхо, как лесной пожар. Она выжгла в нём всё, заставляя замереть и сфокусировать взгляд на Джисоне. На его больших, красивых и сейчас заплаканных глазах. Ли видел его слипшиеся ресницы и влажные дорожки, ведущие к вискам. Он видел кончик покрасневшего носа и дрожащие губы, просящие его быть нежнее. А после внутри него всё похолодело от страха и осознания того, что он натворил.       — Дж… Джисон, — одними губами произнёс Минхо, приподнимаясь, чтобы больше не давить. — Прости... я не... Я не хотел, — голос Ли задрожал. Возбуждение, которое ещё минуту назад управляло его телом, сошло на нет. Он поспешил отстраниться. — Прости. Прости меня. Я не хотел. Я не должен был.       Запоздало туман рассеялся, и тонувший в нём вскрик оглушил. Это кричал Джисон в те секунды, как он входил в него. Это он всхлипывал, когда его брали, такого открытого, доверчивого, совершенно неподготовленного. Минхо обещал, что никогда не причинит ему боли, но всё-таки сделал это. И всё же Хан на него не злился. И когда Ли попытался отстраниться, он обнял его обеими руками в каком-то отчаянном порыве и попытался вновь прижать к себе. Джисон не хотел, чтобы он уходил, и, несмотря на то, что боль от этой близости была оглушающей, ощущение внезапной пустоты оказалось в равной степени неприятным.       — Не надо, — всхлипнул Хан, прижимаясь как можно ближе к ещё горячему взмокшему телу. — Не уходи. Не оставляй меня.       — Прости меня, пожалуйста. Я так виноват, — Минхо обнял его в ответ. Отчаянно, крепко. Его собственное тело подрагивало, и в глазах застыли уже знакомые слёзы. Сегодня Ли уже дважды нарушил своё обещание. Он был альфой, который не сумел сдержаться. — Я не должен был... не должен. Только не так, — шептал он, уткнувшись носом куда-то в шею Джисона.       Хан лежал под ним, смотрел вверх на голубое небо, по которому лениво плыли редкие облака, и гладил по волосам. Внизу тянуло, но сейчас это было вполне терпимое ощущение, смазанное осознанием, что сейчас – буквально несколько минут назад, – случилась его первая близость. Будучи такой желанной, она оказалась искажённой и какой-то обрывочной. Джисон так не хотел и винил себя в том, что вообще заговорил. Если бы он промолчал, всё бы продолжилось и, возможно, постепенно он бы смог привыкнуть, ведь если бы это было так неприятно, то об этом вряд ли бы с таким упоением писали в тех книгах, которые он читал.       Хан глубоко вдохнул, медленно выдохнул и прикрыл глаза.       — Всё хорошо, — прошелестел он. — Правда. Мне не больно. Уже нет. И если это то, что все ощущают, когда проходят через это впервые, то я рад, что это был ты. Поцелуй меня, Хо. Поцелуй меня снова.       Джисон просил, и каждое сказанное им слово заставляло Минхо сжиматься. Ему казалось, что в один миг на него обрушилось сотня ударов. Что деревянные палки били его по спине, голове, рукам и ногам. Было больно так, что удавиться хотелось больше, чем дышать, и всё же он понимал то, что Хану было больнее. Ли не верил ему, но всё же обнял. Он склонился, но не ради поцелуя. По крайней мере, он не сделал этого сразу, прижимаясь лбом ко лбу Джисона, потираясь кончиком носа об его нос в попытке выпросить прощение. Минхо ластился к Хану, прижимаясь носом к его щеке, после губами. Он целовал медленно, мягко, словно Джисон был соткан из рассветной дымки, из тонкой паутины.       — Ты – всё, что у меня есть. Всё, что я обещал сохранить, и не сделал этого, — шепнул Ли, едва касаясь губами губ Хана.       — Неправда, — отозвался Джисон, отвечая на поцелуй, вновь касаясь губ Ли кончиком языка. — Неправда, — повторял он в попытке убедить в этом Минхо.       Пусть всё случилось так, как случилось, но это было по согласию. Хан знал для себя, что его никто не взял силой. Он не чувствовал себя обесчещенным или униженным. Его первый раз был с тем, кто предназначен ему судьбой. Он сохранил чистоту тела для своего альфы, и Хо принял его. К тому же они оба этого хотели, и для них обоих это было впервые, и то, что они чего-то не знали, было не их виной.       — Скажи, Хо, — прошелестел Хан, соскальзывая рассеянными поцелуями на щёки и вновь возвращаясь к губам, сминая их, прежде чем продолжить: — Скажи, каково это – быть во мне? Быть там, внутри меня.       Он, правда, хотел узнать. Узнать сейчас, потому что после едва ли бы решился на этот вопрос.       — Хорошо, — шумно выдохнув, отозвался Минхо. — Так хорошо и влажно. Я чувствовал натяжение и плотное обволакивающее тепло. Чувствовал, как ты раскрываешься, как принимаешь меня и как не хочешь отпускать.       Ли говорил, и его губы сминали губы Джисона. Он делал паузы лишь для того, чтобы снова сделать вдох, чтобы кончиком языка прикоснуться к языку Хана. Чтобы зубами сжать его нижнюю губу и тут же отпустить.       Он двинул бёдрами мягкой, плавной волной, поддаваясь воспоминаниям и желанию, разгорающемуся против воли.       — Мы были едины. Ты и я, — соскользнув губами к уху Джисона, прошептал Ли.       Он прикусил мочку, вобрал в рот и отпустил, чтобы носом прижаться к нежному месту на стыке плеча и шеи. К месту, которое звало и манило его.       И когда он так сделал, Хан отозвался сладкой волнительной дрожью, и, несмотря на случившееся, по его телу пробежала тёплая волна, и кожа покрылась мелкими мурашками. Слушать то, что говорил Хо, ощущать его вес на себе и сбитое дыхание там, на шее, было по-своему волнительно. И когда он снова задвигался, Джисон немного прогнулся, чтобы прижаться ближе, отозваться, принять эту близость. Его руки заскользили по спине Хо от плеч до обнажённых ягодиц и вернулись к лопаткам.       — Давай попробуем ещё раз? — тихо попросил Хан. — Давай снова будем едины.       Он знал, что почувствует, и всё равно не хотел, чтобы сегодня всё закончилось так. Не хотел, чтобы эта близость так и осталась незавершённой, а ещё надеялся, что если Хо будет осторожнее, если он поцелует его в губы и в шею, если отвлечёт шёпотом у самого уха, то, быть может, всё будет не так плохо. Быть может, у них получится, ведь когда Ли был там, глубоко внутри, мысль об этом Джисону понравилась.       — Я хочу сегодня дойти с тобой до конца. Хочу пережить это с тобой.       — Я не… — начал было Минхо, но запнулся.       Его разум горел, но тело... Тело просило о большем. Оно всё ещё жаждало Джисона и этой близости. Оно вновь набиралось сил, его плоть твердела, касаясь влажной кожи, скользя между ягодицами. И пусть страх снова сделать больно был всё ещё рядом, аромат лаванды его заглушал. Минхо слышал его влекущий шёпот. Он прислушивался к нему, вновь прижимаясь губами к нежному месту на стыке плеча и шеи. К пульсирующей вене, к уху и линии челюсти. В этот раз Ли не спешил. Его прикосновения были скованными, но искренними. Он любил Хана ими и поцелуями. Он шептал ему о том, что тот его солнце и душа. Шептал о том, что жить без него не сможет. И когда пришло время попробовать снова, Ли сделал это медленно и очень мягко. Он вошёл в Джисона плавно, глядя прямо в глаза.       В уголках собрались слёзы, но Хан не плакал. Он не кричал, как это было в первый раз, не пытался свести колени и не упирался ладонями в плечи Хо в слабой попытке оттолкнуть. Джисон только загнанно дышал и старался не отводить взгляд. Он пульсировал и сжимался вокруг горячей плоти и пытался привыкнуть к тому, что чувствует. Ощущение давления, тонкой боли, распирающего жара смешивалось с ароматом бергамота и осознанием того, что Хо вновь там, внутри, где-то под кожей. Хан всё ещё рассеянно поглаживал его, принимая, пытаясь привыкнуть, и с его губ сорвался прерывистый вздох, когда Минхо попробовал аккуратно толкнуться бёдрами.       — Всё хорошо, — шумного сглатывая, прошелестел Хан.       Он ощущал, как напряжено тело Хо, видел набухшие вены на его лбу. Ли сдерживался, и Джисон это понимал. Понимал и пытался принять его полностью, расслабиться, позволить этой близости быть.       — Всё хорошо, — повторил Джисон, путаясь пальцами во взмокших волосах, заставляя Хо склониться, чтобы поцеловать его в губы. — Я чувствую тебя. Там... во мне... Это горячо и немного больно, но так хорошо...       — Я люблю тебя, — шепнул в ответ Ли.       Это чувство появилось в тот самый момент, когда он увидел молодого господина, стоящего на каменном балконе, внеземного, сотканного из рассвета и нитей отступающего сна. В тот день Джисон был так же красив, как и сейчас. В тот день он, Минхо, навсегда потерял себя.       — Ханни, — снова двинувшись плавной волной, произнёс Ли, помня, что молодому господину нравилось, когда он так его называл.       За первым толчком последовал второй и третий. Минхо двигался осторожно, чередуя движения с поцелуями, с признаниями, утопающими в слишком громком вздохе, в протяжном стоне или сбитом шёпоте.       Хан отзывался, чувствуя, как там, внизу живота, всё вновь стягивается в тугой узел. Боль никуда не ушла, но она стала тупой, очень далёкой, смазалась ощущениями, которых он никогда не испытывал, и которым никак не мог подобрать правильное название. Впрочем, Джисон и не пытался. Его сознание уплывало. Оно не покидало его, но путалось, затуманивалось, и он не мог сконцентрироваться ни на чём другом, кроме шёпота у самого уха и движений Минхо – плавных, неторопливых, глубоких. Альфа входил в него, раскрывал, заполнял. Хо вжимался пахом в его бёдра, и Хан ощущал, как горячо и влажно между их телами. Эти мысли и то, что он чувствовал, заставляли тело вздрагивать, выгибаться навстречу, подставляться, стонать. Джисон не знал, что способен издавать подобные звуки. Откровенные, протяжные, они вырвались из его горла и путались в кронах старых деревьев. Он стыдился их, но не мог сдержать, и его лицо, покрытое испариной, горело. Хан попытался прикрыться ладонью, но в момент, когда Хо двинул бёдрами немного резче, он вскрикнул, откинул голову назад и вцепился в его плечи, но не чтобы оттолкнуть. Напротив, Хан прижимал его к себе и просил ещё. Он даже не осознавал этого – только шептал и пытался шире развести ноги. И, наверное, теперь всё было так, как писали в его драгоценных книгах.       Минхо подстраивался. Провинившийся, внимательный, он пытался запомнить, впитать в себя моменты, когда Джисону становилось хорошо. Как ему стоило двигаться, чтобы с губ молодого господина срывалась симфония звуков — самая откровенная, бесстыдная и влекущая.       Ли чувствовал, как плоть Хана, зажатая между их телами, тёрлась о живот, как она истекала, пачкая кожу. Ему хотелось прикоснуться к нему, сжать рукой и двигать в такт, но Джисон прижимал его к себе так отчаянно и крепко, что всё, что мог Минхо, это обнимать в ответ, прижиматься и двигаться так, как позволяло ему положение: глубоко, немного резко, не выходя до конца, наслаждаясь дрожью, которая передавалась ему.       Ли было хорошо и Хану тоже. Минхо это видел. Он ощущал, как дрожь молодого господина становится сильнее, как там, внизу, всё пульсирует и сжимается. В какой-то момент дрожь стала крупнее, и мышцы сократились. Напряжение внизу живота достигло своего пика, и Ли, вздрогнув, глухо застонал, сделав то, чего не должен был делать. И внутри Хана растеклось его семя.       В то мгновение Джисон под ним выгнулся, насколько позволяло его положение, и пальцы на его ногах сладко подогнулись. Он цеплялся в покрывало, скребя короткими ногтями по плотной ткани, хватал ртом воздух и смотрел на небо широко распахнутыми глазами, и в тёмной радужке отражались всё так же лениво плывущие облака. Ветер уносил их вдаль и его вместе с ними. Джисон не ощущал себя – только жар, дрожь, вес чужого тела на собственном и Минхо там, глубоко внутри себя. Ему было хорошо, и аромат лаванды растекался и цвёл, и когда вспышка истлела, Хан вновь потянулся к Ли, чтобы прикоснуться ладонями к взмокшей спине и обнять.