Лаванда увядает в сентябре

      — Хо? — тихо позвал Хан, шумно сглатывая, только сейчас понимая, насколько пересохло во рту.       — Да? — отозвался Минхо, и его голос звучал хрипло и низко.       Он прижался губами к шее Джисона, языком провёл по влажной коже, а после едва прихватил зубами нежное место на стыке плеча и шеи. Оно манило его. И пока он ещё был внутри молодого господина, желание сжать зубы сильнее пульсировало в висках.       С трудом заставив себя отстраниться, Ли приподнялся, чтобы прижаться лбом ко лбу Хана, снова потереться кончиком носа о его нос.       — Тебе было хорошо? — спросил он.       Минхо знал, что было, но ему нужно было услышать это, чтобы немного успокоить чувство вины внутри себя. Чтобы знать, что Джисон после не пожалеет о случившемся.       — Да, — выдохнул Хан, — хорошо...       Когда чувства, которые он испытывал, пока Хо ещё двигался, начали отступать, Джисон смог ощутить, как на самом деле хотелось пить, как затекли ноги и болела спина, но в те минуты, когда они были близки и занимались любовью, он испытал то, что никогда не захотел бы забыть. И всё же внизу саднило. Хан пошевелился, а после поморщился и замер. Он попытался полностью расслабиться и рассеянно погладил Хо по волосам.       Когда он планировал эту прогулку, когда собирался в дорогу, то не думал, что всё в итоге закончится так. Джисон хотел побыть вдвоём, насладиться природой и вкусной едой, заурядными разговорами и тишиной этого места, но в итоге лишился невинности. Лишился не в браке и не в постели, застеленной шёлковыми простынями, но ни о чём не жалел. Даже о боли, которую испытал в самом начале.       — Я люблю тебя, — совсем тихо произнёс он, вспомнив, что так и не ответил на прозвучавшее признание. — Люблю и никогда от тебя не откажусь.       Лицо Минхо вспыхнуло. Смущение обожгло кончики ушей, щёки и тонкие ключицы. Оно напомнило ему о том, что, несмотря на случившееся, его волновали эти слова.       Ли приподнялся и сел. Он дотянулся до фляги и собственной рубашки, которой прикрыл обнаженные бёдра Джисона.       — Те слова... Я хочу, чтобы ты знал, что они искренние. Я сказал их, потому что действительно чувствую, как рядом с тобой моё сердце начинает биться быстрее. Я не знаю, как описать всё то, что творится внутри меня, когда я вижу тебя и твою улыбку, но я знаю, что без тебя я уже не смогу жить. Ты забрал моё сердце в тот миг, когда впервые посмотрел на меня тем воскресным утром.       Минхо говорил скомканно, немного сбито. Он протянул Хану флягу с водой и помог тому приподняться, чтобы сделать пару жадных глотков. Тот пил, а после вытер губы и устало привалился плечом к груди Хо, и, несмотря на сказанное, сердце Хана билось уверенно и ровно. Наваждение прошло и удовольствие тоже, осталась только влага на бёдрах и фантомное ощущение чужих губ на собственных. Они снова были на поляне у старого леса, неподалёку гудел и цвёл луг, и ветер срывал с бутонов горьковатые ароматы и разносил по округе. А Хан... он снова был молодым господином, а Минхо тем, кто, несмотря на прошлое, сейчас являлся всего лишь помощником конюха в его доме. Джисону вдруг стало страшно, и он, слепо нашарив его руку, крепко переплёл пальцы.       — Я вырос в роскошном доме и привык ко всем благам, — тихо сказал он, — но в действительности мне не надо много. Ничего, если в будущем мне придётся отказаться от своих привычек. Ничего, если к столу не будут подавать серебряные приборы и свежую дичь. Я просто надеюсь, что ты не откажешься от меня из-за страхов или предрассудков. Я знаю, тебя многое тревожит. Настолько, что в первую встречу ты отказался даже от платка, который я тебе дал. И всё-таки, каким бы ни был этот путь, я пройду его вместе с тобой, потому что... — Джисон запнулся, отрешённо поглаживая давно огрубевшую ладонь, — потому что я хочу сохранить те чувства, которые испытываю сейчас. Сохранить и пронести их через всю свою жизнь.       — Не говори так, — обнимая Хана свободной рукой, попросил Минхо.       Он знал, как тяжело расставаться с тем, что ты любил. Ли родился в богатой семье. Первенец, наследник семейного дома и фамилии, он с малых лет носил только лучшие одежды, спал на мягких перинах. Минхо ел только хорошую еду, изучал фехтование, историю и философию. Он знал, что ему нужно было соответствовать своему статусу, поэтому, несмотря на юный возраст, старался вникать в дела отца, посещать с ним званые ужины и балы. Минхо готовился к жизни, в которой ему не нужно будет держать что-то тяжелее шпаги или пера для письма. Но мир и эта самая жизнь опустили его с небес на землю. Прошло пять лет. Ли пережил многое. Он больше не был богат, но еда с фарфора и с использованием серебряных приборов по-прежнему казалась ему куда вкуснее, чем если бы она была подана в деревянной миске. Минхо скучал по своему статусу и по хорошей жизни, и обрекать Джисона на лишения он не хотел.       — Ты не должен отказываться от всего ради меня. Жизнь за чертой бедности отвратительная, — его рука дрогнула, и он сжал ладонь Джисона в своей сильнее, чем следовало бы. — Может, судьба будет ко мне благосклонна, и немного позже, когда мне позволят уйти, я найду способ, как заработать денег. Я не смогу дать тебе того, что дают тебе твои родители, но я постараюсь сделать так, чтобы ты не жил впроголодь. Чтобы и на твоём столе было серебро.       Хан улыбнулся – мягко, очень нежно. И в действительности то, о чём они говорили, не подходило тому, что между ними произошло. Сейчас Джисон хотел бы лежать и ощущать, как тёплый ветер ласкает его кожу и Минхо водит каким-нибудь цветком по спине. Он хотел бы слышать слова о любви, мечтать о чём-то светлом и великом. О чём-то таком, что писатели воспевали в книгах. Он был раним и, возможно, слишком романтичен, питая любовь к таким произведениям, но вместе с тем и достаточно умён, чтобы понимать, что день не длится вечно; что если они не поговорят сейчас, то другая подобная возможность может представиться нескоро.       — Я уже думал об этом, — отозвался Джисон, — и попробую тебе помочь. То, что случилось с тобой – это внутреннее дело вашей семьи. Ты утратил статус, но твоё происхождение и титул остались прежними, и если хотя бы одна семья отнесётся к тебе так, как прежде, общество в большинстве своём последует примеру и примет тебя. Тогда ты сможешь наладить хотя бы какие-то связи, — тихо рассуждал он, прижимаясь к Хо, всё ещё держа его за руку слишком крепко, словно опасаясь, что как только отпустит, эта связь разорвётся. — Я попрошу матушку сделать тебя моим наперсником. Если она поддержит меня и сможет уговорить отца, это многое изменит. Ты сможешь находиться в поместье, как молодой господин из знатного рода, и отношение к тебе будет соответствующим.       Губы Минхо приоткрылись. Ему понадобилось время, чтобы выдохнуть и переварить сказанное.       — Разве... такое возможно? — спросил он так, словно не веря, что после всего случившегося, после пяти лет вынужденных лишний и частых побоев, кто-то смог бы протянуть ему руку помощи. Кто-то смог бы если не возвысить его, то хотя бы помочь подняться с колен. — Мой отец ведь принёс столько проблем вашей семье. Он подставил стольких людей. Даже тот человек, который должен был приглядывать за мной, не стал меня поддерживать. Он не позволил мне остаться в его доме и лишил того, что дала напоследок мать. Как кто-то после всего этого может позволить мне быть твоим наперсником?       Джисон ответил не сразу. Хо был прав если не во всём, то во многом. И пусть сама мысль попытаться вернуть его в общество не была абсурдной, но всё же осуществить задуманное было сложно. Хан это понимал. И если расположения матушки ему всегда удавалось добиться, то заставить отца перешагнуть через собственные принципы было тяжёлой задачей. И всё же это был шанс. Пусть небольшой, но Джисон готов был за него побороться. В конечном итоге вся эта история случилась пять лет назад, и Минхо в то время был ещё ребёнком, и если давние обиды не забылись полностью, то должны были хотя бы притупиться. В случае если это было так, отец мог проявить снисхождение.       — Я знаю, сейчас это кажется мало осуществимым, — отозвался Хан, — но я всё равно хочу попробовать. Я ведь ничего не теряю. Если не выйдет, максимум, что меня ждёт, это неприятная беседа с отцом. Но если получится, это действительно многое изменит. В прошлом наши семьи были очень близки, и если именно мы протянем руку помощи, это продемонстрирует обществу, что обиды забыты. Нужно только немного подождать. Через две недели будет день рождения старшего брата. Это большой праздник. У отца и матушки в это время всегда приподнятое настроение, так что шансов на одобрение будет куда больше.       — Две недели, — повторил Минхо, чувствуя, как внутри зарождается что-то похожее на надежду. Это чувство пугало его. Закрыв глаза, Ли уткнулся носом в волосы Хана, вдыхая аромат лаванды и юного пота. Аромат дразнящий, заставляющий страх отступить. — Я буду ждать столько, сколько понадобится, а если ничего не выйдет... Если не выйдет, пообещай мне, что не будешь злиться на своего отца.       Хан качнул головой. Чувства и эмоции были тем, над чем он не имел власти. Впрочем, если бы отец отказал, вряд ли бы он испытал злость. Скорее это было бы разочарование – всеобъемлющее и горчащее на языке. Но даже если бы это случилось, Джисон попытался бы снова, и продолжал бы делать это до тех пор, пока его не захотели бы услышать. Он умел становиться невыносимым, когда ему было действительно что-то нужно.       — Хорошо, — всё же выдохнул Хан, чтобы Минхо не беспокоился хотя бы из-за этого, — а ты пообещай мне беречь себя. Не позволяй никому так с собой обращаться. Пуская судьба обошлась с тобой несправедливо, но ты всё ещё молодой господин из семьи Ли. Всегда им будешь.       Джисон обернулся, чтобы прикоснуться к лицу Хо ладонью, и слегка потянул его на себя, заставляя склониться. Он поцеловал его в губы, влажно раскрывая их языком, и улыбнулся, когда ощутил, как хватка рук на его теле становится крепче. Как аромат бергамота и чего-то влажного смешивается с его собственным. Как лаванда тонет в нём, как расцветает.       Минхо собирался ответить Джисону, что он постарается, но поцелуй словно выбил почву из-под его ног. Для Ли это было слишком. Его тело было ещё юным, и рой бабочек внутри щекотал своими крыльями. Ему хотелось большего, чем просто поцелуи. Хотелось ощутить вновь как хорошо и тесно внутри молодого господина.       Минхо практически поддался этому желанию, вновь опрокидывая Джисона на смятое покрывало. Он навис над Ханом, скользя затуманенным взглядом по его раскрасневшемуся лицу.       — Я становлюсь жадным, когда ты целуешь меня.       — Ничего, — выдохнул Джисон, обнимая ладонями лицо Хо, поглаживая его щёки большими пальцами, — сегодня можно. Пока мы здесь, мы можем быть друг у друга.       Скользнув ладонью меж их тел, он прикоснулся к плоти Минхо, и в тот момент его губы приоткрылись и с них сорвался тихий прерывистый вздох. Неосознанно, Хан прикусил кончик языка, наблюдая за тем, как меняется выражение лица Ли в момент, когда его пальцы некрепко сжимались и скользили по нежной коже. Он прикасался неумело, стыдился, и его сердце громко ухало в груди. А после Джисон направил горячую плоть в себя и подался вперёд. Он плотно закрыл глаза и ощутил, как головка раскрывает его. Совсем немного, но этого хватило, чтобы по его телу прокатилась волна сладкой дрожи.       — Войди, — прошелестел Хан, облизывая пересохшие губы, — я так хочу ощутить это снова...       — Ха... нни, — вздрогнул Минхо, чувствуя, как его обволакивает знакомое плотное тепло.       Ли двинул бедрами, входя в молодого господина плавно, но глубоко. Изнеженное предыдущей близостью тело приняло его с влажным шлепком. Оно раскрылось для него, и Ли, склонившись, уже сам прижался губами к губам Хана, целуя куда смелее, чем прежде. А солнце светило всё так же ярко, и лениво плывущие облака были свидетелями их близости. Минхо ласкал Джисона вместе с порывами летнего ветерка. Он глотал его стоны, сжимал бёдра, пока рядом привязанные паслись их лошади. Пока время медленно текло вперёд.       

***

      Они вернулись в поместье только к заходу солнца, но прежде свернули с дороги к реке. Им обоим это было нужно. Нужно было отмыться от следов их близости и от ароматов друг друга тоже. Для верности Хан растёр по запястьям две капли лавандового масла и только после сел в седло. По возвращении он сам привычно довёл свою лошадь до конюшен, отдал Минхо всю еду, которая осталась у них после этого дня и, коротко поблагодарив за прогулку, ушёл. И, возможно, их прощание было бы куда теплее, но рядом был старый конюх, так что Хан не говорил ничего лишнего и не стал задерживаться тоже.       Когда он ушёл, Минхо принялся за лошадей. Ли снял подпруги и сёдла, а после потянулся за щёткой. И всё это время Мартин не сводил с него глаз. Он злился, но поднять руку на Минхо не мог, понимая, что если молодой господин об этом прознает, то ему самому придётся несладко.       — Не забудь натаскать лошадям воды и убедись, что сено хорошо взбито, — выплюнул он. — Дармоед.       Мартин покинул конюшню, оставив на Ли всю оставшуюся работу, но впервые это не пугало и не раздражало.       Когда Минхо закончил, время уже было поздним. Пора было ложиться спать, но он всё равно вышел во двор, чтобы взглянуть на окна, ведущие в спальню молодого господина. Он видел, как там зажигаются свечи. Много свечей. Видел тени прислуги на плотных шторах. После силуэты исчезли – остался только свечной свет, но когда он уже собирался уходить, тени в покоях вновь шевельнулись. Дверь, ведущая в спальню, открылась, и на балконе показался Джисон. Одетый в белую ночную рубашку, достающую до самых щиколоток, он подошёл к перилам, прикоснулся ладонями к нагретому за день камню и посмотрел вниз. И когда он увидел Минхо, то улыбнулся светло и искренне. Так тепло, как улыбался только ему одному.       Он видел, как губы Ли расплываются в ответной улыбке. Как тот глубоко вдыхает ночной воздух в попытке уловить аромат лаванды и всех эфирных масел, которые перед сном втирали в кожу Хана.       — Сладких снов, молодой господин, — произнёс Минхо, а после одними губами произнёс: — Ханни.       Он хотел бы остаться здесь до самого утра: сидеть, оберегая сон молодого господина этого дома, – но сейчас это было для него непозволительной роскошью. Он рисковал, приходя сюда каждое утро, и рисковал сейчас, когда смотрел на Джисона влюблёнными глазами, окрылённый чувствами. И Хан ему ничего не ответил, опасаясь, что кто-нибудь мог их услышать. Он только жестом попросил Минхо подождать и скрылся из виду, а когда появился снова, в его руках был крохотный расшитый мешочек с засушенными веточками лаванды. Джисон бросил его вниз и, когда Хо поймал, вновь улыбнулся.       Той ночью они виделись в последний раз. Всю последующую неделю Хан был занят приёмами, которые устраивал его отец, обучением, подготовкой к грядущему празднеству. Он больше не выходил на балкон, засыпая как только его голова касалась подушки и просыпаясь от кошмаров посреди ночи, но исправно каждый вечер приносил Минхо еду. Каждый день Джисон надеялся, что сможет застать его в конюшнях, но он всегда приходил ещё до темноты. В это время Хо, загруженный работой, отсутствовал, так что ему ничего не оставалось, кроме как прятать свёртки под соломой и уходить.       Так продолжалось до субботы. Вечером, когда солнце уже садилось за горизонт, его родители отбыли из поместья, и Мартин, будучи хорошим извозчиком, знающим эти места, отправился с ними. Хан видел, как отъезжает карета, и время до наступления ночи провёл за чтением книг. Он дождался, пока в поместье погасят все свечи, а после накинул халат поверх тонкой ночной рубашки и неслышно вышел из своих покоев. Он прошёл через двор, минуя чашу фонтана, ступил на тропку и затерялся среди высоких деревьев. Джисон шёл неслышно, только в его руках, поскрипывая, качался фонарь.       Озираясь вокруг, Хан добрался до самых конюшен, до той их части, где не было ничего, кроме пустующих стойл и свежей соломы. В ту ночь он впервые увидел Минхо спящим. Увидел его изнеможённое, но всё ещё красивое лицо и длинные ресницы, подрагивающие во сне.       Джисон поставил фонарь на деревянную колоду, неслышно подошёл ближе и опустился на колени рядом с Ли. Он протянул руку и осторожно прикоснулся к его лицу, убирая со лба прядь тёмных волос.       — Хо, — тихо позвал Джисон.       Ли нахмурился. В последние дни погода стояла душная, и работать приходилось больше обычного. Мартин не давал ему ни минуты покоя, поэтому к вечеру Минхо с трудом мог держать ложку подрагивающими пальцами. Он засыпал как только появлялась такая возможность, но исправно просыпался с рассветом, чтобы снова оказаться под балконом Джисона, и пусть тот не выходил, ему хватало знания того, что его истинный там, за плотной шторой, в объятиях Морфея.       Так было до этой ночи. В руках Минхо сжимал расшитый мешочек. Тот помогал ему спать, не видя снов, окутывая знакомым ароматом. Ли и сейчас инстинктивно принюхивался, даже во сне выискивая знакомые нотки. Он открыл глаза, только когда Джисон снова позвал его по имени.       — Молодой господин? — вздрогнул Минхо и торопливо сел. — Почему ты здесь в столь позднее время? Что-то случилось?       Хо спрашивал, но Хан качнул головой и зажал его рот ладонью. Приподняв свою ночную рубашку, он перебрался на бёдра Ли под тихий шорох соломы и крепко обнял его за шею. Джисон зажмурился и прижался к нему всем телом, глубоко и жадно вдыхая аромат бергамота, смешанного с сухим запахом сена и нагретых досок.       — Я так скучал, — прошелестел он. — Так скучал...       Он нетерпеливо двинул бёдрами, заставляя Минхо задохнуться вздохом.       — Ханни, — шепнул Ли, прижимаясь губами к уху, прикусывая мочку.       Аромат лаванды забирался в лёгкие, расцветал. Он будил желание, граничащее с безумием, голодом, ведь он, Ли, тоже скучал. Скучал по разговорам и улыбке Хана. По его аромату, согревающему изнутри. По прикосновениям, вызывающим волну мурашек на коже. По весу его тела на собственном.       — Ты так пахнешь. Так ярко, — шептал он, сжимая ткань его ночной рубашки, сминая её, приподнимая в желании прикоснуться к обнажённой коже руками, огрубевшими за прошедшие годы.       Хан не мешал. Он прогибался, прижимался и скользил нестройными поцелуями по шее, а после потянулся к поясу грубых штанов. И его пальцы дрожали так же, как и тогда, на лесной поляне, и развязывал шнуровку он так же нетерпеливо, как и в тот день. Аромат бергамота, смешанный с приятной прохладой ночи, бил по сознанию, и тёплые ладони на бёдрах ощущались хорошо и настолько правильно, что с губ Джисона сорвался глухой стон. До этой встречи или, скорее, до той близости, которая между ними была, ему никогда настолько сильно не хотелось телесного тепла. Даже в разгар цикла. Тогда его тело просило чего-то такого, чего он ещё не знал. Это было всего лишь желание, навеянное природой, но сейчас... сейчас, когда Хан понял, каково это – быть со своим альфой, быть с человеком, которого любишь, оно стало осознанным и очень жгучим. И между бёдрами стало влажно.       Джисон подцепил пальцами рубаху Хо и потянул её вверх, обнажая тело. Он прижался к нему, накрыл губы поцелуем, и снова заёрзал.       — Ты позволишь... позволишь мне сделать всё самому? — прошептал Хан, чередуя слова с поцелуями. — Я хочу... хочу попробовать...       — Да... Я разрешаю, — голос Минхо звучал низко, гортанно.       Все его желания и мысли сконцентрировались вокруг животных инстинктов. Где-то глубоко внутри, на краю плавающего сознания, Ли знал, что это неправильно. Что в Джисоне его интересовало не только юное тело и влага, растекающаяся по бёдрам, пачкающая ткань его простых штанов. Минхо интересовала душа молодого господина, его хрупкое сердце, которое он обещал защищать. И всё же, несмотря на все высокопарные размышления, сейчас он не принадлежал себе. Альфа внутри него требовал своё. Альфа утопал в аромате лаванды.       — Я хочу ощутить тебя снова. Хочу стать с тобой одним целым...       Он так сказал, и Хан мелко вздрогнул в его руках от возбуждения, от собственной распалённой фантазии, от прикосновений к телу и торопливых голодных поцелуев. Он всё-таки справился со шнуровкой и прикоснулся к горячей налитой плоти. Как и в прошлую близость, он не смотрел вниз, но сжимал пальцы увереннее, чем тогда.       — Я хочу... — выдохнул Джисон, немного приподнимаясь.       Одной рукой он держался за плечо Хо, второй пытался помочь себе и направить в себя его плоть. Получилось не сразу. Хан ощущал, как член скользит меж ягодиц и как хватка на бёдрах становится крепче. Он хмурился, кусал губы и сбито дышал. Ему казалось, что в этот раз всё получится легко, но этого не случилось. Тянущее неприятное ощущение загоралось всякий раз, когда горячая головка давила на вход. Тогда с его губ срывался прерывистый вздох, он отстранялся, а после пробовал снова. В каком-то смысле ему было страшно. Он подсознательно боялся боли, но его тело жаждало этой близости, и аромат бергамота был густым и тяжёлым, и в какой-то момент Хан опустился ниже, застонав болезненно и вместе с тем как-то восторженно. Он ощущал, как Хо раскрывает его, как входит всё глубже, как тонкая боль слепит глаза и как низ живота при этом сводит в сладкой истоме. Его бёдра дрожали, и Джисон отчаянно цеплялся в плечи Ли. Медленно он опустился до самого конца и, сбито дыша, замер.       Его тело горело, и этот жар передавался Минхо. Ему тоже было больно. Молодой господин сжимал его плоть слишком сильно. Ли всегда казалось, что он ненавидит боль, но эта близость словно показала ему, что есть тонкая грань, где это чувство превращается в удовольствие.       — Хорошо. Внутри тебя так хорошо, — шумно дыша, произнёс Минхо.       Его руки скользнули ниже. Он сжал ягодицы Джисона и сам нетерпеливо двинул бёдрами. Было неудобно. Он не мог контролировать глубину и угол проникновения, но ему всё равно хотелось сделать это, чтобы ощутить знакомую дрожь. Чтобы прижаться губами к шее молодого господина, оставляя яркий лиловый след на его бледной коже.       Хан поморщился и дёрнул рукой в попытке прикрыть шею. С его губ сорвался жалобный и вместе с тем возмущённый стон. На нём нельзя было оставлять следы. Сейчас – точно нет. Даже вернувшись с конной прогулки, он, обнажённый, очень долго осматривал себя в зеркале в поисках кровоподтёков и ссадин или чего угодно другого, что могло бы натолкнуть прислугу на мысли о том, чем он занимался вне этого дома.       — Осторожно, — прошелестел Джисон, приподнимаясь, а после вновь опускаясь до самого конца. — Осторожно, Хо... пожалуйста...       Хан обнял его очень крепко, уткнулся носом в шею и задвигался сам – неумело и неторопливо тоже. И всё-таки то, что он делал, заставляло его срываться на стоны. Он глотал их, прятал в изгибе чужой шеи, всхлипывал, и его голос смешивался с трелью ночных птиц и цикад, прячущихся в высокой траве.       Минхо вздрогнул и прикрыл глаза. Его ладони скользнули выше, собирая ткань ночной рубашки. Ли гладил спину Джисона, сжимал его бока в особенно чувственные моменты и шумно вдыхал аромат лаванды и юного пота. Аромат молодого господина этого дома, двигающегося на его бёдрах, зовущего его по имени.       Минхо не хватило надолго. Он хотел бы дать Джисону чуть больше свободы, но альфе внутри него было мало. Он хотел ощутить, как плоть выскальзывает из горячего тела, как чувствительная головка скользит между ягодицами, и как Хан вновь сжимает его в тот самый момент, когда он входит одним глубоким толчком.       — Ханни, — шепнул Ли, мягко опрокидывая Джисона на примятую солому. — Ханни, — повторил он, делая первый медленный, чтобы после двинуться жёстче.       Тот отозвался протяжным стоном на прозвище, которое Минхо ему дал, и на движения внутри себя – откровенные, требовательные, распаляющие. Он закинул ногу на талию Хо, и ткань его ночной рубашки собралась гармошкой, обнажая бёдра. Хан снова просил ещё – движениями, голосом, телом, и его пальцы отчаянно комкали солому. Джисон делал это, потому что ему нужно было за что-то держаться. Он хотел бы за Хо, но тогда на плечах и спине альфы остались бы длинные красноватые полосы. Хан рисковал, придя сюда, и опасался, что эти следы после кто-то заметит. Он боялся даже собственных стонов, которые пытался глотать, но они всё равно вырывались наружу, так что в какой-то момент он притянул руку Минхо к своему лицу и обхватил губами огрубевшие пальцы – плотно, самозабвенно.       Прикосновение горячего языка заставило Минхо остановиться. В свете кованого фонаря Джисон казался ещё красивее. Желтоватый, этот свет отбрасывал глубокие тени на его лицо, дразня фантазию. Он ласкал его губы, и Ли тоже хотелось прикоснуться откровеннее к языку и нёбу, чтобы узнать грань дозволенного.       Минхо пошевелил пальцами, огладил язык. Он делал это до тех пор, пока горло Хана не начало сжиматься и там, внизу, не стало снова болезненно узко. Ли дал ему вдохнуть, вытаскивая пальцы до половины, чтобы после снова скользнуть ими в тёплую полость рта и сделать новый резкий толчок. И пусть это выглядело откровенно, даже развратно, но Хану нравилось. Он ощутил, как по телу прокатывается волна жара, как кожа покрывается мурашками, и между его бёдер стало настолько влажно, что каждое движение отзывалось тихим хлюпающим звуком. И когда Хо снова достал пальцами до горла, брови Джисона заломились и в уголках глаз собрались слёзы, но он не пытался оттолкнуть. Напротив, Хан старался поймать ритм и двигать головой навстречу. Он касался пальцев языком и посасывал их, как застывшую карамель или твёрдую вишнёвую косточку, и его дыхание становилось всё прерывистее и чаще, мышцы его живота дрожали и сокращались.       Минхо это чувствовал. Он сам был близок к финалу. Ли хотелось, чтобы Хан так же прикоснулся к его плоти, чтобы головка блестела от его вязковатой слюны, но смелости попросить его об этом ему так и не хватило.       Минхо вытащил пальцы, чтобы заменить их губами, отвлечь, пока влажная ладонь, скользнув меж их телами, сжала твёрдую плоть Джисона. Ли мягко провёл по всей длине, желая, чтобы молодой господин этого дома тоже смог ощутить каково это – когда к тебе прикасаются так откровенно, жадно.       Хану хватило нескольких движений и одного резко толчка, чтобы дёрнуться и захлебнуться собственным стоном. По его телу прошла крупная дрожь. Он выгнулся навстречу ласкающей руке и сначала попытался свести колени, а после вытянуться под Хо. Когда не получилось, ему осталось только вцепиться в солому и утонуть в собственных ощущениях – ярких, обжигающих, бесконтрольных. Он был совсем юным, и это было для него слишком и вместе с тем так хорошо. Настолько, что он не заметил того момента, как Ли вышел из него и как его семя испачкало бёдра, впиталось в ткань ночной рубашки.       Чтобы не придавить Хана, Ли завалился рядом с ним на спину. Его грудная клетка хаотично вздымалась, и к аромату бергамота примешался запах сырого каштана.       — Теперь ты будешь так по мне скучать? — слепо нашарив ладонь Джисона, Минхо сжал её и, повернув голову набок, устало улыбнулся.       Впрочем, Хан этого не видел. Он лежал с закрытыми глазами, его ноги всё ещё были разведены, а рубашка – собрана на талии. Джисон пытался отдышаться, и только его пальцы слабо шевелились, поглаживая чужую ладонь.       — Разве тебе не понравилось? — прошелестел он и повернул голову в сторону Хо, глаза которого в тусклом свете масляного фонаря казались почти такими же тёмными, как и его собственные.       — Это было одно из самых лучших ощущений, которые я когда-либо испытывал.       Минхо не стал говорить, что эта близость была самой лучшей, несмотря на то, что о случившемся за пределами дома он вспоминал с трепетом. Быть с кем-то настолько близко и откровенно, быть там, внутри, было ни с чем не сравнимое чувство, и всё же самым желанным и тёплым воспоминанием для него был день, когда он увидел молодого господина там, за каменными перилами балкона. Это было начало их истории. Это был день, когда его сердце начало биться быстрее.       — Быть с тобой... в тебе... если бы я мог, я бы хотел остаться в моменте, когда твоё тело начинает дрожать. В том моменте, где ты сжимаешь меня особенно сильно, и твой взгляд, твои губы говорят мне о том, что тебе действительно хорошо рядом со мной.       Хо хотел сказать ещё что-то, но Хан приложил ладонь к его губам. Он едва заметно качнул головой, подобрался ближе и уткнулся в грудь Минхо. Подобные слова Джисона смущали. И пусть совсем недавно он ещё стонал и отдавался, пусть совсем недавно он занимался с Хо любовью, но говорить об этом ему было всё ещё неловко. Разводить ноги – неловко. И прикасаться к Ли там, ниже пояса, тоже. И всё же он это делал, потому что им обоим было хорошо. Потому что так они могли любить друг друга не только словами, но и телом.       — Я рад, что... тебе понравилось быть со мной, — скомканно прошелестел Джисон, аккуратно обнимая Минхо.       — Я никогда прежде не был с кем-либо, — честно признался Минхо. В тех домах, где он бывал, ему было не до любовных утех. В то время его волновала еда и возможность выжить. — Но мне кажется, что даже если бы я с кем-то и был так же близок, как с тобой, то наша встреча перечеркнула бы те воспоминания. Потому что то, что я ощущаю, просто прикасаясь к тебе, нельзя описать словами.       Нехотя Ли пошевелился. Он сделал это, чтобы поправить ночную рубашку молодого господина и прикрыть его бёдра.       — Нужно будет стереть с тебя мой запах, — в его голосе проскользнуло сожаление. Если бы он только мог, он бы ни за что не позволил Джисону избавляться от его аромата.       — Да, знаю, — отозвался Хан, но делать этого и тем более уходить ему не хотелось. И всё же он знал и то, что в дом ему нужно вернуться не позже рассвета, потому что когда начнут подавать завтрак, его обязательно хватятся. Спасало только то, что во время отъезда родителей Джисон всегда завтракал позже положенного. — Я всё сделаю, когда вернусь. Но сейчас... сейчас я хочу побыть здесь, рядом с тобой. Мы не виделись так долго. Мне тебя не хватало.       — До рассвета ещё есть время. Мы можем побыть вдвоём, — согласился Минхо.       Он не хотел отпускать Джисона, но тот был молодым господином этого дома. Нежным цветком, который хотелось уберечь от всей грязи этого мира. И пусть в конюшне было чисто, но Ли считал, что Хану здесь не место.       — Скажи, если бы всё было по-другому, — начал он, прижимая Джисона к себе ближе, будто опасаясь, что тот может встать и уйти, — если бы нам позволили быть вместе, и мои родители не обанкротились, каким ты представлял бы наш дом? Дом, в котором мы оба могли бы быть счастливы.       Хан тихо вздохнул. Говорить об этом ему не хотелось. Он любил читать и мечтать тоже, часто представлял, как уезжает куда-то очень далеко, путешествует по стране, находит нечто интересное и новое. Его мечты и фантазии были безобидными в отличие от этой беседы, которая в итоге могла причинить боль. Не сейчас, но позже, если ему не удастся добиться благосклонности отца. И всё же Хан не хотел портить момент.       — По традиции, если бы мы обвенчались, ты должен был бы забрать меня в свой дом, так что место, где ты родился и вырос, и стало бы моим новым домом, — просто ответил он и пошевелился, пытаясь устроиться удобнее. — Но если представить, что у нас было бы своё собственное место, то я хотел бы, чтобы дом был не очень большим. Чтобы зимой в комнатах было тепло, а летом – приятно прохладно. Хотел бы, чтобы там было много света, хороших книг и вещиц, которые мы бы привозили из других городов. И чтобы обязательно был сад и небольшой пруд с чистой водой. Я хотел бы запустить туда черепах. Ты когда-нибудь видел черепаху? Мне кажется, это было бы интересно.       — Нет, — Минхо качнул головой. — В нашем пруду были только рыбы.       Губы Ли дрогнули. Под закрытыми веками так некстати появился пруд с плавающими на воде кувшинками. Летом он часто сидел на краю деревянного моста и мочил в прохладной воде ноги. Он помнил, как плескалась рыба, и какими противными ему казались лягушачьи песни. Минхо скучал по своему дому, но вслух об этом говорить не стал, потому что сам просил Джисона рассказать о месте где они могли бы быть счастливы.       — Но я бы с радостью посмотрел. К тому же я хотел бы прикормить диких уток. И тогда пруд бы не тонул в ряске. — Ли сделал глубокий вдох и медленный выдох, а после продолжил: — А как насчёт качелей? В нашем саду обязательно было бы большое дерево. Старый дуб, на одной из веток которого мы могли бы повесить качели. И тогда ты бы качался на них и читал свои сказки.       — Да, мне нравится, — тихо отозвался Джисон. Он больше не вздрагивал, и его дыхание было ровным. Хан только прижимался, грелся и рассеянно водил пальцами по спине Минхо. И в этот момент ему было как никогда хорошо и спокойно тоже. В этот момент под его закрытыми веками расцветали картины всего того, что говорил Ли. — И дуб, и утки. Мне нравится всё, о чём ты говоришь. И ещё я хотел бы, чтобы в нашем доме звучала красивая музыка. Чтобы вечерами ты садился за рояль и играл, а я был бы рядом, заваривал тебе чай и говорил, какие из булочек получились особенно хорошо. Я был бы очень счастлив.       Хан тихо вздохнул, а после посмотрел вверх в неосознанной попытке увидеть лицо молодого господина из семьи Ли.       — Хо, — тихо позвал он, — обещай, что никогда меня не оставишь...       Это была, казалось бы, простая просьба. Минхо ничего не стоило ответить так, как Джисон того желал. Он уже лгал, глядя ему в глаза, в тщетной попытке скрыть то, что причиняло молодому господину боль. Хан был его омегой, и Ли знал, что никогда не сможет быть с кем-то другим. Их судьбы были предрешены, связаны одной красной нитью. Это была истина, которую не мог отрицать даже он, но ответить согласием Минхо всё же не был способен. И это осознание ломало его изнутри.       Он взглянул на Джисона, и в его глазах отразилось сожаление и вся боль этого мира. Боль ребёнка, которого бросили на произвол судьбы. Боль человека, который наконец-то отыскал свой луч света, но знал, что может потерять его в любой момент.       — Я постараюсь. И если что-то случится, если меня захотят продать или мне придётся уйти, я вернусь к тебе. Через день, месяц или даже год. Я буду искать тебя, пока бьётся моё сердце.       — Нет! — торопливо выдохнул Джисон, выпутываясь из объятий и приподнимаясь на локте. — Нет... — повторил он.       Его лицо в тот момент исказилось, и это было не то сожаление с толикой плохо скрытой боли, которое он испытывал раньше. Это был страх – абсолютный, ничем не прикрытый. Страх расставания, бьющий по сознанию страх потери. Хан знал, что вытерпел бы неделю или даже месяц, но если бы счёт пошёл на годы, он бы предпочёл не жить вовсе. И дело было далеко не в слабости его натуры, а в знании, что даже если матушка побережёт его ещё какое-то время, то после смирится с необходимостью отпустить и всё-таки выдаст замуж. И ему пришлось бы либо подчиниться, чтобы не навлечь позор на головы своей семьи, либо лишить себя жизни.       — Если ты уйдёшь, меня отдадут другому, понимаешь? — сбивчиво произнёс Хан, ощущая, как голос начинает дрожать. — И кто-то другой будет прикасаться ко мне так же, как ты сейчас. И как бы ни было противно, мне придётся это терпеть. — Джисон ощущал, как в глазах начинает щипать, и, чтобы сдержаться, вновь крепко сжал в пальцах солому. — Если ты не можешь пообещать мне остаться, тогда я пообещаю тебе никогда тебя не отпускать. Ты принадлежишь мне. Ты мой альфа. И ты останешься здесь, со мной, чего бы мне это ни стоило.       Глаза Джисона застилали слёзы, но и решимость тоже. Он очень боялся и вместе с тем злился. И это было по-своему опасное сочетание – не для Минхо, конечно, но если бы ему на глаза попался старый конюх, то, вероятно, Хан придумал бы, как вышвырнуть его из поместья, несмотря на долгие годы службы.       — Не надо. Пожалуйста, не плачь, — тихо на грани слышимости прошептал Минхо.       Он приподнялся следом, чтобы прижать ладонь к щеке омеги, чтобы накрыть его руку своей.       — Меня отдали, когда мне было тринадцать. Отдали в дом, где обо мне должны были заботиться. Мать передала мне то, что смогла уберечь от отца. Фамильные драгоценности, на которые меня можно было содержать некоторое время.       Минхо говорил то, что уже рассказывал, но сейчас в его словах было больше подробностей. Больше той горькой правды, которую Ли не хотел принимать.       — Но меня продали спустя полгода, как скот. Я сменил много знатных семей. Множество людей втаптывали меня в грязь. Все они распоряжались моей жизнью, как хотели. Словно я не был человеком. И то, что я попал в дом семьи Хан, твоей семьи, это большая удача.       Минхо говорил, подаваясь вперёд, чтобы коснуться своими губами губ Джисона, отвлечь его и стереть выступившие слёзы.       — Я опасаюсь, что мог истратить всю свою удачу, но я всё равно постараюсь задержаться. Я хорошо работаю. Что бы ни говорил Мартин и как бы он ни бил меня, я всё выдержу. И если на небе есть хоть кто-то, я молю его не разлучать нас с тобой никогда, потому что без тебя мне не жить.       Хан судорожно всхлипнул, протянул руки к Хо, перебрался на его бёдра и обнял. Он спрятал лицо в изгибе его шеи и прижался всем телом. Сейчас Джисон не хотел близости – он прятался. Прятался от собственных страхов и тяжёлых мыслей, от слов Минхо, от судьбы, которая обошлась так жестоко. Он не знал, что их ждёт, и от этого было ещё паршивее, и если бы где-то в этом городе жил бы какой-нибудь предсказатель, Джисон заплатил бы золотом за то, чтобы узнать будущее.       — Ещё неделя, — прошелестел он, — неделя, слышишь? Я обязательно справлюсь. Тебя больше никто не продаст и никто не ударит. Я защищу тебя в этот раз, чтобы всю оставшуюся жизнь ты смог защищать меня.       — Я буду ждать, — обняв Джисона бережно, но крепко, Хо улыбнулся.       Молодой господин не видел, какой печальной была эта улыбка. Как в ней читалось сожаление по утраченному. По дому, которого у него больше нет. По семье, которая его бросила. По несправедливости этого мира, который свёл их с Ханом вместе, взвалив на хрупкие плечи омеги непосильную для него ношу. Ли улыбался, ощущая, как в действительности устал.       — Я верю тебе. Защити меня, Ханни, чтобы после я смог защищать тебя. В каждой из наших жизней.       — Обещаю, — шепнул тот и на миг его объятия стали крепче.       Несколько долгих минут Хан ещё прижимался, прятался, после всё-таки пошевелился и отстранился. Он оглянулся вокруг так, словно забыл, что уже ночь, а после вновь сосредоточился на лице Минхо. Джисон прикоснулся к его щеке, мягко огладил и слегка надавил на плечи, заставляя лечь. Он и сам лёг рядом, устраиваясь под боком.       — Поспи, — тихо произнёс Хан. — Завтра не нужно вставать очень рано. Ни моих родителей, ни Мартина в поместье не будет. Они не вернутся до вторника. Один я на воскресную службу не езжу, так что ты можешь отдохнуть. А когда проснёшься, приходи во двор. Я буду ждать тебя там.       — Ещё немного, — попросил Минхо, цепляясь за время, которое, несмотря на усталость, он не хотел тратить на сон. — Мы не виделись неделю. Дай мне надышаться тобой.       Слова Джисона звучали как услада для ушей. Ли не помнил, когда в последний раз просыпался не с рассветом. Наверное, целую жизнь назад. Он знал, что если сейчас закроет глаза, то пригретый молодым господином, обласканный его ароматом уснёт очень быстро. Но Ли боялся, что если сделает это, то проснётся один, и всё, что было этой ночью, окажется всего лишь сном.       — Совсем немного. Всего пару вздохов.       — Не волнуйся, — отозвался Хан, прикасаясь к тёмным прядям волос в ненавязчивой попытке успокоить. — Я никуда не уйду. Я побуду рядом с тобой, пока ты не уснёшь, а может, задержусь и того дольше. После мне придётся тебя оставить, но совсем ненадолго. Через несколько часов мы встретимся снова, и у нас будет два дня, чтобы провести их вместе.       — Я люблю тебя, — шепнул Минхо, сдаваясь и закрывая глаза.       Он сделал глубокий вдох и медленный выдох. И в свете жёлтого фонаря его ресницы казались ещё длиннее. Они отбрасывали тени на его юное, усталое лицо, на острые черты и выразительные кукольные губы, на которых сейчас блуждала едва заметная улыбка.